Глас одинокий

          Вытирая голову, Алексей кривит губы в неком подобии улыбки. Хорошо все-таки, что у них с Вэрой наличествуют проблемы с коммуникацией. А то сейчас пришлось бы говорить, что-то объяснять… Рязанцев бы наверняка не выдержал, начал обвинять Вэру во всех смертных грехах, весь мозг проел ему по поводу рабства. Может, хозяин и продолжил бы показывать чудеса спокойствия, но с него сталось бы и прибить зарвавшегося человечка. А так: пообнимал — Алексей тихо хмыкнул, вспоминая неловкие объятия, — какого-то пойла с определенным содержанием алкоголя намутил, по роже хлопнул и в душ запихал. Душ, кстати, у Вэры забавный. Обычный такой. У Алексея в коммуналке почти такой же был. Только тут кабинка одна и стенки у нее полупрозрачные, для личного пользования то бишь. А там их целый ряд стоял, и стекло затемненное было.           Скатерть, как Вэра и просил, Алексей убрал в корзину с грязным. Правильно, в принципе. Только что теперь одевать? Или это ему так прозрачно намекают, что говорилка говорилкой, а ходить надо как положено? Ну нет. Алексей обматывает бедра влажным полотенцем и выглядывает из ванной. Заметив его, Вэра указывает на кровать и выходит. Глядя на футболку со штанами, явно ему приготовленные, Алексей думает, что стоит все же чуть улучшить свое мнение о хозяине. Тот, может, и захватчик, но явно не сволочь. Зря он о нем так.           Рязанцев одевается и обнаруживает под футболкой так и не прибранный планшетник. Пошурудив по покрывалу, нащупывает и стилус. Надо записать хоть что-нибудь, пока помнит. Он надеется, что Вэра сообразит не стирать импровизированный словарик, а сохранить его.           Вэра не додумывается сохранить, зато ему в голову приходит идея куда интереснее. Если Алексей правильно разбирает весьма условные, почти детские рисунки, то ему сулят блокнот. И, видимо, завтра. Бумажный или что-то этом роде. Будет удобнее — это точно. Рязанцев радуется, надеясь, что на сегодня это все. Но нет. Судя по всему, Вэру интересуют названия Солнца и Луны.           Алексею снова становится тошно: за что с ним так? Топтаться на останках гордости поверженного врага, по меньшей мере, некрасиво. Узнавать, как теперь кличут звезду над головой, не хочется. Для Рязанцева ее имя не изменится никогда. Впрочем, Вэра и сам понимает, что спросил что-то не то. Он, потерявшись, беспомощно оглядывает комнату, а потом судорожно начинает называть все предметы, попадающие ему на глаза. Алексей желает ему здоровья за то, что не требует переводить на русский. Рязанцеву достаточно тупо повторять непривычные сочетания звуков. Язык у краснокожих мягкий, легкий, но рваный. Жестких, раскатистых звуков нет, зато многие произносятся на резком выдохе. От попыток подражать у Алексея быстро начинает кружиться голова — нельзя так часто дышать — так что он решает пока не заморачиваться с произношением.           Сколько они так занимаются, Алексей не знает. Может, с час, а может, и все три. В любом случае, ему хватит: в голове образуется приятная горячая пустота. В висках и за ушами слегка печет, а затылок гудит, зато мыслей нет. То ли силы закончились, и, пока не восстановятся, истерить не получится, то ли организм наконец понял, что сознание не справляется с происходящим и включил спасительный механизм блокировки. Потом Рязанцева ведут на кухню, проводят экспресс-курс по правилам эксплуатации инопланетных чайников и снабжают чем-то подозрительно напоминающим залежалое печенье, а потом кидают одного. Ну и хорошо. Так подружка-пустота становится еще ближе. А еще она, как выясняется, отлично сочетается с горячим напитком, получающимся в результате обмакивания в кипяток полупрозрачных квадратиков, похожих на пакетированный суррогат чая.           Вэра возвращается довольно быстро. С волос капает вода, а мокрые пряди блестят застывшим битумом. Закинув в себя пару несимпатичных печенюшек и помахав у Алексея перед носом бутылкой с темно-коричневой, почти черной жидкостью, видимо, тем самым алкоголем, он направляется в комнату. Явное намерение Вэры ложиться спать Алексея радует. Ну, насколько он сейчас в состоянии испытывать какие-либо положительные эмоции. Непонятно только на кой черт и куда Вэра упрятал его, Алексееву, законную постель. Впрочем, ее вернуть — дело пары секунд.           Устраиваясь на удобной, но все же непривычной подстилке, Алексей думает, что отключится моментально. День был долгим и трудным, впечатлений — более чем достаточно. Но ни через пять минут, ни через час сон так и не приходит. Вэра давно уже размеренно дышит где-то рядом. «Хорошо хоть не храпит», — флегматично замечает Рязанцев. Только не факт, что эти вот… иви вообще умеют храпеть.           Алексей ворочается, пытается считать овец, но вместо рогатых шуб перед глазами упорно скачут счастливые дети, увиденные утром на рынке, так что Рязанцеву приходится проморгаться, чтобы прогнать видение. Слишком неоднозначные чувства вызывают теперь их довольные личики. Потому что тогда они только напоминали ласковых щенков, а теперь Алексей знает, что они и есть такие вот щенки. Лизучие и любвеобильные. Наверняка, готовые есть с хозяйских рук и таскать потрепанные тапочки.           