Глас одинокий

          Сказать, что Рязанцеву страшно — ничего не сказать. Холодные липкие щупальца ужаса гладят вдоль позвоночника, ерошат волосы, щекочут ребра. Дыхание у него сбитое, поверхностное, потому что будто заледенелый воздух никак не желает затягиваться в легкие. Не правы, ой, не правы вы были, господин юрист! Ни разу Алексей не храбрец. Трус первостатейный! Тварь дрожащая, как говаривал знаменитейший писатель далекого прошлого. И не ему бы в такие передряги попадать.           Алексей ничего не понимает, не представляет, что делать, не знает, как себя вести. Рязанцеву казалось, он готов ко всему. А вот оказывается — нет. Не доработали товарищи психологи. О многом с ним проговорили, кучу тестов на психологическую устойчивость провели. А теперь все прахом. И Алексей уже ненавидит тот день, когда подписал чертов контракт. Или даже нет — он проклинает момент, когда какого-то сумасшедшего научника посетила идея «Пути в Бесконечность». Потому что, как выясняется, нет никакой «бесконечности». А прошедший через хренову кучу процедур, сдавший миллион анализов, подтвердивший свое право быть идеальной лабораторной мышкой Рязанцев попал в никуда. Из-за тускло мерцающих прутьев крошечной, едва ли метр на метр, клетки он глядит на них: странных существ, по всей видимости, пришедших на смену людям.           Назвать их уродливыми или хотя бы просто отталкивающими Алексей не может. На самом деле, издалека и при плохом освещении их, пожалуй, и не отличить от среднестатистических Homo sapiens. Как говорится: две руки, две ноги, голова одна. И хочется, хочется до слез, чтобы чрезмерный рост тварей и киноварная кожа были лишь бредом отравленного лекарствами организма. Алексей все думает, что сейчас, вот сейчас туман рассеется, и клетка обратится реанимационной капсулой, а недоверчиво разглядывающий его гигант станет обычным докторишкой.           Но время идет, а клетка все так же упрямо сжимает со всех сторон, а краснокожий некто ничуть не бледнеет. И Алексей сидит, силясь сделать полноценный вдох и начать мыслить здраво. То, что он видит, никак не могло эволюционировать из человека. Следовательно, существо не принадлежит к роду людскому. Гуманоид, да, бесспорно. Рязанцев перебарывает себе и разглядывает своего тюремщика внимательнее. Вроде мужчина. Если, конечно, эти чужаки имеют разделение по половому признаку. Высокий, весьма. Точно не определить, но метра под два с половиной точно. Тело пропорциональное, только конечности несколько более вытянутые, хотя это может быть и не общерасовой чертой, а лишь особенностью конкретного индивида. Тех, других, что притащили его сюда, Алексей не запомнил. Они засунули его в клетку и исчезли в предрассветных сумерках. Лицо существа видно плохо, но мельком ничего необычного Алексей заметить не успевает. Глаза, нос, рот, уши — все на месте. Волосы едва по плечи, яркого, канареечно-желтого цвета. Испуг впервые разбавляется интересом: такая пигментация — норма или подобный оттенок достигнут искусственно?           Впрочем, это далеко не главный вопрос. Куда важнее, что теперь будет с самим Алексеем? Судя по всему, добра ждать не приходится. Гиганты ему явно не удивились. Значит, с людьми они знакомы. Его сразу же упаковали в клетку. Голышом. На ум приходит логичный вывод: рабство. Тотальное господство неизвестных над человечеством. Похоже, фантасты, писавшие свои эпичные романчики о захвате Земли зелененькими человечками на летающих тарелках, таки были пророками. Жаль только, агрессоры оказались отнюдь не большеглазыми хлюпиками.           Значит, раб. Рязанцев несколько раз мысленно проговаривает свой новый статус, едва шевеля губами. Раб. И стоило ради этого столько терпеть? Бежать от пресловутого «одиночества в толпе» сюда… к бессилию в клетке. Из груди рвется страшный, тоскливый вой.           Потом становится чуть легче. Над невольничьим рынком, как для себя охарактеризовал место, куда попал, Алексей, окончательно светает, и народ прибывает. В самом начале было почти тихо, а теперь беспрестанно чем-то гремят и переговариваются на непонятном языке. Алексей не лингвист. Более того, именно из-за крепкой недружбы с китайским его чуть было не забраковали в соньке. Однако чисто звучание, мелодику основных мировых наречий он знает. И с уверенностью может сказать: то, на чем общаются эти пришельцы, ни на что не похоже.           Когда мимо Рязанцева проводят на поводках троих детей, лет по пять-шесть, ему становится дурно. Желудок скручивает спазмом, и приходится глубоко дышать, через не могу, чтобы не облевать металлический пол клетки. Самое гадкое заключается в том, что дети не выглядят угнетенными. Напротив, они кажутся счастливыми. Радостными, словно мелкие породистые щенки. Едва не прыгают вокруг хозяина. Сытые, довольные… Мерзость!           