Глас одинокий

      Почувствовав чужое возбуждение, в первый момент Леха просто удивляется. Потом мысленно пожимает плечами – с кем не бывает. А подумав, удивляется снова: если верить давешнему рассказу Вэры, с иви не бывает. И, по логике, Вэра сейчас не спит. А… воспринимает Рязанцева как «потенциального партнера».       – Доброе утро? – на пробу желает Алексей.       – Угу, – невнятно соглашается Вэра, протяжно выдыхая Лехе в шею.       Рязанцев думает: относить ситуацию к разряду возмутительных или неловких? С одной стороны, ему, можно сказать, прямо заявляют, что хотят. При том, что ранее, вроде бы, достаточно ясно объяснялось, что Алексей против того, чтобы его хотели. И не спешат как-либо исправлять положение. Наоборот, лежат как ни в чем не бывало, давят тяжелой рукой на бок, щекочут дыханием плечо и тычутся членом под коленку. Последнее несколько выбивает из колеи. Чем-чем, а этим местом ощущать чужие стояки Алексей не привык. С другой… Рязанцев и сам не отскочил сразу же, засвечивая по наглой красной морде. То есть такой уж ужас не испытывает. А учитывая, сколько они уже так пролежали, возмущаться просто глупо.       Значит, решает для себя Алексей, ситуация все же неловкая.       – Привлекательный, говоришь? – почему-то злорадно хочется усугубить.       – Вполне, – теперь, кажется, удивляется Вэра.       – Не стыдно?       – А должно быть? – вопрос скорее к самому себе, чем к Лехе. – Ты теплый, сонный и тоже возбужден.       Рязанцев фыркает. Проводить очередной урок человеческой физиологии с утра пораньше ему лень.       – И что дальше? – ну не может же Вэра быть и вправду настолько несмущаемым?       – Есть варианты? – наверно, вариантов и правда не особо много. По крайней мере для Вэры, если Леха правильно понял механизм сексуального взаимодействия иви. Удобно, кстати: никаких случайных неловкостей, никаких конфузов, никаких сомнений. Если член встал – значит, есть в кого его засунуть. Правда, природа, создавая иви, кажется, не приняла в расчет существование Лехи и его стояк из серии «потому что утро и потому что давно не было».       Надо вставать и идти дрочить в душ. Мысль здравая, но звучит она в голове Рязанцева не слишком уверенно. Все же стоит быть честным: особо блядовать Алексей не блядовал, но и принципа «только по большой и светлой» никогда не придерживался и порой оказывался в постели с людьми… малознакомыми. Если уж совсем не лукавить, то рано или поздно к мысли о сексе с Вэрой Леха прийти должен был. И сколь болезненным станет принятие решения, зависит только от него. Осуждать-то некому. Да что там осуждать – просто знать некому. Так что все в руках Алексея.       Ладонь Вэры скользит чуть ниже, пальцы цепляют край водолазки и слегка ее приподнимают. Леха ежится от легких щекотных поглаживаний по животу, ухмыляется и, накрыв руку Вэры своей, слегка давит на нее, заставляя сместиться к паху. Услышав чересчур довольный вздох Вэры, Леха закатывает глаза, но от глупого решения не отказывается. Наоборот, притирается к прохладной ладони и сам заводит руку за спину, неловко нашаривает затылок и зарывается пальцами в гладкие волосы. Вэра откидывает голову назад, ластится, словно это он тут пародия на домашнюю зверюшку, и мягко сжимает член Лехи через штаны.       Рязанцев осторожно шевелит ногой, пытаясь определить, как там Вэрин стояк. Выходит, не очень, и Алексей задумывается, что межвидовой секс – это определенно не круто. Ну, заморочно так точно. Хотя, может, это он по первому разу такой неуклюжий – ведь по словам Вэры секс с хинга для иви дело вполне обычное.       