В очередной раз перевернувшись с бока на бок, Рязанцев решает, что это невыносимо. Похоже, организм отоспался на долгое время вперед или из-за препаратов нежнейших Коржевой, Старцевой и остальной сонькинской шайки-лейки у него сбился механизм выработки мелатонина. Если первое — то не страшно. Второе — уже хуже. Вряд ли кто-нибудь озаботится регулированием гормонального фона говорящей зверушки. А без сна можно и с ума сойти. Рязанцев с трудом подавляет несвоевременный смех — ни к чему будить Вэру. Тут и без проблем с биоритмами есть от чего двинуться.           Крадучись, словно вор, Рязанцев покидает спальню.           Посуду Вэра вымыл, а вот коробку с заваркой оставил на столе. Равно как и бутылку с бухлом. Отвинтив холодную пробку, Алексей принюхивается. Потом нашаривает в темноте кружку и капает неизвестной жидкости на самое донышко. Осторожно смачивает губы, облизывается и решительно глотает все. На вкус коньяк коньяком, разве что чуть меньше горечи и даже слегка сладко. Хотя, может, это просто сорт какой-то: Рязанцев не знаток благородных напитков, или напротив — данное пойло не имеет никакого отношению к дубам и винограду. Первый порыв — выхлебать все, чтоб отключило хоть прямо здесь, на гладком прохладном полу. Потом делается не то чтобы совестно, но как-то неудобно. Перед кем только, Алексей не знает: не перед Вэрой точно. Да и отвык он за время подготовки к «Пути» от крепких напитков.           Подумав, Алексей включает чайник и ждет пока тот не замигает нахальной красной лампочкой. Этот огонек совершенно не похож на своего хозяина. Он какой-то озорной и почти вызывающе рыжий.           Чайник закипает, Алексей делает чай и щедро добавляет к нему коньяк — изврат. Кофе с коньяком — это да, хорошо. Где-то даже благородно, если кофе, конечно, не растворимая дрянь. А чай или что там понапихано в Вэрены пакетики — это, по меньшей мере, странно. Но Рязанцеву все равно. Он подносит обжигающе горячую кружку к губам, прикусывает твердый край и, так и не отхлебнув, прижимает ее к груди. Туда, где испуганно дрожит сердце.           Из-за тонкой щелки между занавеской и оконным проемом на пол падает полоска желтого искусственного света. Алексей слегка сдвигает тяжелую плотную ткань и, щурясь с отвычки, выглядывает наружу.           За окном сплошное живое море огней. То ли Вэра живет в центре города, то ли теперь вся планета — один большой центр. На улице светло почти как днем. Тысячи, сотни тысяч фонарей, вывесок, просто окон мигают и переливаются разноцветными лампочками. Алексей сочувственно смотрит на чайник, одиноко стоящий в темной кухне. Ему не слиться с яркостью ночного города, не объединиться с многоваттным могуществом иллюминации.           Алексей глотает чай. И прижимается лбом к стеклу. Оно теплое и слегка влажное, видимо чайник таки напустил пару.           Вэра живет высоко, Алексей и не думал, что настолько, когда они поднимались на лифте. Почти как новоостанкинская площадка. На глаза Алексею наворачиваются слезы, челюсти сжимаются — аж больно, на языке становится солоно и горько. Грандиозная, разросшаяся до неимоверных размеров Москва, ничуть не уступающая Пекину и уже давно превзошедшая Вашингтон. Огромная, многоэтажная, переполненная людьми, мечтами и планами. Крохотная смотровая площадка бывшей телебашни, возвышающейся над городом тонкой ажурной иглой. И хрупкая босая девушка со смешным шарфом на цыплячьей шее. Для Алексея это все было каких-то три дня назад. Какие-то жалкие семьдесят два часа — и на месте родной столицы стоит уже город совсем иной. Он так же блестит огнями и, наверняка, вмещает в себя немыслимое число жителей. Что теперь находится там, где была квартира Рязанцева? А куда делось почти родное НИИ? Эх, Фёкла-Фёкла, что с тобой сталось? Сумела ли ты превратиться в забавную старушку, сующую толстую мужскую сигарету между сморщенных губ в ядовито-алой помаде? Или так и померла от смешной болезни пневмонии, не захотев натянуть ботинки?           В носу щиплет, и кружка дробно стучит по зубам, когда Алексей прижимает ее ко рту дрожащими руками. Картинка за стеклом мутнеет и расплывается. Взъерошенная, словно трудный подросток, Фёкла так и стоит перед ним, как наяву, и глядит своими вымазанными подводкой глазами так укоризненно и насмешливо. Она будто знала, как все обернется, и винит Рязанцева. «Ты нас бросил» — читает он на ее лице и отчаянно хочет закричать. Рассказать, что он никого не бросал и не предавал. Что не было бы от него никакого толку: ну что бы значил лишний гражданский, пусть и мужчина, на войне, которая обратила человечество в стайку плюшевых игрушек? Ничего. Так что Рязанцев здесь не при чем.           Только вот этот крик уже никто не услышит. Разве что спящий Вэра, но зачем его так пугать? Все равно не поймет. Так что Рязанцеву остается лишь крепче сжимать гладкие бока кружки с уже остывшим чаем и слизывать скатившиеся к уголкам губ слезинки.           