Валашская роза

«Согласно народному поверью, Денеб аль-ассад* считается предвестницей несчастья…»

Весной следующего года, едва зазвенела капель и полностью открылись дороги, султан Мехмед Фатих и его свита снова двинулись к Граду Константина. Выезд был огромен: не успевшие еще просохнуть весенние лужи по обеим сторонам дороги отражали довольно молодые, но уверенные лица многочисленных сановников и сопровождавшие их повозки и брички с писцами, гаремами, евнухами, сундуками, шатрами и домашней челядью. Замыкали колонну пешие слуги низкого ранга и необходимые при подобном путешествии конные телохранители и мастеровые. Ехали шумно, громко смеясь и передавая друг другу недавно доставленную гонцом радостную весть о подавлении восстания на границах Карамана. [1] — Отец был очень опечален, что не имел возможности лично навести порядок в собственной провинции и сложить победу к ногам своего Повелителя, — Гюльшах, которая месяц назад прибыла в Эдирне и теперь отправилась в дорогу вместе со всеми, с тревогой взглянула на нагнавшего ее повозку Мехмеда. — Ты же знаешь, мой милый друг, что мне пришлось оставить его в Граде Константина наблюдать за ходом работ по ремонту стен и строительству крепости, [2] — Мехмед сделал знак, приказывая возничему остановиться. Вслед за султаном поспешили остановить повозки остальные. Неожиданному привалу обрадовались: пока Мехмед и Гюльшах вполголоса обсуждали новости о скором возвращении посланной в Караман армии Заганоса-паши, конники спешивались, а под застывшее пластами небо из кибиток и бричек выбирались слуги и уставшие от дорожного бездействия ребятишки, кроме разве что тех, что путешествовали в повозке самой валиде. Шехзаде Мустафа, двенадцатилетняя сербская полонянка Чичек [3] и дочь покойного Кючук-бея — маленькая Зулейха, совсем не скучали. Их глазенки восторженно следили за изгибами и причудами связанной за концы веревочки, мелькавшей в ловких пальчиках хорошенькой, уже по-женски пленительной рыжеволосой сербиянки. — Теперь это будет лошадка, — приговаривала девочка, растягивая веревочку в неровную фигуру. — Видите хвост, шехзаде Мустафа? — Промеж собой мы зовем ее «Денеб аль-асад», — сказала Гюльшах, кивнув взглянувшим на нее детям. — Почему вы зовете Чичек предвестницей несчастья? — Мехмед спокойно улыбнулся обратившей на него внимание девочке. — Не её. Не Чичек. — Гюльшах помедлила. — Мы зовем так нашу маленькую Зулейху. «Предвестница несчастья», оставленная под надзором валиде загодя отправившимся в Град Константина Великим Визирем, не доверившем ребенка нелюбимой супруге, ничего не видела и не слышала. Ее голубые, очень красивые, выразительные, точно хрустальные глаза блестели призрачным светом, когда малышка отвечала на вопрос Мустафы, заметила ли она в веревочке очертания лошадки. — Вам нужно снова жениться, мой Повелитель. В будущем, когда Мустафа взойдет на престол, ему потребуется поддержка. И лучше, если это будет поддержка его родственника. Брата. — Подумав, Гюльшах все же взяла Мехмеда за руку. После той непредвиденной и странной болезни, сильно навредившей здоровью молоденькой валиде, телесные отношения между супругами навсегда прекратились. Но оставалась еще прибывшая в Эдирне Гюльбахар… — Пусть кратковременно, но вы вернули ей свое расположение. И теперь она снова ждет ребенка, — прекрасная девочка Сфинкс нахмурилась, — который, повзрослев, поддержит притязания ее Баязида. — Мой драгоценный друг, — Мехмед осторожно сжал покоившиеся в его руке озябшие женские пальчики. — Ты всегда была для меня оплотом стабильности. Но позволь узнать, куда подевалась ваша прежняя дружба и взаимопонимание? Еще там, в Эдирне, я приметил, что между тобой и Гюльбахар что-то происходит. — Так всегда происходит между матерями, когда дело касается подрастающих сыновей. Тяжко вздохнув (словно вдруг вспомнив что-то горькое и выматывающее душу), Гюльшах перешла к новому браку, тактично воздержавшись от дальнейших объяснений по поводу Гюльбахар. — Я сама воспитаю Чичек в скромности и добродетели. И научу ее всему, что нужно знать и уметь вашей будущей подруге. — А вы что скажете, Чичек-хатун? — Мехмед обратился к отложившей веревочку и прислушавшейся к разговору девочке. — Хотите когда-нибудь стать нашей супругой? — Да, Повелитель, — та зарделась, будто маков цвет, но кивнула со всей кокетливостью своего пола: улыбнувшись и чуть склонив к плечу очаровательную рыжеволосую головку. Вызвав этим забавным, чрезвычайно гармоничным и очень подходившем ей жестом явное удовольствие валиде Гюльшах-хатун. Конечно, умом Гюльшах понимала, что сейчас ее супруг просто соглашается с разумностью приведенных доводов и не испытывает, да и вряд ли когда-то станет испытывать к кокетливой Чичек нечто большее, чем спокойная симпатия. Но была готова научить третью супругу султана прежде всего терпимости, дружеской поддержке и невмешательству в сокрытую от глаз гарема мужскую жизнь. — А я женюсь на Зулейхе, когда вырасту, — тихо поведал Мустафа, которого Мехмед подхватил на руки. — Нельзя, мой лев. — Почему? — Потому что она станет супругой нашего визиря… — При всей своей силе Мехмед не смог удержать сына, вдруг рванувшего от него с криком: «Но я люблю ее, отец!» Мустафа убегал и задыхался. От несправедливости взрослых, которые, оказывается, давно все решили. От расстроенной его поведением матери. От встревоженного отца… От обещания, данного обворожительной голубоглазой девочке, сегодня утром вложившей в его руку похожую на звездочку ладошку… — Шехзаде Мустафа! Обняв за плечи, его остановили, погладили по волосам и без лишних слов подняли на руки. А потом он узнал вернувшегося с армией своего друга Раду-бея и, выдохнув: «Раду, послушай!..», спрятал заплаканное лицо у него на груди.

