Валашская роза

Книга вторая. Путь Фатиха.

***

— В Эдирне я сражаюсь с тенями. Отражения на стене, достопочтенный Махмуд-паша, отвлекают мое внимание от главного, — с горечью сказал Мехмед, бросая короткий взгляд на кавалькаду за своей спиной. Немногочисленная, но преданная свита молодого султана все дальше и дальше удалялась от ненавистной столицы; здесь, на свободе, воздух был по-весеннему прозрачен и чист. Набухшие, полураспустившиеся почки каштанов казались бронзовыми на фоне бледных дождевых облаков, сквозь которые процеживался робкий солнечный свет. Скромные кафтаны верховых выделялись темными пятнами на фоне мощеной римской дороги. — Весьма изящно звать партию Халиля-паши «тенями на стене». Ведь если мы проиграем или дадим слабину, эти тени растопчут нас без всякой жалости, — отозвался бывший ромей, обращая твердый взор к нахмурившемуся султану. Их триумфальный февральский въезд в Эдирне не у всех вызвал приступ искренней радости, хотя собравшаяся на улице толпа ликовала. Но то были всё больше простые жители Эдирне, для которых приезд здорового, сильного, энергичного, а главное, совершеннолетнего наследника означал лишь одно: в империи Османов еще долго не будет династических распрей и их извечных спутников — гражданских войн. — Вы не почувствуете себя в безопасности, Повелитель, пока жив этот ребенок, которого все недовольные вашей политикой смогут использовать в собственных корыстных интересах, — тон Махмуда-паши остался ровным и учтивым, но ясно давал понять, что старинная знать не слишком счастлива от его воцарения, и что партия Халиля и остальных обойденных молодым султаном бывших царедворцев по прежнему очень сильна. — Этот ребенок — полугодовалый шехзаде Ахмед. И он — мой брат. А посему закончим на этом, — отрезал Мехмед, в глубине души с неохотой признавая, что искушенный в придворных интригах Махмуд-паша как никогда прав. Дорога пошла под уклон. Сопровождающий Мехмеда Кючук-бей сделал знак державшемуся около своего юного господина Хуршиду и решительно устремился вперед, намереваясь возглавить кавалькаду. — Коран говорит, что казнь принца предпочтительнее потери провинции. Впрочем, как вам будет угодно, Повелитель. Тем более, что наш друг уже успел припугнуть Халиля свидетельствами о его… весьма недвусмысленных взаимоотношениях с венецианцами и генуэзцами, — Махмуд-паша одобрительно фыркнул и обратил лицо к Шихабеддину, о чем-то вдохновенно беседующему с Раду. Мехмед втайне улыбнулся, потому что взгляд белокурого юноши как и раньше был прикован только к нему одному. То был особый, нежный и трепетный взгляд, выдававший влюбленного, для которого любовь и преданное служение объекту всех его помыслов было смыслом и главным богатством жизни. — Ваш юный друг слишком красив, — Махмуд-паша вздохнул, отвел глаза в сторону и смущенно добавил, дуя на озябшие пальцы: — Иногда я сильно жалею, что Всевышний не создал его девушкой. Дорога спускалась все ниже и ниже. Теперь путь конников пролегал сквозь редкий пролесок, переходящий в густой сосновый лес. За влажными от выпавшего накануне дождя величественными деревьями скрывалась цель их путешествия — загородный дом Махмуда-паши, где молодой султан и его окружение намеревались уединиться, выработать план дальнейших действий, а заодно — развлечь себя охотой. — Его брат приезжает, — поспешил сказать Мехмед, ревниво уводя собеседника подальше от зыбучих песков восхищения. Заметив, что его советник выпрямился в седле и весь обратился в слух, он процитировал по памяти строки из послания валашского Господаря: Мой брат и друг! Позволь мне явиться в Эдирне, дабы лично засвидетельствовать тебе свое глубочайшее почтение. Надеюсь, ты сочтешь сей жест залогом моих добрых намерений и подтвердишь мои полномочия*. — Рад, что Валахия не станет головной болью, — Махмуд-паша удовлетворенно кивнул. — Для осуществления намеченных нами свершений потребуются верные союзники. Задуманное ими касалось дальнейшего расширения границ империи. Смелый взор нового султана и неотделимого от него окружения устремился к величайшей жемчужине на берегу Босфора, где сходились богатые торговые пути, одинаково принадлежащей Востоку и Западу. «Град Константина неприступен, — еще в Манисе предостерегал Заганос-паша. — Стрелы его защитников затмят собой солнце». Впрочем, тогда при разговоре присутствовал Раду, который с присущей ему мягкой вежливостью, но не без легкой, почти неприметной и оттого не обидной иронии заметил, что войско их молодого повелителя сможет сражаться в тени. — Не думаю, что Влад поспешит к нам в союзники, хотя мой отец (как поговаривают, ослепленный любовью) некогда подарил ему престол Валахии, — Мехмед покачал головой, вспомнив