Как же давно человечество встало на колени, что уже успело потерять всякую гордость, смириться? А может… может, это судьба? Нет ли какого высшего промысла в том, что именно он, Алексей Рязанцев, попал сюда? Не суждено ли ему поднять бунт, расшевелить протухшее болото сдавшихся землян? Вдруг это — его миссия, предназначение: воскресить былое величие падшего народа?           Алексея ведет от эйфории осознания — все не просто так. Тело становится легким, в голове — пусто и звонко. А потом контрастным душем обрушивается понимание: а ни хрена! Он — лишь жалкий подопытный кролик. А кролики не вершат революций и не поднимают восстаний. Кролики сидят в траве, тихо-тихо, кротко-кротко. А если высовываются — их едят. И пусть у каждого мальчишки есть мечта «стать героем» или, на худой конец, торжественно пасть, увенчав свое имя славой, но сейчас отчаянно хочется жить. Только вот Алексей не представляет, как это — жить рабом? Ластиться к кормящей руке, как те детишки? Принеси, подай, убери… или вовсе пахать на плантациях под хлесткими ударами кнута? Все образы кажутся слишком романтичными, слишком книжными, штампованными. В реальности все наверняка не так. И, абсолютно точно, хуже.           Нерадостные размышления Алексей прерываются пальцем, самым бесстыдным образом, указывающим на него. Маленькая (если это уместно в отношении того, кто ниже тебя самого всего на голову) девочка тычет в него оттопыренным пальчиком и что-то удивленно кричит. «Отлично, — вздыхает Рязанцев, — они и детей сюда берут». Зато ребенок становится ответом сразу на два вопроса: первое — у существ есть гендерное разделение; второе — лица у них не совсем человеческие, но вполне себе ничего: глаза слишком круглые, ресницы густые, одинаковой длины и сверху, и снизу, а слезника будто и нет, да губы темные, почти черные. И не похоже, что это краска. Больше ничего такого, что нельзя было бы списать на особенности черт конкретно данного дитя. А волосы у нее мандариново-рыжие. Жуткое сочетание с киноварью.           Потом девчонку берут за руку и уводят. На Алексея больше никто особо внимания и не обращает. Только продавец (Рязанцев сменил статус своего «тюремщика» на «работорговца») ближе к полудню просовывает ему между прутьями стакан воды. Вода — это хорошо. После всего пить ужасно хочется. Только что делать потом, когда неизбежно понадобится в туалет? Но «потом» — оно на то и «потом», так что он пьет. А затем рассматривает стакан. Смешной, кстати. Когда Алексей жил в общаге, девчонки из соседней комнаты держали кошку. Как они ее проперли мимо комендантши, так и осталось великой тайной, но факт остается фактом: кошка жила. И у кошки была миска. Желтенькая в голубые рыбки. Жуть. Стакан не желтый, но общее впечатление точь-в-точь, как от той миски. И сделан, похоже, тоже из пластика, но, может, и какие-то новые волокна. Особо разобраться не удается — торговец подносит руку к клетке и пару раз настойчиво повторяет какое-то слово или фразу. «Велит отдать», — доходит до Алексея, и он аккуратно проталкивает посудину наружу. Продавец довольно кивает и забирает стакан.           Еще к Алексею несколько раз подбегают другие дети. Помладше, постарше, девочки, мальчики. Все они смотрят с любопытством. Но, скорее, не на самого Рязанцева, а на клетку. А он пользуется этим для составления представления об экстерьере гигантов. Они все одинаково красные. Кто-то чуть бледнее, кто-то чуть темнее. Волосы самых разных ядовитых оттенков, проходящих от золотистого до черного через все ту же киноварь. Еще выясняется, что уши у них малюсенькие. Алексею приходит сравнение с магазинными пельмешками, теми, что залеплены в круголечек. Глаза ему видно только у детей, но, создается впечатление, что они бывают тех же цветов, что и волосы. Черные, рыжие, желтые… Особое впечатление произвели на Алексея темно-бордовые. А еще ведут себя эти создания совершенно как люди. И от этого еще горше. Словно пришельцы не просто прогнули человечество под себя, а еще и заняли его нишу. Встали на места, предназначенные людям, и нагло проживают их жизни. Они прогуливаются вдоль прилавков, выбирают товар по душе. Время от времени Рязанцев видит, как уводят с рынка новокупленных рабов. Все — дети. Пару раз мелькают подростки лет тринадцати. Все как один — голые. В то время как захватчики вполне себе одеты. Только как-то не по погоде, слишком тепло.           