Впрочем, самый простой выход из ситуации очевиден и без подсказок: Леха выкидывает из головы всякую дурь и расслабляется, позволяя Вэре стянуть свои штаны и взяться за член наживую. Ощущения… необычные. С одной стороны, кожа у иви будто и тверже, зато она и куда более гладкая, чем у людей. И да, Вэра определенно не первый раз дрочит человеку. По крайней мере проблем с соразмерностью у него не возникает.       Когда Вэра особенно удачно оглаживает головку, Леха резко выдыхает и поддается вперед, толкаясь в чужую ладонь. Вэра довольно урчит и повторяет, снова и снова обводя по скользкому, так что Леха шипит сквозь зубы и резко двигает бедрами.       На красной коже сперма выглядит как-то особенно пошло. И, несмотря на посторгазменную лень, ее хочется то ли слизать, то ли посильнее размазать. Не получается, правда, ни того, ни другого: прежде, чем Леха начинает действовать, Вэра незамысловато вытирает пальцы о простынь. Рязанцев мысленно смеется над собой, поправляет штаны и, вывернувшись из-под тяжелой руки сползает ниже – теперь надо заняться Вэрой.       Разбираясь с чужой пижамой, Леха чувствует себя заинтригованным. За все проведенное в доме Вэры время он ни разу не видел его не то что голым – даже полуобнаженным. Не сказать, чтобы он особо стремился, но все-таки странно как-то... два мужика, одна комната, а Вэра даже ни разу при нем не переоделся. Видимо, в ванную уходил всегда, Леха не обращал внимания. Ну и ладно: сейчас-то Вэра лежит и послушно позволяет лишить себя штанов, так что перед Лехой предстает его член во всей своей инопланетной красе. Рязанцев слегка нервно облизывает губы, оценивая размеры. Большой. Очень. Хотя нормальный, должно быть. Обычный. Пропорциональный остальным частям тела. Но даже осознавая это, Леха... впечатляется.       А еще член ожидаемо красный. С неожиданно черной головкой. Хотя можно было и предположить, конечно. В первый момент это кажется Лехе отталкивающим и даже слегка пугающим. Потом становится интересно, действительно ли кожа там совсем не нежная, как у людей, а именно такая плотная, какой кажется? Или это только выглядит так?       Отступать в любом случае глупо. Рязанцев осторожно проводит от основания к головке. Это Вэра уже не раз хинга за яйца мацал, а он не знает, чем оно от привычного отличается, еще повредит чего ненароком. Впрочем, член на ощупь точно такой же, как и весь Вэра.       На движение Лехи тот реагирует как-то очень бурно: ощутимо вздрагивает и прерывисто стонет. Не похоже, что от боли, потому Алексей действует смелее, неловко сжимая член кулаком, пару раз ведет вверх-вниз, приноравливаясь, и больше ничего не успевает сделать, потому что Вэра дергает ногой, едва не заезжая Лехе коленом в живот, и кончает. Рязанцев даже не успевает потрогать головку. А теперь вроде как и неловко.       – Райнга! – сокрушенно выдыхает Вэра, одурело хлопая круглыми глазами.       – Порядок? – посомневавшись, таки решается спросить Леха.       – Да, я... у меня просто... уже года 4 не было.       Леха смеется, легко и как-то даже совсем не обидно:       – У меня его, почитай, больше века не было. Но если считать только те дни, когда я бодрствовал, то куда как меньше, – покладисто добавляет, видя смущение на лице Вэры. Даже забавно: цивилизации разные, а заморочки у мужиков одни.       Продолжить занимательный разговор не дает писк будильника. Вэра выуживает комм откуда-то из-под кровати, печально смотрит на экран и, отключив будильник, садится на постели, потягиваясь.       – Все это замечательно, но мне на работу. Начальство и так ворчит, что я разболтался в последнее время. Не стоит лишний раз опаздывать.       – Иди тогда умывайся, – Леха дергает подбородком в сторону ванной, – а я пойду на завтрак что-нибудь соображу, – особо активничать все еще не хочется, но он понимает, что живет на деньги Вэры, которые тот зарабатывает вот на этой самой работе. Так что по-человечески провожать его туда стоит. Тем паче, что и сам скоро почувствует голод.       – Ага, спасибо.       Поев, Вэра убегает, а Леха остается один, осмысливать произошедшее. Думает с какого боку подступить: ругать себя за аморальность или хвалить за высокую приспособляемость, но так и не решивши, плюет, приходя к философскому выводу "собсна пофиг". Ему было хорошо, Вэре с ним тоже, судя по всему, не плохо, а что делать дальше, решится как-нибудь само. В конце-то концов, это уже в любом случае куда лучше что траха с безмозглыми хинга, что вечного целибата.       И вообще, куда больше утра Рязанцева интересует день вчерашний. Хоть он и ведет образ жизни диванной амебы, он теперь все же причастен к миру иви. А все эти восстания... надо хотя бы примерно представлять из-за чего сыр-бор.       Впрочем, особо много информации сеть не дает. То есть в целом-то все и так понятно, но, как кажется Лехе, тут важны детали.       Ахуа-аро – обычные фанатики, "дети природы", адепты миролюбия. На первый взгляд, ребята крайне безобидные и никому не мешающие. И вообще, если верить статейке, сжато излагающей суть философии этих ахуаистов, товарищи напрочь не способные никому навредить. Рязанцев, конечно, не культуролог и даже не близко, но тут им быть и не надо, чтобы провести аналогии с небезызвестным "make love, not war". И связать поднимаемую ахуа-аро бучу с шорохом, что во времена до сна наводили хиппи-пацифисты. Не понятно только с чего.       И именно это Алексея и смущает. Политика его никогда не интересовала, да и вообще он с миром жил в параллели, особо не вникая ни во что, напрямую его не касающееся. Но сейчас почему-то непонимание происходящего вокруг напрягает. Где-то в подкорке отвратительно зудит, а кончики пальцев отчаянно постукивают по кромке планшета, только вот мозг не знает, какой еще запрос надо вбить в поисковик, чтоб получить желаемые ответы.       Отложив планшетник, Рязанцев топает на кухню и рассеянно щелкает кнопкой на чайнике. Дождавшись уже привычного моргания рыжего огонька, заваривает полную кружку чая, вытаскивает из шкафа коньяк, крутит бутылку в руках, открывает, принюхивается, морщится и, закупорив, ставит на место. Пить с утра и в одиночестве – прямой путь к алкоголизму, а закончить так будет совсем грустно.       Чай у иви невкусный, теперь Леха в этом уверен. Но все равно хорошо. И вид из окна привычный – тоже хорошо. Думается у окна легко, так что приходит примитивная, но, возможно, не безынтересная мысль: надо уже попасть в этот чертов музей и глянуть, что там есть. Возможно, Рязанцев сможет понять больше, чем местные ученые чисто в силу знания истории и культуры людей. А там... авось получится провести еще больше параллелей.       Вэру проблемы ахуа-аро волнуют мало. Равно как и моральные терзания. На самом деле, даже брюзжащий Морино не вызывает никаких эмоций, потому что на душе у Вэры легко и спокойно. Так, как не было уже очень давно.       С наступлением утра все вчерашние проблемы отошли на второй план, и Вэра сам себе уже не кажется таким уж гадким. И предстоящая встреча с Тиаки уже так не пугает. И вообще, до нее почти неделя – что заранее мучиться? Может, еще и не сложится.       – Ты меня вообще слушаешь? – Морино срывается едва ли не на визг, и Вэра таки обреченно фокусирует на нем взгляд: ну что еще?       – А?       – Кому вообще этот отгул нужен – мне или тебе? Я тут распинаюсь, как все уложить, чтоб отпустить тебя в пятницу, как просил, а ты что? Уволю, уволю к райнга!       Обычно в таких ситуациях Вэра огрызается и хамит, все же чует за собой право, но сегодня ему откровенно лень, он слишком благодушен. Да и чего уж, вот прямо сейчас Морино прав: отгул нужен Вэре, он сам о нем еще когда просил.       – Прости, задумался. Что там со станцией? Когда менеджер подъедет?       Выясняется, что пятничный менеджер со станции подъедет через пять минут, и Морино плевать, как Вэра успеет подготовиться. Вэра подозревает, что начальник это специально, но отгул по-прежнему нужен ему, так что вместо ругани приходится устраивать самому себе экзамен на скорость чтения.       А вечером, отговариваясь нежеланием портить такое чудесное настроение, не поддавшееся ни мерзавцу Морину, ни запутанной документации, ни дотошному менеджеру, малодушно пройти мимо комнаты Хау. Нет-нет, не забыв вчерашнее решение, а просто немного отложив исполнение, надеясь, что Леха не станет настаивать.       Впрочем, Леха явно думает о чем угодно, только не об обещанной комнате: лежит на своем лежачке, с носом зарывшись в планшетник, и читает, внимательно, сосредоточенно, аж губу закусил и нос сморщил от усердия. И Вэре почти обидно, что не вскакивает его встречать. Ну, ладно, пусть даже и не вскакивает, но хоть заметить мог бы? Глаза поднять, улыбнуться? А еще лучше, все же встать и поцеловать? Даже хинга вел бы себя ласковее на его месте, а Леха – он же не хинга, он – люди, существо разумное, развитое, цивилизованное. И можно было бы подумать, что в его мире близость ничего не значит, да только то, как Леха взвился, когда узнал про секс с хинга, не дает в это поверить.       – Вечер добрый, – привлекает к себе внимание Вэра, – как день прошел?       Леха отрывается от планшета, щурит чуть покрасневшие глаза, моргает пару раз, силясь переключиться с одного на другое.       – А? – кажется, вопрос даже не был расслышан. Вэра отворачивается к шкафу, якобы домашнее достать, и буркает:       – Вечер, говорю, добрый. Как день прошел?       – А… – и далось ему это "а"! – Нормально. Как обычно, – насупленный Вэра не замечает, а Рязанцев радуется, что последнее удалось произнести почти без горечи. – Ты как? Нормально себя чувствуешь?       Вэра даже забывает, что вроде как ему было обидно, так неожиданно для него звучит вопрос. Что с ним может быть не в порядке? Он вроде не болел. Или, что, у люди сперма ядовитая, что ли?       – Нормально. С чего вопрос?       – Ну... – переворачиваясь на спину, тянет Леха, – просто спросил. Я ужин приготовил. Мясо с теми овощами... черт, никак не запомню, как называются. Оранжевые такие, в полосочку.       Вэра кивает:       -Угу, понял.       -Почему так, кстати, не расскажешь?       -Что? – не понимает, выуживающий водолазку Вэра.       -Спрашиваю, почему я не знаю названий некоторых продуктов. И запоминаю их плохо. Хотя остальное, чему ты научил, помню очень хорошо.       Вэра замирает на мгновение, поворачивается к Лехе, теребит водолазку и думает, может ли тот, если что, опять начать ругаться.       – Я... точно не знаю. Ну, не большой я специалист по вакааро, честно, – оправдание так себе, но другого все равно нет. – Меня, на самом деле, мало учили... пользоваться. Больше скрывать. Но...       – Почему? – перебивает невнятное мычание силящегося правильно сформулировать свои мысли по поводу Лехиных провалов в знаниях те-рео Вэру.       – Что "почему"?       – Почему не пользоваться, а скрывать? – лицо у Лехи становится такое... нехорошее. Ну, то есть лицо-то оно как лицо, обычное. Просто Вэре не нравится его выражение. Оно совсем не похоже на те "плохие" лица Лехи, которые были у того в первые дни жизни у Вэры, нет. В нем нет боли, обиды или ненависти. Наоборот, оно какое-то излишне серьезное и сосредоточенное. Такое должно быть не при разговоре с любовником (или хотя бы другом, уж другом-то себя считать Вэра точно может, правда ведь?), а на работе, да еще какой особо ответственной.       