***

Посланные на усмирение бунтующих войска вернулись, и вернулись с победой. И с ними вместе вернулся тот, кто рвался проявить себя, и кого Мехмед, задержанный в бывшей столице грудой обрушившихся дел и прибывшими от иноземных государей посланниками, вынужден был на сей раз терпеливо выслушать, понять и… отпустить. — Здравствуй, — шепнул Мехмед, помогая переговорившему с Раду и успокоившемуся теперь Мустафе забраться в повозку, громко добавив: — Ему всего пять. У него это пройдет. — Здравствуй. — Синие глаза заблестели; Раду улыбнулся, заметив тихо и с уверенной сдержанностью: — У меня не прошло. — Я рад. И рад тебя видеть, мое сердце. — Я тоже, мой Султан, — сняв перчатку, Раду мимолетно коснулся его ладони, не обращая внимания на стоявшего чуть поодаль наблюдателя. Козандж Доане добровольно привел своих вооруженных конных лучников в походный стан манисских отрядов Заганоса-паши. — Это мой долг как властителя — откликнуться на призыв нашего султана, — сказал он, спрыгивая с коня и склоняясь перед вышедшим к нему командующим. — Ведь пожалованные мне земли самые ближние к Караману. [4] Следом за Заганосом-пашой из шатра показался юноша в полном боевом облачении: высокий, статный, широкоплечий, со слегка позолоченной загаром кожей и собранными в узел волосами, которого бывший предводитель янычар совершенно не ожидал увидеть здесь, в действующей армии. Любимчик султана Раду. Или, как теперь его уважительно называли, Раду-бей. Впрочем, как Козандж Доане выяснил много позднее, уважение мальчишке оказывали вовсе не за близость к султану, смазливое личико, трогательную родинку над верхней губой или красивые глаза… «…То была легкая и молниеносная победа, доставившая Повелителю нашему Фатиху сердечную радость, а войску — веселье», — запишут потом придворные хронисты. Но тогда, десять дней назад, прорубавшемуся сквозь пьяных от крови и почти озверевших бунтовщиков Козанджу Доане она не казалась ни легкой, ни молниеносной. Веселья тоже не ожидалось: вокруг, на вытоптанном поле, под прозрачной лазурью небес, яростно кипело сражение, стонали от ранений и гибли люди, да метались перепуганные кони. — Осторожнее! — крикнул предводитель янычар, прикрывая белокурого фаворита, на которого наседали сразу двое. — Побереги мордашку, красавчик. Она тебе еще пригодится. Повернувшись, тот безмолвно вытер кровь с рассеченной вражеской саблей скулы и не обиделся ни на «мордашку», ни на «красавчика», ни на «пригодится». «Умен. Очень умен», — понял бравый командир, наблюдая за окружавшими их противниками. — Спина к спине? — спросил его Раду, вскидывая саблю. — Спина к спине. Никогда не доверявший свою жизнь подобным ему безусым мальчишками, Козандж Доане лишь усмехнулся. Но уже через несколько мгновений вновь закипевшего боя он был ошеломлен. Еще никто и никогда не прикрывал ему спину со столь полной отдачей, как это делал слишком молоденький, но решительный в сражении юноша. — У вас талант к бою. Но зачем вам эта война, Раду-бей? — поинтересовался он в недолгие минуты наступившей паузы. — Не хочу остаться в памяти людей только «красавчиком», — с нежданной серьезностью ответил Раду, прежде чем броситься на очередного наступавшего на них врага. «Ты многое понимаешь о жизни и о себе, мальчик. Но тебе, такому цветущему и пылкому, любимому и любящему, еще очень рано помышлять о людской памяти», — с удивительной для него теплотой и беспричинной грустью думал Козандж Доане, отступая в сторону, пока эти двое, султан и его возлюбленный, смотревшие друг на друга так, словно остались в мире одни, не заметили невольного свидетеля. — В мое отсутствие ты опять мало и плохо спал, Солнце мира? — По счастью, это видишь только ты. — Государь не должен выказывать слабости перед другими? — Нет, не должен. Но сейчас, когда ты, мой хороший, наконец-то рядом со мной, обещаю тебе спать крепко-крепко. — Пропустив волнительно-лукавое: «Сомневаюсь», Мехмед от всей души улыбнулся возлюбленному и вместе с ним занял место в авангарде двинувшегося вперед каравана.