Алексею тошно, гадко. Отчаянно старающаяся не сломаться, сохранить последние крупицы адекватности психика требует закрыть глаза, спрятать голову, как страус в песок, и плевать, что под ногами металл. Но Рязанцев старается даже не моргать, чтобы не пропустить ненароком ничего важного. В целом, ничего особо нового он, конечно, не узнает, но мозг занимает, а это уже кое-что. По крайней мере, хоть страх и не уходит, но паника отступает. Ровно до тех пор, пока рынок не начинает пустеть.           Большая часть торгашей уходит, уводя свой живой товар. Если Алексей ничего не путает, то стемнеет еще не скоро — жарко, значит лето. Летом солнце заходит поздно, ближе к одиннадцати. А столько он еще точно тут не просидел. Стоило подумать о времени проведенном в клетке, как тело начинает безжалостно ныть. Сразу чувствуется, как затекли ноги и одеревенела спина. Плохо. И не выбраться. Быть может, его так и оставят до утра. А потом снова выставят на продажу. И так до тех пор, пока кто-нибудь не купит. Что хуже: стать вечной залежью или узнать, что такое быть собственностью побыстрее? Выбор не радостный, но Алексей и сам не знает, что бы предпочел.           Только вот судьба решает все за него. Когда в пределах видимости останавливается особо здоровая мрачная тварь, Рязанцев каким-то шестым чувством, не иначе как ниспосланным задницей, понимает: его сейчас купят. Стоящий перед ним мужчина куда страшнее его продавца. У того хоть причесочка веселенькая. А этот… Кожа темная, куда темней, чем у большинства. Волосы черные. Куртка — и та темно-серая. И штаны — тоже. А потом сей типчик наклоняется, рассматривая сжавшегося в своей клетушке, которая вдруг начинает казаться не тюрьмой, а защитой, Алексея. И того пробирает дрожью. Мелкой, почти незаметной. Потому что глаза тоже такие темные, что зрачки неразличимы. Жуть. Рязанцеву вспоминается картинка из старой книжки, как-то попавшей ему на глаза в университетской библиотеке. Какой-то наизануднейший трактат о религиях мира и их влиянии на историко-социальное развитие человечества. Он его тогда только раскрыл и хотел поставить на место, но заметил иллюстрации. Довольно занятные, надо сказать, и решил проглядеть быстренько. На одной из картинок был дьявол: мускулистый полуобнаженный мужчина в языках пламени с развевающимися черными волосами и пустыми, как беззвездная ночь, глазами. Словно списанный с запоздалого покупателя.           «Дьявол» что-то говорит продавцу, вероятно, спрашивает про Алексея. Тот отвечает. Несколько минут они болтают. Вдруг покупатель хмурится, ему не нравятся слова торговца. На высоком лбу появляются морщинки, брови сходятся, и между ними пролегает глубокая складка. Прямо человеческая мимика. Только Рязанцеву не до анализа работы лицевых мышц пришельцев. Его куда больше заботит собственная участь. А она сейчас явно зависит от «дьявола». Тот сам себе кивает, видимо, что-то решив, и вновь обращается к продавцу. А потом один из прутьев клетки исчезает, как не было, и работорговец заводит внутрь руки с ошейником. Можно было бы побороться, попробовать укусить, да смысл? Все равно ведь скрутят и нацепят, хорошо, если не прибьют в процессе. Так что Алексей послушно подставляет шею. Он почему-то ожидает, что ошейник будет давить или даже придушивать, но ничего подобного нет. Просто широкая мягкая полоса, свободно болтающаяся на горле. Галстук — и тот хуже. Еще через пару секунд к ошейнику прикрепляют поводок. Это уже унизительно. А когда вся клетка разом испаряется, остается только дно, и Алексея слегка тянут, заставляя встать, становится просто нестерпимо стыдно. Пока он сидел за решёткой, нагота так не напрягала, но теперь… Голый, жалкий, на поводке. Маленький на фоне «хозяина». Душераздирающее зрелище. Для полноты картины остается только разреветься. И он кусает изнутри подрагивающую губу. Сильно, жестко. Так, что рот наполняется солоновато-горькой кровью.           Кусает и идет, стараясь не шататься, и неизвестно откуда взявшейся силой воли заставляет себя не прикрывать пах. Алексея выводят с рынка. Он почти ничего не видит перед собой. В голове шумит от подскочившего давления, ноги колют сотни крошечных иголочек, перед глазами плавают серые пятна. Хреново. Лишь упершись носом в стекло, Алексей останавливается. Машина. Тоже большая, но… на вид так вполне обычная. Типа последних GreatWall’овских внедорожников. Ну, из тех, что он еще застал. «Дьявол» открывает Алексею дверь и что-то буркает. И так ясно, что залезать надо, мог и не пояснять.           Едут достаточно долго: по прикидкам Рязанцева — с час. Может, минут сорок. За это время Алексей почти справляется с собой и начинает думать, как себя вести с новоприобретенным хозяином. Судя по тому, что с ним разговаривают, подразумевается, что ему полагается понимать. Грустно. Непонятливый раб — плохой раб. А, как показывает история, у плохих рабов век короткий.           