И сам вопрос Вэре тоже не нравится. Ему и предыдущий-то был не особо симпатичен, а этот... Нет, домой он спешил настроенным решительно по-другому провести сегодняшний вечер. Только Леха, когда хочет, может быть въедливым, как Морино, почуявший сверхприбыль. И сейчас точно видно: не отцепится, пока все не узнает.       – А ты в сетке про вакааро не читал?       Леха качает головой:       – Да как-то не подумал. Хотя надо было, – насколько проще все могло бы быть.       – Тогда... давай, что ли, поедим сначала. А то... тема не самая приятная, – в конце концов решает честно признаться Вэра, – аппетит напрочь пропадет, а я с завтрака не жравши.       – Ладно, – покладисто кивает Леха, поднимаясь с лежака, – тогда пока продолжим про мою частичную безграмотность. Что там?       Вот теперь вопрос кажется почти легким.       – Говорю же, что точно не знаю. Да я и не уверен, что знает хоть кто-то. Просто... у вас такие овощи были? – Леха качает головой, а Вэра утверждается в своей догадке. – А мясо было?       – Мясо? Было, конечно.       – Вот… Я, когда учил... ну, вроде как хотел, чтоб ты язык выучил. Язык, а не вообще про нашу жизнь в целом. Понимаешь?       – Хочешь сказать, – Леха ставит на стол тарелки, – понятия, не подкрепленные известными образами, просто не закрепились?       – Наверное, – запах мяса (райнга, как же великолепна нормальная еда!) весьма отвлекает от разговора. – Точно не знаю. Мозг – штука сложная. Может врачи или кто там его исследует и объяснили б механизм формирования устойчивых нейросвязей, а я не могу. Кто на что учился, что называется. Хотя я и за специалистов не поручусь. В смысле... ну, при обычной учебе они, вероятно, рассказали бы. А вакааро... Там все не так как-то, а сейчас им мало кто занимается. С научной точки зрения.       – И это возвращает нас к проблемам вакааро, – Вэра, чуть не давится, а Леха смеется, глядя на его физиономию. – Ладно, дожевывай давай спокойно, а я пока пойду планшет попытаю. Не забудь мойку запустить.       Вэра счастливо отпускает Леху, думая, насколько муки планшета сократят "пытки", ожидающие его.       Леху страхи Вэры волнуют мало, он вообще не понимает, чего он так дергается. А вот как он раньше не полез читать, что это с его мозгами творили – это вопрос уже интереснее.       Впрочем, информации в сетке мало и она вся какая-то куцая, ужатая и очень общая. Рязанцеву кажется, что про телепатию, чье существование и вовсе доказано так и не было, и то больше можно было найти. А вакааро, если Лехе не изменяет память, раньше у иви было распространено. Почему тогда толком нигде ничего не объясняется? Ну не может же быть такого, чтобы за века существования цивилизации никто так и не заинтересовался, как это так получается в мозги друг другу лазить, да еще и какое-то влияние оказывать? Бред, причем полный. Про анатомию хинга и то больше найти можно. Странного, правда, на взгляд Лехи, но тем не менее. А про вакааро... По сути лишь определение, и то весьма расплывчатое, краткая история угасания, без объяснения причин, да упоминание нескольких особо одаренных исторических личностей.       Может, и хочет Вэра от разговора отвертеться, но нет, не получится. Придется самому рассказывать, потому что так Рязанцева не устраивает. Да и... если подумать... Вэра говорит, что его учили скрывать владение этим загадочным вакааро, в сети информации – кот наплакал, значит, вакааро не то под запретом, не то... засекречено? Ну, на сколько можно засекретить то, о существовании чего знают все. Алексей думает, что его не туда несет – так и до теории мирового заговора недалеко, но найти другого, сколько-нибудь разумного объяснения не может. Плюет на собственные измышления, рассуждает, что Вэра уже должен был доесть, а теперь наверняка просто страдает на кухне, откладывает планшет и идет вытягивать информацию.       – Чего киснем?       – А? Ну... ты не начитался? – судя по тону, Вэра особо не надеется, но спросить считает нужным.       – Да нет там ничего толком. Дурь какая-то. Так что давай, рассказывай.       Вэра потерянно разводит руками:       – Тогда уж спрашивай, я сам так не расскажу. В смысле... ну, не знаю я с чего и как начать. Да и что конкретно тебе интересно.       – Ты сказал, что тебя в первую очередь учили скрывать способности к вакааро, так? – кивок. – На это есть какая-то причина, так? – еще один. – Какая? – пауза. Поджатые губы, молчание. – Это запрещено? Может быть какое-то наказание? – Вэра мотает огромной головой, аж тяжелые пряди бьют его по щекам. – Тогда что?       Вэра вздыхает пару раз, собираясь с духом.       – Военные. Армия, – получается хрипло, Вэра откашливается. – Я не знаю, почему вакааро ушло. Никто не знает, на самом деле. Или не говорят. Но несколько поколений назад это стало большой редкостью. Особенно если сильно достаточно, чтобы можно было реально пользоваться.       – Что значит "пользоваться"? Как может быть так, что способность есть, но пользоваться нельзя?       – Оно вроде и раньше не у всех одинаково было развито. А сейчас... большая часть, кто вообще унаследовал, могут только ловить общий фон, – Леха вопросительно хмурится. – Это... – Вэра щелкает пальцами и кусает губы, соображая, как объяснить то, с чем родился. Как рассказать, что значит ощущать запах? Или видеть? Для него это тоже самое. Так же просто, как дышать. Само получается. С вакааро сложнее не чувствовать, чем чувствовать. – Вроде как... знаешь, если глаза закрыть, все равно понимаешь темно или светло. Вот как-то так же. Только не светло, а... какие эмоции самые активные, у тех, кто рядом. Но так расплывчато, нечетко.       – Эмпатия?       Вэра качает головой:       – У нас нет такого слова. Может быть.       – Ты ощущаешь по-другому? Ты сильнее же, да?       – Ага, сильнее. Намного, на самом деле. Хотя учился мало. Но я почти все время закрываюсь.       Леха задумался, попытался представить.       – Но... разве для тебя это не тоже самое, что все время ходить с завязанными глазами?       Вэра грустно улыбается.       – Не совсем. С одной стороны, да, раньше все время будто чего-то не хватало. Было такое чувство... неуверенности, что ли. А потом привык. В каком-то смысле, так даже легче. Если все время чувствовать разум других как свой... если контролировать, то в целом понимаешь, где твое, а где "подаренное". Но не всегда получается. Если рядом кто-то испытывает очень яркие эмоции или думает с силой, это может перекрыть свое. А так... – взгляд Вэры на миг стекленеет, а из голоса пропадает жизнь, – можно сойти с ума.       Рязанцев видит, что для Вэры во всем этом есть что-то личное, так что его хочется поддержать, но от жалости тот, скорее всего, сейчас расклеится и разговор прервется, а Алексею кажется, что все это очень и очень важно.       – Разве можно думать "сильно" или "слабо"?       Вэра встряхивается:       – Можно. Для этого даже не обязательно нужно быть шибко умным. Просто есть такие моменты, когда какая-то мысль захватывает сознание, поглощает человека, он весь на ней сосредоточен. Например, так бывает, когда пытаешься решить интересную загадку. Тогда мысль становится сильной. Про эмоции, думаю, объяснять не надо.       Про эмоции действительно не надо. Тут и так все понятно. Что такое сильные чувства за последнее время Алексей понял хорошо. И что такое нервное опустошение, когда не чувствуешь уже ничего, – тоже.       – Значит, ты живешь с повязкой на глазах?       – Живу. Если уж говорить в таких... "терминах", то через нее иногда тоже пробивается. Например, в толпе, если все испытывают примерно одно и тоже. Меня как-то Аро на спектакль потащила. Я зарекся, потому что таким восхищенным болваном в жизни себя не чувствовал. И голова потом дико болела. Но это, наверно, из-за того, что сопротивлялся. Но и впустить тоже страшно было, вдруг бы совсем накрыло. Еще бы кинулся на сцену, в любви актерам признаваться, – на лице Вэры мелькает неуверенная улыбка, а потом он мрачнеет пуще прежнего. – В одиночку тоже пробить блок можно. Ты... когда ты только появился здесь... ну... от тебя так фонило... я...       – Я понял, – вспоминать пережитое после пробуждения Леху тоже не тянет. – Но почему надо скрывать способность так и не уловил.       – Потому что таких "талантов" ищут. И вариантов с работой потом нет.       – Армия? – вспоминает самое начало разговора Рязанцев.       – Армия. Военные. А там... ничего хорошего, это точно.       В том, что от вояк добра ждать не стоит, Алексей и сам не сомневается, хотя точно не знает почему, но вот уверенность Вэры интригует:       – Думаешь?       – Знаю, – мрачно, – точно.       – Откуда?       Вэра длинно выдыхает, резко трет лицо. По идее, этот разговор должен был состояться еще вчера. Но пронесло, Леха не стал настаивать, даже больше: отвлек от неприятного – как это? – песню спел, во! А сегодня не получается. А как день начинался, как хорошо утром было. Ни райнги теперь не осталось, все, что плохого на душе было, поднялось. До кучи еще и Матау вспомнить осталось... Вот и вспомнил – еще раз по сердцу ножом резануло.       – Это все равно на генном уровне как-то закладывается. Наверное. Потому что у нас с братом у обоих было, – вот он и сказал это. Вслух. Теперь, главное, позорно не разреветься, как в прошлый раз, когда он говорил о Хау. – У него сильнее даже. Он служил. И он же сделал все, чтобы меня не забрали. Я тогда не очень понимал, а потом... – Вэра всхлипывает и сам пугается, на мгновение грубо прижимает предплечье к губам, останавливая дрожь, и зло продолжает: – Теперь я два раза в год езжу к нему в клинику, – Рязанцев удивляется: вчера он подумал, что загадочный брат умер. – К нему и его невесте, Торере... она такая же была. В смысле... они работали вместе. И вместе хотели уйти. Идиоты! Хау же знал, все знал! И понимал... поэтому и меня держал подальше, прятал как мог. Учил. Я не знаю, что им поручили... в какой-то момент, очень быстро, они просто оба стали какими-то странными, не такими. Я спрашивал, уговаривал, а Хау только плечами пожимал и говорил, что все хорошо. Но я-то видел, что ничего хорошего нет. Они... будто таяли. Понимаешь? Проваливались куда-то далеко, отрывались от жизни. А в один день он просто не вернулся с работы. Я ждал, думал, отправили куда, а он не успел предупредить. Или забыл. Он под конец вообще страшно забывчивым стал, – теперь уже Вэра не замечает, что по щекам текут слезы, а Лехе почти стыдно, за то, что заставил вспоминать. – Представляешь, даже про еду стал забывать? Так что... позвонить мог забыть легко. Я себя неделю уговаривал. Потом... потом уже не верил, но уговаривать продолжал. Пробовал связаться с Торере, не смог. Ждал, с ума сходил от волнения. Пытался позвать мысленно, но нет – как глухая стена. "Он просто очень далеко, – говорил себе, – а ты не настолько хорош в вакааро, вот и не достаешь". Хотя знал, что это ложь. Мы же занимались вместе, у нас была... как связь, друг друга мы чувствовали, как никого другого. Но я – райнга! – не терял надежды... А потом мне позвонил Тиаки – лучший друг Хау, МЧСник. Сказал, что кое-что случилось и нам надо увидеться. У меня все оборвалось. Особых вариантов, о чем предстоит разговор, не было... Он сам за мной заехал, сам привез в больницу. А там они... вдвоем. Рядом. Сидят с абсолютно