хмурого отрока и его извечное: «Проклятые турки лишили меня родины и свободы». — В детстве мы не слишком ладили. Он может сколько угодно называть меня братом и другом, но это ничего не значит… Прекрасный дом, Махмуд-паша! Дом, показавшийся из-за сосен, представлял собой столичный дворец в миниатюре. Изящные пропорции его белоснежных, украшенных цветными глазурованными плитками строений гармонично сочетались друг с другом; высокие витые колоны увенчивались резными капителями; парадный вход за крепкими воротами по прихотливой воле строителей был непривычно развернут в сторону подъездной дороги**. За домом был сад, где на голых ветвях уже появились первые робкие листочки, предвещавшие скорое буйное цветение. — У него странное, но невероятно романтичное название — Перекресток Двух Лун. Люди верят, что предшественник вашего отца, султан Мехмед Челеби*** выстроил его для одной из наложниц, когда завоевал Эдирне, — пояснил Махмуд-паша, направляя коня к широким ступеням. Там усталых и продрогших на сыром воздухе конников уже дожидались немногословные и предупредительные челядины. Среди их почтительных лиц Мехмед не без удивления узнал тонкий профиль и черные глаза юноши, который при приближении въехавшей во двор кавалькады поторопился укрыться за спинами молчаливых товарищей. То был пригожий и гибкий Седиф — бывший наложник султана Мурада, некогда развлекавший гостей своим безумным танцем с факелами. Догадавшись, что его тайный маневр не остался незамеченным для хозяина, и мало того, вызвал его глубокое неудовольствие и явное удивление, он в конце концов вышел вперед и с заученной учтивостью склонился перед только что спешившимся Шихабеддином. — Тогда, зимой, Седиф дерзнул быть с вами непочтительным, мой Повелитель? — тревожно спросил Махмуд-паша, который взялся лично сопроводить молодого султана в приготовленные для него покои. Перекресток Двух Лун только снаружи выглядел небольшим; внутри он оказался поистине огромен. В просторной анфиладе его залов и комнат, с изяществом украшенных коврами тонкой работы и обставленных парчовыми диванами и великолепной резной мебелью, могло разместиться гораздо большее общество, чем то, что прибыло сегодня из Эдирне. — Нет, отчего же. Седиф был весьма почтителен, — отмахнулся Мехмед, чьи мысли и сердце занимал совсем не пылкий черноглазый танцор. В столице им с Раду редко удавалось провести время в желанном уединении; там для обоих оно было насыщено до предела. Мехмед по заведенной еще в Манисе привычке первым делом с головой погрузился в весьма запущенные в прошлое царствование дела канцелярского архива и опустевшей казны. Его прекрасный юный возлюбленный посвятил свой досуг тренировочным боям и углубленному изучению точных наук, литературы и языков под руководством выписанных из франкских земель наставников. — Мой султан решил сделать из меня философа? — с лукавой улыбкой вопрошал Раду, когда Мехмед, оставив пыльные свитки, заходил проверить, как продвигаются занятия, а на самом деле — насладиться его чистой сверкающей красотой. Все, на что они решались под бдительным оком очередного ученого франка, были долгие взгляды и осторожное соприкосновение ладоней. Обычный незамысловатый жест, но для них двоих он значил слишком много и у обоих вызывал одинаковое сердечное волнение. — Не философа. Своего визиря, — обычно отвечал Мехмед, мечтая позволить себе большее, когда на часах у дверей его покоев встанут верные Хуршид и Кючук-бей. Подобное случалось нечасто. Потому совместная поездка в загородный дом Махмуда-паши стала глотком свежего воздуха. Здесь не было издревле установленных правил и церемониалов (и докучливых глаз), сопровождающих любой шаг молодого правителя, что несказанно радовало Мехмеда, который с улыбкой оглядел отведенную ему комнату и наконец-то свободно вздохнул. — Счастлив, что вам нравится в моем доме, — Махмуд-паша тоже позволил себе улыбку. — Посмотрите: прямо за покоями есть купальня, созданная по примеру лучших образцов моей родины. Если пожелаете, то после ужина слуги наполнят бассейн горячей водою. А сейчас, — продемонстрировав восхищенному Мехмеду все прелести прекрасно обустроенного банного чертога, Махмуд-паша почтительно склонил голову, — позвольте мне покинуть вас, мой Повелитель, дабы самолично проследить за приготовлениями к вечернему пиру. Мехмед задумчиво кивнул. Получив дозволение, Махмуд-паша поспешил откланяться и покинуть комнату. После его ухода молодой султан еще раз осмотрел уютные покои, выдержанные в теплых нежно-золотистых тонах, низкую кроватью под шелковым балдахином, улыбнулся своим потаенным мыслям и велел над чем-то раздумывающему Кючук-бею помочь ему переодеться к предстоящему торжеству.