***

Спустя несколько часов, которые они с Раду и присоединившимся к ним Заганосом-пашой провели в общих разговорах, новая столица Османской империи распахнула им одни из своих ворот. Великий Город на Босфоре возрождался. Даже в звездности ночи, за спинами встречающей их свиты эмира Карамана и Махмуда-паши, Мехмед сумел разглядеть стройные силуэты недавно возведенных минаретов, очертания строящейся крепости, мечетей и других общественных зданий, среди которых своими громадными размерами и купольной крышей особо выделялся базар Белестен. [5] — Завтра мы все здесь осмотрим, Повелитель. Хотя работы во многом еще не окончены, — объяснял Великий Визирь Махмуд-паша, после соответствующего ночной встрече официального приветствия провожая своего повелителя в отведенные для него покои. — Зато теперь стараниями нашего доблестного эмира вам, вашей семье и двору больше не придется ютиться в походных шатрах. Мехмед снова улыбнулся. Ни он, ни Раду так и не узнали, благодаря чьим стараниям отведенные им покои оказались двумя смежными, застеленными коврами комнатами с общей купальней. Осмотревшись и отослав Махмуда-пашу отдыхать, а принесшего их вещи Хуршида — распорядиться о поздней трапезе, Мехмед захлопнул дверь, повернулся и одним быстрым движением привлек Раду к себе. — Что ты говорил о сомнениях, мое сердце? — спросил он, когда оборвался их первый после разлуки поцелуй. — Что сильно соскучился и хотел бы любить тебя всю ночь до утра, — шепнул Раду, сжимая его укрытые кафтаном плечи. Озаренная светильниками комната наполнилась звуками новых поцелуев — вторым, третьим… десятым, — постепенно превращающих радость от воссоединения в поспешное чувственное безумие. Тела запылали; кафтан Мехмеда и дорожный плащ Раду упали на пол… Оглушенные близостью, шумом в ушах, грохотом сердец, окончательно сорванным дыханием и совместным несдержанным стоном, любовники на мгновение застыли, слегка разомкнули объятие и непроизвольно обернулись… — Яков Нотарас?.. — Пощадите, Повелитель! — непонятно откуда взявшийся в их покоях Яков рухнул к ногам Мехмеда и закрыл лицо ладонями. — Что ты здесь делаешь, Яков? — раздосадованно начал Мехмед. Но Раду остановил его, удержав за руку. — Он не ожидал увидеть то, что увидел, мой Султан. Пожалуй, не следует смущать его еще больше. — Ты прав. — Мехмед вздохнул. — Будь добр, подожди меня в купальне. Согласно кивнув, Раду изящным движением подхватил свой плащ и скрылся за дверями банного чертога. — Не бойся, Яков, — сказал Мехмед, обращаясь к коленопреклоненному юноше. — Просто ответь, зачем пришел сюда и почему не постучал. — Я стучал, Повелитель, — Яков еще ниже склонил голову. — Но никто не отозвался. Повинуясь просьбе опустившегося на диван Мехмеда, он в конце концов отнял от лица ладони и поднялся на ноги. Пока он рассказывал, что его нынешний покровитель эмир велел доложить, что валиде Гюльшах-хатун и шехзаде Мустафа со всем комфортом устроились в покоях гарема, Мехмед со своего места разглядывал его скромный нынешний облик, в котором неожиданно резко возобладали фамильные черты Нотарасов. Скулы заострились, исчезли невинные ямочки на щечках… Верхняя губа приподнялась и брезгливо оттопырилась, а взгляд, который Яков со смиренным усердием прятал под волосами и забывшими о краске ресницами, своей бескомпромиссностью стал похож на остро заточенный кинжал. — Выходит, теперь ты служишь моему тестю? — Да, Повелитель. Я помогал Его милости благородному эмиру с подготовкой покоев для вас и вашей свиты. — Хорошо, Яков. — Мехмед тоже поднялся, спеша прервать неловкую и тягостную для всех встречу. — Ты можешь быть свободен. Едва юный Нотарас со всем смирением и вежливыми поклонами удалился, Мехмед разжег чуть было не потухший светильник в изголовье кровати. Взглянув на огонек, затрепыхавшийся под его ладонями, точно чья-то яркая, пылкая, но готовая прерваться жизнь, Мехмед снял одежды и ступил во влажный воздух купальни. — Мальчик ушел? — Раду повернул к нему голову. — Ушел, мое сердце. Мы одни. — Опустившись в прозрачную воду вделанного прямо в пол бассейна, Мехмед склонился к его лицу и самыми кончиками пальцев дотронулся до недавно появившегося шрама. — Он навсегда останется со мной, — задумчиво шепнул Раду, поднимая глаза, — … как напоминание о нашей с тобой очередной разлуке. И снова по моей вине. — Разве не как напоминание об уважении, которого ты искал и которое наконец обрел? — Уважение других. — Раду покачал головой. — Я думал, что это важно. Но сегодня, едва вернувшись к тебе, понял, что мне нужно лишь твое уважение, Солнце мира. — Оно всегда будет с тобой, Раду. Как и моя любовь. Что бы ни случилось. — Взяв его руку, Мехмед поцеловал стародавние отметины на запястье, потом коснулся губами скулы и, заглянув в широко распахнутые синие глаза, спустился вниз к плечам и груди. Раду откликнулся прикосновениями и тихими ласковыми стонами. В полной мере отдаваясь его желанию, Мехмед лег сверху и обнял раскрывшиеся под его ладонями бедра. Но плескавшаяся вокруг них вода смыла поспешность предыдущего порыва и облегчила соитие: обоюдное движение навстречу получилось безболезненным, свободным, плавным и очень нежным. Теперь застонали оба… «Я буду любить тебя вечно», — думал Мехмед, содрогаясь и все сильнее и сильнее обнимая стройное молодое тело. «Только ты мне важен», — кажется, это прошептал ему Раду перед тем, как последние сближения бедер растворились в неторопливом ритме подаренного друг другу удовольствия… Сейчас и навсегда.