счастливыми улыбками и ни на что не реагируют. Я сначала, как идиот, ломанулся трясти его за плечи... словно разбудить пытался... – Вэра запинается, его взгляд фокусируется на Рязанцеве. – Леха, а скажи, у тебя был кто-нибудь совершенно близкий, такой, что... что вот прям как продолжение тебя? – Алексей качает головой, а Вэра кивает, видимо, самому себе. – Хау был для меня всем. Братом, отцом, другом. Всем. Я Торере раньше почти ненавидел. Она забрала себе моего брата. Он... я видел... он меня любил, очень, но всегда... словно на расстоянии держал. Это трудно. Объяснить трудно, даже себе. Еще раз... да, мы были близки, но я... я чувствовал, что могли быть еще ближе. Но он не разрешал. А ей разрешил! – Рязанцев вздрагивает: за всю речь именно в последней фразе неожиданно оказывается больше всего боли. – Я же не сволочь... я... я не показывал, потому что он ее любил, он ее ценил, с ней ему было хорошо. Ненавижу! – почти рык, тяжелое, сбитое дыхание. Рязанцев думает встать, подойти и прекратить, но не успевает. – О чем это я? А, больница, да, точно. Я начал трясти Хау, чтобы он проснулся. Кажется, даже головой о стену приложил... а реакции никакой. Тогда я... самым глупым образом... почти подставился... кинулся к нему в сознание. Не знаю, как никто, кроме Тиаки не заметил. Он меня и уволок... – еще и про ссору с Тиаки, практически своим вторым братом, рассказывать Вэра не готов. Сил уже нет, но слова, будто и не спрашивают разрешения. Губы сами продолжают двигаться, язык, неловко заплетаясь, выдает хозяйские тайны. – В машину запихал, домой увез, наплевав на натуральную истерику. Пока ехали, тихо ругался, мол, я бы еще в штаб заявился и начал фонить... Думал, дома прибьет. А он... он наоборот, обнял и... какую-то чушь понес, что все хорошо еще будет, что главное мне держаться и жить нормально. Чтобы... чтобы туда же не угодить.       Лучше бы он кричал, правда. Так, чтобы окна дрожали, а Матау под диван прятаться полез. Но нет, он успокаивать начал, про "хорошо" говорить! А какое к райнга может быть хорошо, если все плохо? Если Хау все равно что умер? Я... – глаза Вэры забегали, голос опустился до шепота, – я до сих пор иногда думаю, что лучше бы... лучше бы он умер. Это было бы не так... страшно.       Рязанцев наконец заставляет себя встать и подойти к Вэре. Положив руку ему на плечо, он крепко его сжимает. Вэра поднимает заплаканное лицо и как-то удивленно смотрит на маленькую ладонь. Рязанцев не знает наверняка, наверно, такой жест поддержки у иви не в ходу.       – Это было давно, – ничего лучше в голову не идет.       – Давно.       – Тогда не реви, – Алексей не спрашивал, но Вэра явно его старше лет на десять точно, может, и на пятнадцать или того больше. А еще он в полтора раза выше и раза в два тяжелее. И все равно рядом с ним Рязанцев чувствует себя взрослым. Глупо, странно. Раньше его такое чувство не посещало. Да в конце-то концов, ему совсем не много, даже если он уже и совершеннолетний и может подписывать бумажки с согласием на участие в безумных экспериментах сумасшедших научников! Но Вэра такой открытый, любопытный, эмоциональный и совершенно бестолковый.       Поэтому сейчас Рязанцев лохматит гладкие волосы и уверенно повторяет:       – Не реви. Нос распухнет, – Вэра обалдело хлопает глазами, явно не такого ожидал. – И вообще вставай давай, в ванную топай.       – Зачем?       – Умываться, а то черт знает на что похож! – где-то внутри, Леха чувствует вину. Он полез, куда не звали, хотя его и предупреждали, что тема неприятная. Но разговор многое прояснил. И, как и с ахуа-аро, возможно, дал даже больше, чем кажется сейчас. Так что Рязанцев запихивает страдания поглубже и думает, на что сейчас отвлечь Вэру будет проще всего.