Быть может, расти Алексей в таком страшном детдоме, о каких в книжках пишут: где старшие дети бьют младших, воспиталки за малейшее нарушение порют, а то и похуже, нет нормальной еды, кровати жесткие, а подушки комковатые — он умел бы справляться с любыми ужасами. Или, по крайней мере, мог держать себя в руках. Но в том-то и дело, что Рязанцеву никогда не было особенно плохо. Шибко хорошего с ним, по правде говоря, тоже ничего не случалось, но страдать не приходилось — факт. Он не умеет себя уговаривать, не знает, как упросить собственную душу перетерпеть. Как поверить, что надо переждать и все станет замечательно. Впервые в жизни он думает о себе, как о капризном тепличном кустике. Как ни странно, это сравнение злит, а злость порой бывает добрым помощником. Она дает силы собраться в кучу и перестать хлюздить как обморочная барышня.           Алексей сердито допивает мерзкий холодный чай и чалит за новой порцией. На этот раз с большим содержанием С₂Н₅ОН. Некоторое время он сидит на табурете, болтая недостающими до пола ногами. Наглая рыжая лампочка все так же невозмутимо сообщает, что этот чайник хороший, тепло держит долго. Рязанцев не удерживается и показывает ей язык, после чего возвращается к своему наблюдательному посту у окна. Нос противно забит, но салфеток он не видит, идти в ванную не рискует, а сморкаться в кухонную раковину неприлично и попросту гадко, так что приходится противно шмыгать и тереть тыльной стороной ладони щиплющиеся глаза.           Через некоторое время из комнаты доносится тихое шебуршание, потом Алексей слышит приближающиеся шаги. Вэра его не окликает. Судя по звукам, он тоже не прочь побаловаться чайком. Потом занавеска шевелится, щекоча щеку, и Алексей понимает, что Вэра пристроился с другой стороны окна.           Когда гирлянды фонарей начинают гаснуть, а откуда-то справа лениво надвигается рассвет, Рязанцев удивляется: ему не верится, что он простоял всю ночь на одном месте. Двигаться по-прежнему не хочется, так что Алексей с Вэрой наблюдают и пробуждение города.           Из спокойствия безвременья их вырывает писк будильника. Вэра встряхивается, со вздохом ставит чашку на стол, кивает на штуку, которую Рязанцев идентифицирует как посудомоечную машину, и уходит отключать визжащего монстра.           При ближайшем рассмотрении машинка оказывается весьма простой: всего две кнопки. Методом тыка выясняется, которая из них «пуск», так что с посудой Алексей справляется. Хочется наконец умыться, так что он бредет в ванную. Дверь нараспашку, но у раковины уже стоит Вэра. Рязанцев внимательно присматривается, но никаких следов щетины не замечает — не похоже, чтобы его хозяин нуждался в бритье. В отличие от него. Пошкрябав подбородок, он понимает, что порядком подзарос за последние сутки. Чертова борода была его вечной проблемой: казалось бы, при его рыжине волоски должны быть мягкими и тонкими. И не переть со скоростью хорошо политого бамбука. Но нет. Вздумай Алексей дать им волю, стал бы обладателем куда более шикарной растительности на лице, чем на голове.           Вэра замечает жест Рязанцева и заинтересованно щурится. Потом наклоняется и тянет свою ручищу к его щекам. Алексей отшатывается, но потом заставляет себя успокоиться. Не убил его Вэра вчера, не убьёт и сегодня, а с щетиной надо что-то решать.           Пальцы у Вэры оказываются холодными и твердыми, но аккуратными. Они любопытно скользят по колючей коже, исследуя короткие волоски. У Рязанцева возникает стойкое подозрение, что такое Вэра видит впервые. Он хмурится и явно силится что-то придумать. Потом машет рукой, достает с полки небольшой непрозрачный флакон и, приоткрыв рот, капает в него зеленоватой жидкости. Сосредоточенно двигает щеками, сплевывает и прополаскивает зубы водой из-под крана, после чего передает бутылек Рязанцеву. Что ж, тут все более чем понятно.           Потом Вэра кормит Алексея и ест сам. Кремово-желтая слабосолёная масса, рожденная из горстки белого порошка, Рязанцеву не нравится. Даже овсянка по сравнению с ней — деликатес, но ничего другого в доме явно нет. Алексей озабоченно думает: все иви питаются безвкусной биомассой или Вэра такой гурман?           Покончив с завтраком, Вэра куда-то звонит и говорит с такими интонациями, что Рязанцев даже не сомневается — начальнику. И, совершенно точно, берет отгул. Что ж, верно. Прежде чем приступать к привычной работе, стоит разобраться, что же делать со странной зверушкой Лёхой. Однако договорив, Вэра быстро собирается и, смешно изобразив руками шустро перебирающего ногами человечка, уходит. Алексей так и не понял, не удалось ли ему отпроситься или еще какие дела возникли.           