На выход тоже подается «команда», хотя, вполне может быть, что хозяин говорит сам с собой. В любом случае, Алексей попутно вываливается из машины. Все-таки высоковата подвеска-то, неудобно. И только теперь соображает, что они заехали во что-то наподобие подземного гаража. И Рязанцев клянет себя на чем свет стоит за то, что усиленно рефлексировал, вместо усердного разглядывания мира. Дурак.           Хозяин снова хватает поводок — точно, Дьявол — и тянет Рязанцева к лифту. И почему-то с опаской смотрит. Словно Алексей может какой фортель откинуть. А Алексею такие подозрения ни к чему, надо же репутацию нарабатывать. Так что он делает рожу кирпичом. Впрочем, он весь день только тем и занимается, что держит лицо да усмиряет панические атаки. Хозяину спокойствие Рязанцева, видимо, нравится, потому что он опять что-то произносит. Но тон теперь не приказной, а ласковый, такой, что Алексей еле подавляет истерический смешок. Ему кажется, что с ним снова разговаривает незабвенный Валерий Аристархович. Не хватает только протяжного «Алешеньки» для полноты ощущений.           Квартира у пришельца оказалась тоже обычной. Даже обидно: кроме самих гигантов ничего по-настоящему нового нигде нет. В коридоре, слева, сразу за дверью — вешалка для верхней одежды. На которую водружается хозяйская куртка. Дальше три двери. Под дерево, у них похожие в детдоме были. Говорили, от них климат в помещении здоровее.           За одну из дверей Рязанцева и заводят. Спальня, если судить по кровати. Из здорового пакета на пол вытрясается нечто, подозрительно напоминающее собачий коврик. Этот коврик стелют у кровати и тыкают в него пальцем. Алексей уже знает, что сейчас жест еще и каким словцом дополнят. Дополняют. Ясно все, его место. Спим у ног хозяина: все правильно, все логично, всегда под рукой, если что понадобится.           Дальше, видать в рамках ознакомительной экскурсии, кухня. Там из полиэтиленовых недр извлекаются еще и миска со стаканом. Явно одним дизайнером с тем, из чего поили на рынке, деланное. Потом хозяин будто зависает, о чем-то раздумывая, вяло полоща посуду в раковине. И Алексей впервые замечает, что его «дьявол» весь какой-то рассеянный, словно он тоже не знает, что делать, и толком не понимает, а зачем ему, собственно, раб.           Все так же заторможено гигант насыпает в вымытую миску какой-то гадости, похожей на зачерствевшие галеты, а стакан наполняет водой. Потом поворачивается к Рязанцеву, окидывает его оценивающим взглядом — будто не насмотрелся еще! — и, вытянув вперед руку, воркует:           — Тао, Тао, — гигант начинает приближаться, явно намереваясь дотронуться до Алексеевой головы, — Тао, — краснокожий еще несет какую-то ахинею, но Рязанцеву все равно. События бредового дня выстраиваются в ровную цепочку. Глупые мысли, догадки, ассоциации. Его продавали на рынке… Дети, весело глядящие через прутья клетки… Посуда дебильной расцветки… Ему говорят, повторяя по несколько раз, но не требуют ответа… Пытаются погладить по голове… А сейчас явно дают имя. Не раб. Не раб, гром вас раздери! Домашняя зверушка.           Алексей не понимает, что чувствует по этому поводу, но странное открытие срывает какой-то внутренний затвор.           — Лёша, — произносит он, четко артикулируя. Рязанцев не желает зваться никаким Тао-Дао. Лёша.           Хозяин ошалело глядит на него и пытается отпрыгнуть. Точно. Алексей явно не должен быть говорящим. Запоздало приходит мысль, что, возможно, и не стоило так палиться: отправят его сейчас на какую-нибудь лоботомию, и все — прощай мозг. Только теперь уже все — поезд ушел. Надо работать с тем, что есть. Так что Алексей снова представляется, на этот раз приложив ладонь к груди. И, к собственному смущению, вспоминает, что совершенно гол. Тут же вспыхивают щеки. Парадоксальное все-таки существо — человек! Влипнет по самое не балуйся, встрянет так, что уже и не выкарабкаться, а все равно стыд — на первый план. Срамота-то какая!..           И Алексей начинает судорожно озираться, соображая, чем бы прикрыться. Из подходящего на кухне только скатерть. Но на ней стоит какая-то хрень типа сахарницы. Без разницы. Пока великан не проморгался, Рязанцев переставляет ее на табурет и стаскивает себе ветошь на одеяние. Накидывает ткань на плечи, запахиваясь на груди. Краснокожее создание еще сильнее пучит глаза и спазматически двигает губами, пытаясь что-то из себя выдавить.           «Одевшись», Алексей сразу чувствует себя куда увереннее. Угроза лоботомии все еще маячит на горизонте, но теперь уже не так страшно. Теперь можно думать, снова ощущая себя человеком, а не товаром. Отлично.           — Лёша, — снова повторяет Рязанцев. Налаживать контакт — так налаживать.           — Лё-а, — наконец произносит перепуганный гигант. — Лё-а.           Алексей качает головой. Кажется, у этих чудиков в речи нет шипящих. Ладно, пойдем другим путем:           — Лёха, — с такой вариацией имени Рязанцева пришелец справляется.           — Лёха, — повторяет он. Только «ха» не твердое русское, а воздушное, с придыханием. — Лёха.           На этом разговор увядает. Алексея это решительно не устраивает. Он выпутывает одну руку из-под импровизированной накидки и снова тычет себя в грудь:           — Лёха, — потом указывает на хозяина и делает вопрошающее лицо.           — Вэра, — на этот раз Алексея понимают сразу. Если, конечно, «Вэра» — это имя.           — Вэра, Вэра, — великан радостно кивает и чуть расслабляется. А Рязанцев даже и не знает, что делать дальше. Будь этот Вэра землянином, было бы проще. Ряд символов унифицирован и един для всех языков. Плюс и минус, например. А тут? В любом случае, будет проще, если получится рисовать. Так что Алексей подходит к столу. И начинает водить по нему пальцем, надеясь, что Вэра проявит догадливость. Тот несколько секунд наблюдает за действиями своего Лёхи, а потом кивает (кажется, как минимум один общий символ таки найден) и выходит с кухни, настороженно протискиваясь мимо Рязанцева. Правда, тут же заглядывает обратно и призывно машет Алексею.           В спальне он указывает на кровать. Интересно, разрешение сидеть не на лежачке, а на хозяйском ложе можно считать знаком того, что его приняли хотя бы как условно равного? Рядом с Рязанцевым на постель шлепается планшетник, а сверху — тонкий стилус.           С чего начать? Алексей не представляет. Слишком много надо сказать. Чересчур о многом спросить. А возможности нет. К тому же… как бы этот красномазый сейчас себя ни вел, он все равно один из захватчиков и узурпаторов. К тому же… как из людей можно было сделать бессловесных тварей Алексей представляет еще меньше, чем как их поработить. И это… тоже пугает.           В конце концов, он собирается с духом и начинает с очевидного. Рисует в центре экрана кружок. Старательно обводит его девятью окружностями, на каждой ставит жирную точку. У шестой — еще два кольца. Вэра внимательно вглядывается в рисунок, потом кивает — понял, мол. Тогда Алексей тыкает в третью планету от Солнца.           — Таухити, — снова вместо «х» лишь выдох.           Алексей на мгновение грустно прикрывает глаза. Вот значит как. Его Земля превратилась в…           — Таута…           — Таухити.           …в Таухити. Просто сочетание звуков или что-то да значит? Названия остальных планет сейчас спрашивать смысла нет. Тогда что?           Пока Алексей соображает, Вэра надумывает задать свой вопрос. Он аккуратно, самым кончиком пальца касается его плеча, всем своим видом требуя ответа. Уже забыл имя, что ли?           — Лёха, — Вэра трясет головой и забирает стилус. Схематично рисует человечка. Тыкает сначала в него, потом в себя.           — Вэра, — потом пририсовывает еще несколько фигурок и широко разводит руки, будто что-то обхватывает, — Иви. — На себя, — Вэра, — на человечков, — Иви, — потом снова касается Алексея. — Лёха, — показывает на экран.           — Аа… Люди.           — Алюди, — задумчиво повторяет Вэра. Рязанцев даже коротко смеется и спешно мотает головой:           — Люди. Лю-ди.           — Люди.           Алексею горько. Их захватили, превратили в комнатных собачек и даже не знают, как кликать. На глаза набегают слезы, и теперь уже нет сил их остановить. Рязанцев хоть и трус, но не плакса. Только сейчас — можно. Пусть, пусть ему покажут того, кто сможет вынести все это и не сойти с ума. По щекам сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее бегут капли соленой воды.           А Вэра смотрит, как Лёха рыдает. Совершенно беззвучно, даже боясь пошевелиться. Просто у него льются слезы, а сам хинга мелко дрожит. Стоп. Нет. Не «хинга» — люди. Глупые милые зверушки, вроде Кури — это хинга. А Лёха, способный нарисовать схему звездной системы, он — люди. Совершенно непонятно откуда взявшийся люди. К тому же… он уже не младенец. Почему его до сих пор никто не видел? Почему с ним не работают ученые или кому там положено заниматься такими аномалиями? Да наконец, пусть с ним возятся дипломаты, в чьи обязанности входит налаживать контакт с представителями других разумных рас.           