***

Тщательными стараниями Махмуда-паши пир был устроен со всей пышностью, возможной в загородном жилище. Просторный пиршественный зал с высокими сводами сверкал огнями сотен светильников; нарядные гости либо сидели, либо полулежали на пестрых шелковых подушках. После того, как общество насытилось, а усердные слуги обнесли всех присутствующих жидкой халвой и щербетами, наступило время милым мужскому сердцу свободным разговорам. Кто-то толковал о новой конской сбруе; кто-то — об охотничьих трофеях; кто-то предавался воспоминаниям о красотах и ласках оставшейся в Манисе возлюбленной; кто-то (как радушный хозяин торжества) углубился в тему выигранных и проигранных сражений. Подобно многим опытным воинам, Махмуд-паша любил рассуждать о ратном деле, и подобно им же вцеплялся в нить беседы, не желая отдавать другим возможность поговорить. Но рассказы его были познавательны и интересны, ибо он не просто восхвалял победителей, а со всей тщательностью пытался разобраться в ошибках и просчетах побежденных. — Любезный Махмуд-паша! — позвал его Шихабеддин, которому быстро наскучило слушать о тактике и удачных стратегиях. — Не пора ли, мой друг, развлечь нас музыкой и танцами? У вас есть один юноша. Седиф, кажется, — продолжал Шихабеддин, довольный тем, что ему удалось отвлечь хозяина от любимого им бряцанья оружия. — Говорят, что он отменно танцует с факелами. Быть может, сей молодой человек не откажется явить свое искусство нашему взору? — Танец с факелами? Никогда такого не видел. Наверное, это будет замечательно, — в криках общего одобрения, охватившего пиршественный зал, сидевший около Мехмеда Раду повернул к возлюбленному голову. Его щеки горели, глаза и волосы ослепительно блестели в свете ламп, делая его одухотворенный облик оторванным от реальности и совершенно неземным. — Самое замечательное — это смотреть в твои глаза, мой бесценный, — восхищенно шепнул Мехмед, незаметно поглаживая тонкую ладонь, спокойно лежащую на пестром ковре. Их пальцы соприкоснулись, дрогнули и сплелись под странное и пока еще нестройное пение ребаба и цимбал, сопровождающее начало танца Седифа, которого слугам с трудом, но наконец-то удалось отыскать. Выслушав мягкие порицания Махмуда-паши, бывший наложник султана кивнул, сбросил любимый красный кафтан и покорно встал в центр мгновенно образовавшегося круга. — Самое замечательное — это целовать и ласкать тебя, Солнце мира, — тихо ответил Раду, пряча счастливые глаза. Их руки все еще были сплетены. Меж тем, аккомпанировать Седифу взялись Шахабеддин-паша и один из гостей, который попросил принести из своей комнаты цимбалы****. Пригожий танцор удивленно посмотрел на диковинный музыкальный инструмент, но ничего не сказал. — Ты придешь ко мне сегодня ночью? — спросил Мехмед при первых звуках слаженной мелодии, в которой тон задавали бубен, взятый лично Махмудом-пашой, и ребаб в руках Шихабеддина. Ответное "да" потонуло в сплетении постепенно нарастающего тревожного ритма и шипении огня. Седиф замер и медленно развел факелы в стороны, выдерживая эффектную паузу. Зрители примолкли; факелы вдруг полыхнули алым и снова сошлись; последовал выразительный взмах гибких рук и высокий прыжок, дающий начало огненному безумию. — Танцор волнуется, — заметил Раду, глядя, как наложник покойного Мурада куражится в центре круга, на потеху собравшихся вращая сначала факелами, а затем — зажженными шелковыми платами над своей головой. — Он хороший танцовщик. Но сегодня он будто танцует в последний раз в своей жизни, — пояснил Раду после паузы. Помолчав, он вдруг улыбнулся и добавил, уже не пряча сияющих глаз: — Что скажешь, Солнце мира, если я прямо сейчас, пока все заняты танцем, незаметно уйду в твою комнату и буду ждать тебя там? — Что люблю тебя больше всего на свете, мое