***

После, выбравшись из воды, они вдвоем вернулись в затемненные покои. Там, на маленьком столике у дивана, их ожидал накрытый преданным Хуршидом припозднившийся ужин на шелковой скатерти: мясная похлебка, козий сыр, овощи, хлеб. А в расписной вазе, в самом центре стола, умирали первые розы. — Тягостно смотреть, как они погибают. — Изящная, покрытая нежным загаром рука, удерживающая серебряный кубок, дрогнула и опустилась. — Они слишком совершенны, мой хороший. Потому не могут вечно жить среди людей, — погладив его пальцы, Мехмед поднялся с твердым намерением выкинуть увядшие цветы за окно. Отчего-то позабытая способность к озарению выбрала именно этот момент, чтобы напомнить ему о себе, явив образ искрящейся счастьем зимней Манисы. Выдохнув: «О Аллах!», Мехмед закрыл глаза, прижал руку к сердцу… И позволил какой-то неведомой силе снова утянуть себя ТУДА.

***

Пояснения к главе

*Денеб аль-ассад (Денебола) — после Регула вторая по яркости звезда в созвездии Льва. Согласно народному поверью, появление в небе Денеб аль-ассад считается предвестием несчастья [1] Восстание на границе Карамана случилось весной 1454 года. Историки до сих пор спорят, кто направлял восставших, требования которых так и остались не понятыми. Восстание было подавлено силами манисских отрядов Заганоса-паши и пришедших на помощь властителей соседних земель [2] Имеется в виду крепость Едикуле или «Семибашенный замок», полностью отстроенный к концу 1454 года [3] Сербская полонянка Чичек (Цветок) — до сих пор не известно, кем была третья жена Мехмеда Фатиха. По одной версии она происходила из древнего сербского княжеского рода. По другой была обычной рабыней, купленной и подаренной валиде Гюльшах-хатун. [4] «Ведь пожалованные мне земли самые ближние к Караману…» — Османская империя была феодальным образованием. Потому все землевладельцы-феодалы были обязаны прийти на помощь регулярным войскам, если возникала подобная необходимость [5] Базар Белестен — здание с несколькими куполами, сейчас является сердцем знаменитого Крытого рынка