Но нет. Лёха сидит у Вэры в спальне. На кровати Вэры. Закутавшись в его скатерть. И Лёхе больно. Так больно, что у Вэры пуще обычного стучит в висках, а голова начинает гудеть. Что должно было произойти, чтоб вызвать такое? Вэра уже не наивный ребенок, он многое успел за жизнь испытать. Вэра знает, что такое утрата, каково на вкус предательство и чем горчит бессилие. Но сейчас… Волна муки, исходящая от Лёхи… Так страдать может лишь тот, кто в счастливый исход уже не верит. Спросить бы, объяснить, что, как бы то ни было, все не так ужасно, но… Пресловутый языковой барьер. Как, скажите на милость, можно жить на Таухити и не владеть те-рео? Вэра не представляет. Он и не знает, как успокоить такое загадочное существо люди.           — Тише, — шепчет он, немного поколебавшись, и осторожно кладет руку Лёхи не спину, — тише, — тот вздрагивает от прикосновения, но больше никак не противится. Тогда Вэра несмело подсаживается ближе и плотнее обнимает дрожащее чудо природы, притягивая его к своему боку. — Все будет хорошо.           И пусть языка Лёха не знает, но Вэра из-за всех сил старается вложить в голос тепло и сочувствие. Чтобы он понял, чтобы ощутил поддержку. Потому что Лёха уже попал к Вэре. И Вэра, покупая его, уже вроде как согласился за него отвечать. Потом, разумеется, придется разбираться, идти то ли в полицию, то ли в научный центр. К историкам, например. Им понравится. Проще нет ничего — сдать Лёху в соответствующую инстанцию и забыть. Только вот делать это не спросясь — как-то подло и не честно. Вдруг он к ним не хочет? Или того хуже… что, если он и сбежал от ученых?           Вэра вздрагивает. Ему вспоминается эпизод, занимающий немаленький параграф во всех учебниках истории. Страшная, кровавая глава цивилизованной истории иви. То, о чем и говорить-то стыдно, мерзко. Но знать заставляют всех. Первое столкновение с другими разумными вот уже почти три века назад. Тогда сначала все было хорошо. Танцы, песни и пиры. Подписание кучи договоров, строительство резиденций в столицах, налаживание торговли… В общем: счастья полные штаны. А потом, местных лет десять спустя, в посольство Иви ворвался инорасник. И весь союз содрогнулся. Потому что всплыла правда. Правда об ужасных, не поддающихся никакому осмыслению опытах над соседями по космосу. О том, как в погоне за истиной лучшие умы иви совершали страшнейшие преступления. Даже из того, что стало известно широким массам, препарирование был самой безобидной вещью. Странно, но никто не заметил, как возросло число пропавших без вести с появлением иви на тихой планетке, чьи жители только начали осваивать полеты за пределы атмосферы. Потом-то уже и высчитали, и расследовали, и акты посоставляли. Ужаснулись, устроили суды, кого надо посадили, многих пожизненно. Некоторых — неслыханное дело — и вовсе казнили. Под это даже был написан специальный закон… Только поздно: сотен жизней уже не вернуть. И разум не вернуть сошедшим с ума от боли.           Особо впечатлительным Вэра не был никогда. Но история первого контакта его пробрала. И сейчас, предположив, что Лёха может быть такой вот жертвой науки, он твердо решает никому ничего не говорить, пока не удастся объясниться.           Только для общения как минимум необходимо, чтобы Лёха успокоился, а он и не думает этого делать. Наоборот, страдание утягивает люди все дальше и дальше. От него уже так фонит, что Вэру и самого начинает потряхивать. Тогда он встает и идет обратно на кухню. Лёха его ухода даже не замечает.           На кухне Вэра находит аптечку. Сверху лежат капли для носа и леденцы для горла. Пара блистеров с обезболивающим и — кто бы сомневался? — пластырь. Вэра отбрасывает бесполезные сейчас лекарства и лезет на дно, там еще должно было остаться что-то из таблеток брата.           Таблеток нет, зато обнаруживается пачка полупрозрачных ампул-инъекторов. Вэра выуживает инструкцию и внимательно вчитывается, хотя и сильно сомневается, что перечисление составляющих и противопоказаний помогут ему определить, можно ли вводить препарат Лёхе. Хинга и иви, конечно, похожи, но Вэра не уверен, что до такой степени. А чем успокаивать хинга он не знает. У них же, в отличие от тех же кошек и собак, даже гона не бывает, так что и капель им не делают. Хинга в принципе существа жизнерадостные и вечно довольные. За те пятнадцать лет жизни Матау плакал дважды. Один раз, когда понял, что его второй хозяин уже не вернется. И второй — в день смерти. Вэра тогда и сам позорно ревел, гладя бледное животное по голове и шепча всякую нежную чушь. Кому он тогда обещал, что все будет хорошо, только не понятно: Матау или себе?           Позвонить в ветлечебницу, что ли? Пусть расскажут, чем отпаивают хинга, если такое вообще существует. Только ж объяснять придется, с чегой-то у него зверь в таком состоянии. Не пойдет. Вэра еще пару мгновений вертит в руках ампулы, потом закидывает их обратно в коробку: нет, не стоит рисковать. Вместо таблеток он щелкает кнопкой чайника и достает две кружки и заварочные пакетики. Подумав, достает коньяк. Он точно помнит, что его добавляют во многие пирожные, уж сколько сластей съела на его глазах Кури — сказать страшно.           