Несмотря на то, что Алексей бодрствует уже больше суток, спать ему по-прежнему не хочется. Особой усталости, физической, по крайней мере, он не ощущает. Даже испуг почти прошел: сказывается спокойная ночь рядом с Вэрой. Его персональный дьявол оказался совсем не страшным. Теперь Алексея наполняет растерянность. Он не понимает, что делать дальше. Как жить? Кем он может стать в этом мире? Время от времени всплывает мысль распахнуть окно и шагнуть вниз. В ней нет ни отчаяния, ни боли, ни особой патетики. Просто так будет проще. Последствия неудавшихся экспериментов, как водится, должны быть ликвидированы. Впрочем, это всегда успеется. В конце концов, почему бы не попробовать пожить комнатной собачкой? Это должно быть не так уж и ужасно. Ну а что? Ешь, спи, снова ешь и под настроение приноси палочку хозяину. Рязанцев усмехается — как ни крути, перспективка не самая радужная. Только за одну ночь он успел вдоволь накурсироваться из спальни на кухню и обратно, аж тошнит. А больше в квартире у Вэры ничего особо и нет. Еще крохотная ванна с умывальником, душевой кабинкой и корзиной для белья да дверь в коридоре. Дверь надежно запертая — Алексей подергал. Только в любом случае вряд ли за ней прячется что-то такое, что может внести серьезный вклад в дело устройства Рязанцева Алексея в социуме иви.           Отдушиной становится случайно обнаруженная видеопанель. Тут Алексей впервые думает, что технологии пришельцев все же опережают земные. Если бы не попытка ткнуть в первую попавшуюся кнопку на подвернувшемся под руку пульте, Рязанцев бы ее сроду не заметил — стена совершенно ровная и гладкая, будто панель вмонтирована под штукатурку. Попал Рязанцев, по всей видимости, на канал для самых маленьких, что в какой-то мере даже радует. Крошечный иви с рыжевато-желтыми волосами и канареечного цвета глазами вдохновенно вещает с экрана о… о чем-то. Смысл восторженного писка Алексей уловить не может, но, тем не менее, внимательно следит за разворачивающимся действием.           Минут через сорок передача кончается, Рязанцев по-прежнему ничего не понимает. Начинается следующая программа. Теперь в кадре появляется тетка, которую Алексей смело характеризует как «училку обыкновенную». Она что-то говорит, ей из-за кадра отвечает нестройный хор детских голосов. Потом у дамы за спиной возникает некое подобие классной доски, а на нем загогулина. Училка издает мягкий звук, нечто среднее между «ч» и «ш», потом рядом с закорючкой вырисовывается треугольник и звучит короткое слово на вот это самое «ч-ш».           Алексей чуть ли не подпрыгивает: вот, то самое, нужное. Конечно, обучение рассчитано на знающих язык детей, но Рязанцев-то взрослый. С одной стороны период легкого обучения мозг уже перерос, с другой — развились способности к анализу и умение делать логические выводы. Только вот записывать негде. В первый момент накрывает паника. Рязанцев мечется взглядом по комнате, пытаясь обнаружить планшетник, потом едва не бьет себя по неразумному лбу: будет надо, Вэра ему найдет все. Если, конечно, захочет. А пока можно просто повторять за училкой и пытаться выработать хоть какое произношение.           К моменту, когда появляется Вэра, Алексея уже начинает мутить от милых детских песенок и терпеливых интонаций ведущих обучающих программ. Так что, заслышав шум в коридоре, он едва подавляет порыв выскочить навстречу, как всамделишная псинка. Не то, чтобы он соскучился по Вэре (на самом деле не соскучился вовсе), просто сидеть без дела в пустой квартире сил у Рязанцева больше нет.           — Привет, — не зная зачем, здоровается Алексей, когда Вэра заходит в комнату и удивленно глядит на мерцающую панель. Рязанцев только сейчас задумывается, а можно ли ему было ее включать и не разозлится ли сейчас его хозяин. Судя по всему мысль бредовая, но неопределенность собственного положения не дает расслабиться и заставляет все время продумывать пути отступления.           Но Вэра, разумеется, не сердится, только невнятно что-то буркает в ответ, а потом, тряхнув головой, широко улыбается:           — Лёха, — тянет он и, подхватив пульт, вопросительно указывает подбородком на экран. Не сразу, но до Рязанцева доходит, что у него спрашивают можно ли выключить. Он кивает, панель, на мгновение вспыхнув ярче, гаснет.           Довольный Вэра протягивает Алексею хрустящий пакет. Внутри оказываются настоящие сокровища: толстый блокнот, связка ручек, бумажная книга, похожая на Азбуку, и коробка, в которой обнаруживается крошечный желтый цилиндр и зеленые наушники. Алексей сначала удивляется, а потом понимает, что это плеер, причем детский. Видимо, Вэра тоже подумал о пользе малышовских обучалок.           Алексей кивает, не зная, как сказать «спасибо». Губы Вэры растягиваются шире, так что становятся видны зубы. Он тоже мотает головой, а потом снова исчезает в коридоре, чтобы вернуться с еще двумя пакетами, на этот раз более плотными и с яркими логотипами, видимо, фирменные. Оттуда извлекается ворох одежды. Штаны, пара футболок, толстовка и несколько смен белья. На прикидку все примерно Алексеевого размера. На душе у Рязанцева становится легче. Это уже точно можно считать признанием его права. Права на интимность, права на стыд, права на комфортное существование.           