сердце, — прошептал Мехмед, провожая поднявшегося на ноги возлюбленного страстным, загоревшимся взором. Наступающая ночь принадлежала им двоим. И никому из них не было дела до выходок безумного мальчишки, который в сегодняшнем танце словно решил превзойти себя самого. Седиф в самом деле сгорал и безумствовал; его движения, сначала изысканные, легкие и гармоничные, неожиданно стали резкими и вызывающе-откровенными. Шух! — горящие факелы упали в медный таз; черноглазый мальчишка сверкнул очами, по-кошачьи изогнулся и дернул вверх белоснежную рубаху, которую тут же поджег под молчаливое удивление собравшихся зрителей. Светлая ткань вспыхнула и загорелась в наступившей тишине. Даже музыканты перестали играть, раздосадованные странным выпадом Седифа. Тот блеснул ровными зубами, бросил остатки догорающей материи к ногам опешившего Мехмеда и довершил поразившее его безумие совсем уже возмутительным кувырком вперед со стойки на руках. — Не пойму, что на него нашло, — сказал Махмуд-паша своему султану, который с облегчением дождался окончания этого дикого танца и поднялся, намереваясь уйти. — Надеюсь, он не оскорбил вас, мой Повелитель? — продолжил советник с тревогой. — Раньше Седиф никогда так сильно не увлекался происходящим, чтобы перейти последнюю черту. — Однако мальчик очень страстный. Видели этот отблеск пламени в его глазах? Подобные ему легко увлекаются и никогда не думают о последствиях, — задумчиво произнес стоявший рядом Шихабеддин, с интересом разглядывая полуобнаженного танцора, который покидал пиршественный зал, с трудом переставляя ноги, будто погасшее пламя отняло у него саму жизнь. — Веселитесь без меня, друзья. Мне еще нужно разобрать некоторые бумаги, — подытожил Мехмед, спеша проститься с гостями и отправиться навстречу тому счастью, что несомненно ждало его в уединенных покоях Перекрестка Двух Лун.

***

Комната встретила его светом бронзовых светильников, а еще — пустотой и тишиной. Ни у дверей, ни внутри не было неизменного Кючук-бея. Что ж… Должно быть, верный страж просто решил на время оставить службу и нашел уединение на кухне в компании безрадостных воспоминаний о погибшей русинке и чаши запретного красного вина. Но хуже всего было то, что в золотистом покое не оказалось никаких признаков прекрасного юного возлюбленного. Подумав со вздохом, что Раду скорее всего задержали какие-то неотложные дела, Мехмед сбросил обувь и шитое золотом верхнее одеяние, и босиком ступил в банный чертог, где все было устроено для радостей купания и отдохновения. Махмуд-паша ни в чем не солгал, когда утверждал, что купальня создана по примеру лучших образцов его родины. Как и стены, пол был выложен коричневыми плитами и украшен великолепной мозаикой. Сама ванна — расположенный в центре просторный полукруглый бассейн, на широком бортике которого стояли блюда со сладостями и сосуд с гранатовым соком, — стараниями слуг уже была наполнена прозрачной, словно слеза, и в меру горячей водой. Мехмед едва успел скинуть через голову рубашку и потянуть завязку шальвар, как тонкие руки с ласковой нежностью коснулись его обнаженных плеч, и самый любимый на свете голос произнес: — Позволь помочь тебе, Солнце мира. — Иди ко мне, мое сердце, — давно сдерживаемые чувства в единый миг превратились в горячее возбуждение: Мехмед повернулся, обнял Раду за пояс, и не медля более ни секунды приник своими губами к его приоткрытым в улыбке губам. После бесконечных ночей вдали друг от друга поцелуй и последовавшие за ним объятия и прикосновения стали подлинным взаимным наваждением. Задыхаясь и вздрагивая, Мехмед шептал слова любви, прижавшись лицом и губами к изящной белоснежной шее. Раду уже успел вымыться и переодеться в свободную рубашку и тонкие шальвары, но в безудержном мареве все нарастающего желания Мехмеду