Налить кипяток, забросить пакетики, прополоскать и, удовлетворившись цветом получившегося пойла, отправить их в раструб мусорки. Долить в кружку Лёхи коньяка, а потом плеснуть и себе. Все-таки разумный хинга — нехилое такое потрясение, а нервишки и так не железные.           Пока Вэра возится с чаем, Лёха совсем теряется в своем отчаянье. Пить его приходится заставлять силой. Вэра тычет кружкой в трясущиеся губы, слегка нажимает на челюсть, пытаясь разомкнуть зубы. Потом вздыхает и осторожно дает Лёхе пощечину. Тот резко поднимает голову, очумело смотрит на Вэру округлившимися глазами. Вэра снова пихает Лёхе чай. Лёха вроде как глотает, давится, начинает кашлять, в перерывах что-то невнятно бормоча. Предположительно ругательства. Однако своей цели Вэра добивается: Лёха выходит из нервного оцепенения. По опухшему лицу еще продолжает катиться пара слезинок, но люди явно снова соображает, кто он и что происходит. Если понятие понимания вообще применимо к их ситуации.           — Пей, — показывая пример, говорит Вэра. Отдышавшись, Лёха послушно прикладывается к кружке. Отпив, озадаченно всматривается в ее содержимое, потом принюхивается и слабо улыбается. Что ж, коньяк он явно узнает. Уже радует.           Покончив с дикой смесью отвратительного чайного суррогата с дорогим алкоголем, Лёха пытается вытереть лицо углом скатерти. Правильно, наверно, а то размазанные слезы и сопли как-то его не украшают, только вряд ли вытереться будет достаточно.           Вэра показывает на дверь в углу комнаты:           — Иди, — оно вроде и понятно, что Лёхе его слова ничего не объясняют, но и молчать, как воды в рот набравши, Вэра не может. Лёха встает, наступает на край своего одеяния, чуть не падает, отрывисто бурчит. Одернув скатерть, уходит в ванну, а Вэра запоздало думает, что он может не уметь обращаться с сантехникой, и идет следом.           Лёха и впрямь стоит перед раковиной, глядя сквозь смеситель. Может, он просто еще не успел, но спросить не получится и проверять опытным путем не хочется. Поэтому Вэра запускает теплую воду в душевой, ставит на стиралку бутылку с шампунем и кладет полотенце, откидывает крышку корзины для белья. Получив в знак того, что все понято, кивок, он выходит, мягко прикрыв за собой двери. Для него в обнаженном хинга — пусть даже он и не совсем хинга — ничего необычного нет. Только вот Лёхе расхаживать голяком явно не в удовольствие. Хотя стоит представить себя на его месте, и неуютно делается: идея гулять без одежды Вэре явно не импонирует. И ладно еще по дому… каково же было Лёхе идти так по рынку. А целый день сидеть в клетке, где на него пялились как в зоопарке? Да уж…           Открыв шкаф, Вэра достает чистую футболку и штаны на завязках. Лёхе точно будет велико, но это несомненно лучше, чем скатерть. Надо будет на выходных съездить в магазин, купить одежды соответствующего размера. Подростковое же должно подойти? Жаль не получится взять Лёху с собой. Одетый хинга среди лета вызовет многовато внимания. Больше, чем они могут себе позволить, если к тому времени не решат благополучно перепоручить судьбу Лёхи правительству. Но в таком случае поездка в магазин потеряет смысл.           Прислушиваясь к шуму воды, Вэра собирает лежачок хинга. Да уж, спать на нем гостя, пожалуй, не положишь. Это, кстати, тоже проблема. Вэра бы его и к себе взял, ему-то не впервой, но райнга знает, как к этому отнесется сам Лёха. Судя по всему — не слишком обрадуется.           Противный внутренний голос шепчет, что можно открыть комнату брата. У Хау стоит точно такая же кровать. Ничуть не хуже, чем у Вэры. Только вот даже говорящий хинга — сущая ерунда в сравнении с щелчком замка на обычной двери.           Душ затихает и в спальню заглядывает Лёха. Полотенце, к удивлению Вэры, он намотал не подмышками, а где-то на талии. Значит, действительно неприлично обнажать только гениталии? Странно. У иви вообще не принято раздеваться перед посторонними. Либо полная близость и ты спокойно ходишь голым, либо, что называется, всегда застегнут под горло. Но Лёху неприкрытый торс явно не смущает, а Вэре на самом деле все равно — так что можно и не заморачиваться.           — Вот, — кивает Вэра на приготовленную одежду и выходит из комнаты, чтобы дать Лёхе привести себя в порядок.           