Алексей снова благодарно кивает, Вэра присматривается к нему и делает лицо «я — забывчивый идиот», после чего вытаскивает из кармана большой тюбик, как от зубной пасты, отдает его Алексею и красноречиво проводит большим пальцем по его щеке. Алексей рассматривает депилирующий крем, надеясь найти инструкцию в картинках, но там только убористый текст. Жаль. Однако не велика беда — все лучше, чем обрастать бородой, как колдун из древних сказок.           Продемонстрировав покупки, Вэра сгребает их в охапку и тащит в ванную — стирать. Алексей провожает его взглядом и вцепляется в блокнот. Напрягает память, вспоминая все, узнанное за вчера и сегодня, торопится записать.           Примерно за этим занятием проходит вся следующая неделя: Алексей составляет свой мини-словарик слов первой необходимости, листает азбуку, силясь разобраться с алфавитом, слушает записи на плеере, хотя они ему пока ничего не говорят, и смотрит детский канал. Днем Вэра куда-то уезжает, Алексей думает, что на работу. По вечерам он послушно помогает учить язык, по сто раз повторяя одно и то же слово или фразу, морщась от грубого произношения Рязанцева и терпеливо рисуя закорючки букв. К великой радости Алексея у иви алфавитное письмо, а не, скажем, иероглифы или пиктограммы.           Вэра показал, где включается свет на кухне, так что теперь Рязанцев спокойно учится по ночам, не маясь и не горюя. Когда от бесконечных вздохов-выдохов чужого языка голова начинает пухнуть, а язык заплетаться, Алексей берется за пульт и бездумно щелкает кнопками. Иногда какой-нибудь фильм цепляет его, и он смотрит, толком не понимая происходящего, но жадно впитывая, пытаясь хоть так что-то узнать о захватчиках. В частности ищет намеки, малейшие указания на то, что именно произошло с человечеством. Но не находит. Люди часто встречаются на телевидении. Но только и исключительно в качестве домашних животных. Нигде ни малейшего признака былой войны, никакой тени порабощения. По крайней мере, внешних. Но ведь так не может быть!           Алексей прекрасно понимает, что незнание языка не дает ему полноценно воспринимать получаемую информацию, но победителям же свойственно хвастать подвигами. Показывать славные деяния, воспитывая патриотический дух у молодежи, сохранять историю, в конце-то концов. Но нет. Словно и не было войны с человечеством. Словно люди всегда были зверушками, сопровождающими иви.           Впервые увидев на редкость милую сценку семейного ужина, где мама-папа-дети и двуногая собачка под столом, Алексей долго обнимался с унитазом. Он раньше и не подозревал, что у него такой слабый желудок. Ему никогда толком не был ясен смысл фразы «тошнить от волнения». У него на нервах начинали трястись руки, потели ладони, гулко бухало сердце. На самый крайний случай холодело внизу живота, но чтоб бунтовал желудок? Сроду такого не бывало. А тут… хорошо Вэры не было дома, он мог и не понять, решить, что питомец заболел, а глотать таблетки от черти чего Рязанцеву не хотелось. Так что к приходу Вэры с работы, он взял себя в руки и с головой зарылся в свои записи.           А Вэра оказывается челове… иви ненавязчивым, когда не зовут — не лезет, когда может — помогает, лишний раз не теребит, только есть зовет дважды в день. Всю ту же маловразумительную жижу, получающуюся из порошка. Правда, к ней добавляется свежее печенье, пару раз фрукты, а однажды — приятный сюрприз — самый настоящий хлеб. Пока Рязанцева такое питание не сильно напрягает, но практичная его составляющая время от времени обдумывает пути влияния на рацион, так как осознает: рано или поздно жратва быстрого приготовления набьет оскомину. Но это вопрос будущего.           А пока Алексей залипает у телика. Он даже находит передачу, явно соответствующую «новостям» и алчно впитывает короткие ролики про все-все-все. Смотрит длинные нудные речи деловых иви в желтых и рыжих костюмах, репортажи с ЧП, где взволнованные журналисты анонсируют разные аварии/грабежи/обрушения/природные катастрофы и прочие радости жизни. Несколько раз мелькает нечто, очень напоминающие митинги: пестрая, яркая толпа, размахивающая огромными не менее яркими транспарантами и яростно выкрикивающая то ли какие-то лозунги, то ли претензии. Это, как ни странно, тоже напоминает о прошлом: в студенчестве Алексея не раз гоняли на всякие «общественные» мероприятия. Глупое и бессмысленное времяпрепровождение: все орали, никто никого не слушал, ноги всенепременно оттаптывали, на боках наставляли синяков. Тогда — это казалось наказанием. Сейчас воспоминание об этом заставляет что-то у Рязанцева в груди сладко сжиматься.           На девятый день новой жизни Алексей начинает себя странно чувствовать: в ушах слабо, едва слышно звенит, в темени и чуть выше висков горячо-горячо, зрение то и дело дает сбой, и картинка перед глазами начинает плыть, отчего легонький текст из детского учебника, который Рязанцев пытается читать, никак не усваивается мозгом. Алексей трет щеки и пытается понять, что с ним. Болезней с такими симптомами он не помнит, но, надо признать, что и хворей серьезнее гриппа с ним не приключалось.           