вдруг показалось, что он совсем обнажен. — Где ты был, мой хороший? — спросил Мехмед, всеми силами пытаясь взять под контроль инстинкты собственного тела, которое ныло от стремления отбросить нежность и прямо сейчас рвануться вперед, чтобы наконец-то любить и обладать. — Ждал тебя здесь, Солнце мира, — шепнул Раду, снова целуя — глубоко и несдержанно, и увлекая его на мраморные плиты пола. Тщательно выстроенный контроль был разбит; тела пылали, одежда обоих — сорвана чувственным порывом и отброшена в сторону. Мехмед вжал застонавшего юношу в пол, быстро провел губами по его плечам и груди; снова поднялся, приник теснее, и… — Что ты? — спросил Раду, с тревогой наблюдая, как возлюбленный отстраняется и кладет ладонь на его бедро. … вдруг вспомнил, какую боль обычно нес Раду первый момент их слияния. Именно ту, которую сам Мехмед не единожды испытал в его осторожных объятиях. — Перевернись, мой бесценный, — попросил Мехмед, мягко и ласково поглаживая стройные бедра. Нет, сегодня боли не будет. Только любовь, страсть и ничем не омрачаемое наслаждение. — Пожалуйста, доверься мне. — Я всецело доверяю тебе, мое Солнце, — ответил Раду, с изящной легкостью переворачиваясь на живот. Тонкие, но выразительные и блестящие от пота мускулы его спины дрогнули под поцелуями Мехмеда. Тот не спешил: теперь, когда телесный голод вновь подчинился диктату любви, он медленно скользил ладонями, языком и губами по нежной коже, по выступающим бусинкам позвонков, по напрягшейся пояснице, по ложбинке между ягодиц, пока не коснулся самого потаенного. — Ты... — голос Раду сорвался на стон. Больше он не смог произнести ни единого связного слова. Только захлебнулся собственным криком, когда через некоторое время Мехмед оставил откровенные проникающие ласки и привлек его спиной к своей груди. — Наконец-то я чувствую тебя, мой Серебряный принц, — шептал Мехмед в белокурые волосы, в самом деле остро ощущая возлюбленного в том месте, где их разгоряченные страстью тела снова и снова соединялись в единое целое. Вскоре Раду содрогнулся, точно пронзенный молнией, и повернул к Мехмеду голову, ища поцелуя. Внутри него тоже все вздрогнуло и сократилось. Мехмед склонился к его губам, чувствуя, как начавшийся экстаз возлюбленного отзывается в его собственном теле ответной сладостной дрожью и освободительным взрывом. Но даже потом, вместе со слезами и криком растратив стремительно выплеснувшееся желание, он лишь ближе прижался к утихающему Раду, шепнул: «Я так сильно люблю тебя, мой хороший» и что есть сил притянул его к себе. Так они и замерли на долгое время, слушая биение успокаивающихся сердец и тихий плеск остывающей воды. Много позже, когда телесная суть окончательно пошла на убыль, Мехмед поднялся и заботливо переместил наполненное сладостями блюдо и сосуд с питьем поближе к Раду, который отбросил назад окончательно спутавшиеся волосы и снова перевернулся на живот. — Ведомо ли тебе, что день ото дня ты становишься все прекраснее, мое сердце? — шепнул Мехмед, с восторгом единоличного обладания любуясь гармонией его движений. Раду расцветал; его красота, все еще бывшая пышным цветением юности, постепенно приобретала законченную форму. — Знаешь, — прибавил он с некоторым, неожиданным для него самого смущением, — я даже немного ревную к тем, кто тоже это замечает. — К кому, Солнце мира? — с тихим радостным смехом спросил Раду, принимая из его рук наполненный гранатовым соком кубок. — К моим важным франкским наставникам? Но те лишь заняты моим обучением. Или… «Или» прозвучало под оглушительный хлопок двери. Кто-то в черном ворвался к укрывшимся в спокойствии банного чертога влюбленным, как ураган, и подобно ему всей своей мощью обрушился на тонкую руку. Спокойствию, счастью, восторгам, страстям и гармонии наступил конец.