Вэра чувствует себя потерянным. Все внутри требует действий, а делать ничего не получается. Жуть же! Немного постояв перед кухонным окном, он пару раз перекатывается с носков на пятки и обратно, потом идет обратно в спальню. В несуразно больших шмотках Лёха выглядит еще смешнее, чем в скатерти. Он снова нашел планшетку и сейчас что-то увлеченно на ней рисует. Сев рядом, Вэра наклоняется. На дисплее нет картинок — только две строчки мелких закорючек. Тьфу-ты! Как Вэра сам не сообразил? Не записывая запомнить много новых слов сразу — тяжело. Надо что-то придумывать. Можно отдать Лёхе запасной планшет, у Вэры есть, но им пользоваться, не умея читать — то еще наслаждение. Значит, завтра надо будет заехать в сувенирный и купить бумажный блокнот и карандашей: не слишком удобно, зато обращаться с ними легче легкого.           — Дай, — просит Вэра и тянет планшетник к себе. Стирает записи Лёхи — тот и возмутиться не успевает — и рисует блокнот. Ну, в меру своих весьма скромных способностей, надеясь, что его поймут. Судя по озадаченному лицу Лёхи — не понимают. Тогда он начинает писать на «страницах». Лёха внимательно следит за кончиком стилуса, потом поднимает взгляд на Вэру и усмехается. Горько и одобрительно одновременно. — Завтра, — как объяснить-то? Вэра лохматит затылок, возбуждая мозговую активность, и снова очищает экран. Кружок с лучиками — Вэту, кружок без лучиков — Марама, снова с лучиками. Ну же! Лёха щурится, тоже тянет себя за волосы, потом кивает. Вэра тыкает во второе Вэту: — Завтра.           Потом пробуждается задремавшее было любопытство — Вэра оставляет только Вэту и вопросительно смотрит на Лёху.           — Солнце, — с видимым трудом выговаривает он, и не успевает Вэра нарисовать Мараму, добавляет: — Луна.           Вэра — не идиот, видит, что Лёхе такой разговор неприятен. Опасаясь, как бы снова не случилось истерики, быстро решает переключиться на бытовые предметы. Он показывает то на кровать, то на шкаф, дверь, стул, стол, кружку, планшетку… Уже не спрашивает, как они называются на языке люди — только сам проговаривает и ждет, пока Лёха повторит. У него, небось, голова кругом идет от обилия обрушившейся информации, но обучение его явно отвлекает, так что с лица пропадает болезненная зеленца, с глаз спадают опухлость и краснота, к губам возвращается краска. Губы у Лёхи, кстати, классные. В меру полные и красивой формы. Только на нижней подсохшая капелька крови, но это заживет. Эх, окажись Лёха обычным хинга, не играл бы Вэра сейчас в шарады, ох, не играл бы! Нет, пожалуй, не стоит ложиться вместе. Не то, чтобы чревато, но выспаться будет затруднительно, а завтра на работу. Кстати… Вэра смотрит на время, тихо ругается себе под нос и жестом зовет Лёху на кухню. Снова. Там делает чай, попутно показывая, как пользоваться чайником, выуживает из дальних закромов полпачки подсохшего печенья и отправляется мыться.           Когда возвращается, Лёха все так же сидит, зажав кружку двумя ладонями, и дышит над кипятком. Судя по заварочным пакетикам, это уже третья порция — неслабо. А печенье лежит нетронутым. Зря. Вэра засовывает в рот пару печенюшек, попутно набодяживая себе чайку. Спохватившись, показывает Лёхи бутылку с коньяком, но тот качает головой, отказываясь. Тоже зря: Вэра бы себе добавил, был бы завтра выходной. Может, отгул взять? А что, у него уважительная причина. Представив, как будет объяснять это Марино, Вэра фыркает, чем вызывает насмешливый взгляд Лёхи. Ну и пусть, лучше горькое веселье, чем отчаяние.           — Я спать, — наконец выдает Вэра и сует кружку в посудомойку. Для иллюстративности он складывает ладони и опускает на них голову. Лёха пожимает плечами и отставляет остатки своего чая. В спальне он проводит рукой над тем местом, где была подстилка. Вэра не сразу, но улавливает, что ее просят вернуть, когда, продолжая указывать на пол, Лёха старательно проговаривает «кровать». Значит, его гость не против такой постели? Ну… в принципе логично, учитывая, что лежак приспособлен для хинга. Вэра послушно возвращает подстилку на место, проверяет будильник и выключает свет.           Ложась, он думает, что уснуть будет трудно — все же вечер был не из спокойных, но организму на сегодня явно достаточно, так что глаза закрываются, едва голова касается подушки.           Ночью Вэру выдергивает из постели настойчивое желание посетить ванную. Возвращаясь, он замечает, что Лёхи на месте нет. Он сначала даже теряется, не то пугаясь, что люди пропал, не то радуясь исчезновению всех связанных с ним проблем. Но Лёха быстро находится. Он ушел на кухню и теперь стоит там со все той же кружкой в руках, прислонившись плечом к стене у окна. В воздухе ощущается запах алкоголя, на столе стоят коньяк и чайник с моргающий красной лампочкой, сигнализирующей, что вода внутри горячая.           К райнга работу! Вэра молча присоединяется к Лёхе, становясь по другую сторону от окна.