Однако ощущения кажутся очень знакомыми, только Рязанцев никак не сообразит, почему. Раз лекарств все равно нет, Алексей решает попить чай — теплое питье при любых недугах полезно. Ожидая, пока вскипит вода, он размышляет, стоит ли пытаться пожаловаться на свое состояние Вэре. Вдруг это новая, неизвестная ему болезнь, которую иви привезли из своего мира?           Чайник щелкает и начинает отчаянно сигнализировать лампочкой, но Алексей его не замечает. Он неподвижно сидит на табурете, вцепившись в столешницу до боли напряженными пальцами, потому что мир вокруг стал ужасно неустойчивым, а воздух почему-то решил колыхаться, как неспокойная вода.           Когда бренькает замок входной двери, Рязанцев осторожно спрыгивает на пол со слишком высокой для человека табуретки. Точнее, он хочет спрыгнуть, а в итоге чуть не валится кулем, удержавшись только благодаря такой крепкой столешнице и уже побелевшим пальцам. У него словно и остается в теле твердого — только эти пальцы. Остальное как холлофайбером набито. Разжать пальцы тоже неожиданно трудно: они будто чужие. Но получается. И Алексей, пошатываясь, выходит в коридор, благо шагов на это требуется всего ничего. Он должен как-то рассказать, как-то объяснить, чтобы Вэра ему помог. Потому что Вэра хоть и захватчик, и рабовладелец — точнее, тьфу ты, хозяин — пока ему только помогал, а сейчас Рязанцев сам не справится. Как ухитриться все растолковать с его скудным словарным запасом, Алексей пока даже не представляет, но надеется, что оно по ходу дела само разрулится.           В коридоре темно, у самой двери копошится Вэра. Алексей силится выдавить из себя хоть звук, но даже не уверен, что открывает рот. Вэра, заметивший странное поведение Рязанцева плюет на обувь и прямо в одном ботинке подходит ближе. Алексей жалобно смотрит на него, после чего заваливается вперед. В темноту и объятия удивленного Вэры.           Это неожиданное падение Лёхи Вэру пугает. Он точно помнит, что еще утром люди выглядел совершенно здоровым. У него был нормальный бодрый вид и хороший аппетит. Несколько мгновений Вэра раздумывает: пытаться помочь Лёхе самому или не валять дурака и сразу звонить ветеринару? Решает, что главное — не паниковать, так что подхватывает обмякшее тело на руки и, резким движением ноги сбросив ботинок, уносит обморочного Лёху в спальню, где, уложив на постель, внимательно разглядывает.           Лёха кажется… изможденным. Что, наверное, не слишком удивительно, учитывая, что Вэра ни разу не видел его спящим. Он уже начал думать, что люди отличается от хинга куда сильнее, чем кажется на первый взгляд. В голову закралось сумасшедшее предположение, что разумом люди не просто не отстают от иви, но и опережают их. Где это видано — девять суток без сна? Но Лёха не жаловался, а спросить пока не получится. Так что Вэра просто все принимал как данность и не заморачивался. А оно вот как выходит.           Вэра склоняется над Лёхой и слегка надавливает пальцем на шею. Сердце бьется ровно, но слишком уж медленно. Это-то норма? Или нет? Дышит Лёха глубоко и размеренно, и вообще… если не считать незнамо откуда появившихся у него под глазами теней — Вэра таких никогда раньше не видел — он весь очень правильный. Так, по крайней мере, кажется Вэре.           С момента первой встречи и до сегодняшнего завтрака Лёха естественно подуспокоился, пообвыкся и прекратил смотреть волком чуть что. Но все равно, от него постоянно несло болью и несчастьем. Он был напряжен и почти сломлен. Хватался за учебники, как утопающий за соломинку, будто стремление к знаниям — единственное, что еще могло его как-то держать.           Вэру это все почти пугало. Жить так, в одном доме, но не вместе, ему еще не приходилось. А Лёха настолько чужой, насколько это вообще возможно. Если хинга воспринимаются как неотъемлемая часть жизни, привычная, ладная такая, то он — элемент лишний. Кусочек смальты из старинной мозаики, замешавшийся в детские паззлы. И красивый, и блестящий, и яркий, но ни на что не годный, и это раздражает едва не до ярости. Его хочется приласкать, погладить по рыжим вихрам и накормить лакомством, а приходится голову ломать, как не испугать, как не обидеть. Вэра не раз замечал, как Лёха ни с того ни с сего цепенеет от страха. На мгновение, не больше. Но смотрит потом настороженно, явно ожидая подлянки. Понять это просто невозможно, как себя вести — тем более.           Тут еще и на работе канитель эта… Очередная промывка мозгов (что-то зачастили верхи с ними в последнее время, раньше и в помине не со столь завидной регулярностью присылали указки) на тему единства народа, необходимости быть ближнему братом, прекрасной жизни, которую они ведут и прочем, прочем, прочем. Зачитанная скрипучим голосом начальства, эта лекция была до оскомины нудной. Вэра даже пожалел Морино. Единственный раз. Потому что поверить, что сия тягомотина доставляет ему хоть какое-то удовольствие, Вэра не мог при всем желании. Уж что-что, но Морино не мазохист. Факт. Так что наслаждаться подобным издевательством он не мог. А ему еще, в отличие от нагло зевающих сотрудников, было необходимо делать одухотворено-воодушевленное лицо.           Выбросив из головы образ начальника, читающего текст с планшетки, Вэра еще раз щупает пульс у Лёхи. Без изменений. Седьмое чувство подсказывает ему, что Лёха просто дрыхнет. Только как проверить? Он уже почти решается бесхитростно посмотреть, но тут истерично верещит комм. Первое желание — сбросить: не до разговоров сейчас. Но на экране мерцает номер Арохи, так что Вэра послушно жмет на прием.           — Слушаю.           — Фи, как официально, — смеется Аро. — Ты меня, случаем, с шефом не попутал?           — Шефа бы я послал, рабочее время закончилось, а тебя внимательно слушаю, так что говори.           — Что-то случилось? — голос Арохи моментально становится серьезным. — Вэр…           — Я… все нормально, — рассказывать подруге про Лёху Вэре не хочется. Все-таки она уже не такая. Она может не понять.           — Точно? — Ароха не верит. Они слишком хорошо знают друг друга, чтобы она обманулась.           — Точно, — Вэра присаживается на кровать рядом с Лёхой.           — Слушай, не надо…           — Аро, я не хочу об этом говорить, — большая красная ладонь чуть касается тонких спутанных прядей.           Несколько секунд из динамиков раздается только шипение фонового шума — видимо, Ароха идет по улице. Потом звучит тяжкий вздох и наконец Ароха решается:           — Ладно. Не лезу. Пока не лезу.           — Спасибо, — гладить Лёху по голове приятно. У него мягкие волосы и очень горячая кожа. Горячее, чем у хинга. Или это просто температура? Вэра пытается вспомнить, дотрагивался ли до Лёхи раньше. Не может. В голову лезут только блестящие от боли карие глаза.           — Я, собственно, чего хотела-то, — тем временем продолжает Ароха, — врач сказал, что еще дней десять как минимум моему животу резкое похудение не грозит, а Тахи уже незнамо сколько канючит и требует зоопарк. Хоа нас милостиво отпускает, обещая самостоятельно справиться с ребенком и не спалить дом в наше отсутствие, но одна я идти по двадцатому кругу смотреть слоников, жирафиков и прочих тварей не хочу. Ты как?           Рассеянно слушающий Вэра понимает только, что его просят куда-то сходить:           — Я… я не против, но не обещаю. У меня может не получиться. Так что лучше созвониться ближе к выходным.           — Ладно, — покладисто соглашается Ароха, а потом тянет ехидным голосом: — У нашего мальчика появились секретные дела?           — Аро…           — Не иначе мальчик влюбился?           — Ароха, иди к райнга!           — Ах ты паршивец, — из комма раздается заливистый смех, — все с тобой ясно. Променял меня на очередное приключение.           — Не волнуйся, — честно успокаивает подругу Вэра, — любое приключение когда-нибудь заканчивается. А ты со мной всегда.           И правда ведь: даже самый здоровый и ухоженный хинга проживет лет тринадцать-пятнадцать, не больше. А Лёхе уже никак не меньше пяти.           — Да уж… неразлучные друзья. Ладно, я прощаюсь, а то муж сейчас заревнует.           Тут у Вэры наконец появляется сколько-нибудь конструктивная идея:           — Стоп-стоп-стоп! Хоа с тобой?           — Ну да…           — Дай-ка мне его.           — Ой, мальчики, — голос Аро отдаляется, — может это мне впору рев…           — Да? — Хоа явно удивлен. Как бы то ни было, их с Вэрой особыми друзьями можно назвать лишь с большой натяжкой.           — Я… мне консультация нужна. Профессиональная.           Сначала Хоа теряется, потом соображает:           — Купил-таки?           — Не совсем. Я несколько о другом. Слушай, какой минимальный пульс должен быть у хинга?           — Минимальный? Зачем тебе? И у какого хинга? Здорового? — в нем просыпается ветеринар, готовый отвечать даже на тупые вопросы, если они хоть гипотетически могут кому-то помочь.           — Ну да. Здорового. Или несколько изможденного.           — Подобрал бродяжку?           — Нет, — Вэра старается быть спокойным. — Ответь, а.           — Где-то в районе ста сорока-ста пятидесяти должно быть в любом случае. За исключением некоторых сердечных заболеваний, тогда может опускаться до ста двадцати примерно.           Вэра прикидывает: у Лёхи явно даже не близко.           — А если шестьдесят-семьдесят?           — Что? — Хоа даже не понимает.           — Если пульс шестьдесят-семьдесят?           — Не бывает такого, — уверенно рапортует Хоа, — вообще. Глупость какая-то. Ты где это взял?           — А при болезнях? — Вэра не теряет надежду.           — Каких болезнях? Вэра, ты вообще о чем? После сокращения частоты сердечных сокращений до сотни хинга может жить только на аппарате поддержки. Еще ниже — смерть.           — А есть кто-нибудь, у кого такой пульс — норма? — как ни странно, слова Хоа Вэру успокаивают: если уж предел допустимого давно пройден, значит для Лёхи такой сбой (или и не сбой вовсе) не смертелен. По крайней мере, он так думает.           — Ты точно сбрендил. Чему тебя только в школе учили, а?           — Давай считать, что продрых я все уроки биологии. Или с твоей женой проржал на задней парте.           — Ладно-ладно. Не бывает такого пульса. Совсем, — уверенно произносит Хоа. Потом задумывается. — Хотя… короче, помнишь, лет пятнадцать назад анонсировали открытие новой планетки? Где-то совсем на задворках?           — Ну? — Вэре становится интересно.           — Так вот. Там, рядом с новооткрытой, еще одна крутилась. Сначала она не привлекла никакого внимания — холодная. А потом выяснилось, что она обитаема. Даже разумными населена. По развитию сильно отстающими, но тем не менее. Так вот. Большинству собственно на них плевать было, ибо толку никакого — мы у них дубеем, они бы у нас зажарились. Сотрудничество практически исключено.           — И?.. — рассказ, несомненно, занимательный, но Вэру сейчас волнует другое.           — Да не перебивай ты, — отмахивается Хоа. — Так вот… Плевать на них было всем, кроме, разумеется, экзобиологов. Тех уж, хлебом не корми, дай только кого поэкзотичнее поизучать. Как уж они это делали — не спрашивай, сам не знаю. Вроде вели обмен данными с тамошними врачами-исследователями. Но да не суть… Короче, у этих самых с холодной и был пульс редкий — сейчас уже не помню точно сколько, я статейку давно читал, да и не заинтересовался особо, — но редкий. И температура высокая. Ну, там еще многое по мелочам, но очень специфично, тебе вряд ли будет интересно.           — А что у них со сном? — задает последний важный вопрос Вэра.           — Как что? — Вэра почти видит, как Хоа пожимает плечами. — Раз в местные сутки, как у всех.           — Ясно, спасибо. Ты мне очень помог, — как Лёха связан с неизвестными существами с холодной планеты, Вэра не знает, но новую информацию в голову старательно пакует.           — Да не за что. Ждем тебя в зоопарк.           — Ага, пока, — Вэра прощается и широким жестом гладит сопящего Лёху по голове. Из разговора с Хоа он точно понял одно: к ветеринару нельзя. Помочь не помогут, а вот на препарирование пустить — легко.           — Что же мне с тобой делать? — вопрос уходит в пустоту, так как Лёха предсказуемо не отвечает. Тогда Вэра качает головой и встает. Вытащив из шкафа белье, плетется в душ. Кабинка моментально наполняется паром, горячая вода гладит напряженные плечи. Вспенивая шампунь, Вэра хмурится. Самое паршивое, что он знает, что делать. Вроде бы знает. Только не хочет.           Из ванной Вэра выходит, так ничего и не решив. В нем борются страх, любопытство, беспокойство, внутренние запреты и давняя привычка. Ему и хочется разобраться, помочь и в то же время страшно не хочется что-либо в жизни менять. А еще где-то глубоко ноет опасение, что после стольких лет сознательной изоляции, у него просто не получится. К тому же, все то же гадкое внутреннее чувство подсказывает: сделай Вэра сейчас, что задумывает, и по-прежнему не будет больше ничего. И что появление в доме нового хинга, оказавшегося и не хинга вовсе, а люди, покажется его устоявшемуся мирку цветочками, в сравнении со ждущим впереди.           Вэра вытягивается на постели параллельно Лёхе, на расстоянии вытянутой руки. Пока он мылся, Лёха поменял позу, чуть согнув колени и подсунув ладони себе под щеку. Ну чисто спящий младенец. Рыжеватые ресницы чуть подрагивают — так бывает, когда видят сон. Эти ресницы заставляют Вэру завистливо вздохнуть: у иви рыжий — самый красивый цвет для волос. Не такой как у Лёхи правда, куда ярче, но черный, как выкупавшаяся в нефти ворона, Вэра и на такой бы согласился.           Неожиданно уголки губ Лёхи слегка приподнимаются, носогубные складки обозначаются резче. Первая. Первая улыбка Лёхи, которую видит Вэра. Интересно, а до попадания к нему Лёха часто улыбался? Или так и ходил угрюмым букой? И что его так обрадовало сейчас? Что показало расслабившееся подсознание? От желания узнать у Вэры аж в висках свербеть начинает. Он чуть ерзает, приподнимает руку, останавливает ее на полпути к Лёхе, сжимает пальцы в кулак, расслабляет и роняет на кровать. Перевернувшись на спину, трет глаза, мягко надавливая на веки, еще чуть крутится, оставляя Лёху позади. Так, не глядя на «питомца», пытается еще раз все обдумать. Получается откровенно плохо, и он решительно, едва не прыжком возвращается в прежнее положение. От его кульбитов пружины в матрасе возмущенно скрипят, а бедного Лёху подкидывает на постели.           Вэра решается. Чего мучиться, думает он, надо просто попробовать. Получится — хорошо. Нет — он не будит корить себя за то, что не попытался. Да и остановиться можно в любой момент. Останавливаться всегда проще, чем начинать, наивно размышляет он.           Правда, начиная, Вэра все еще трусливо надеется, что у него не выйдет — все же до брата ему весьма далеко, а Лёха — не иви. Только зря. Ему не просто легко работать со странным существом люди. С ним даже проще, чем со своими. Если к иви надо прорываться, то в сознание Лёхи его попросту затягивает.