Глас одинокий

          Просыпаться тяжело, неприятно, почти мучительно. Алексей еще не открыл глаза, а уже чувствует, как по ним бьет свет. И знает, что стоит разлепить веки, слезники начнет щипать, весьма гадко ощутятся нечищеные зубы и возникнет непреодолимое желание промыть нос.           Так что отрывать голову от подушки не хочется от слова «совсем». Но и спать дальше сил нет. Так что приходится подниматься и наслаждаться всем причитающимся. Рязанцев спускает ноги с кровати и пытается понять, как на ней оказался. События, предшествовавшие отходу ко сну, вспоминаться явно не собираются. Но и без достоверной информации, нагло зажатой собственным мозгом, Алексей понимает, что не все там было так просто и благополучно: если б он и захотел спать, то, наверняка, попросил бы свой лежачек, как в первый вечер, а не узурпировал кровать Вэры. Который, кстати, гремит чем-то, обещающим завтрак, на кухне. Мысль о еде кажется неожиданно привлекательной. Желудок на нее отзывается неприлично громким урчанием.           Алексей впутывает пальцы в торчащие волосы, слегка тянет, пытаясь запустить работу разума. С трудом отодрав руку от головы, встает на ноги и бредет в ванную: еда едой, а умываться надо. Да и намазюкать физиономию депилятором тоже не помешает, а то как-то совсем непомерно заросла.           Закончив мыльно-рыльные процедуры, Алексей идет на непривлекательный запах стандартной утренней бурды. Только вот на кухне выясняется, что на Алексея бурду не готовили — Вэра сидит и жрет в одну харю, а вторая миска даже на горизонте не маячит.           — Проснулся? — отрываясь от завтрака, спрашивает Вэра, и Алексей автоматически угукает, подтверждая очевидное. А потом распахивает глаза и пораженно таращится на Вэру. Слово «просыпаться» он не учил. А вопрос понял. Более того, понял без напряга, не вдумываясь.           — Это… как? — самому заговорить на переполненной придыханиями тарабарщине оказывается не сложнее.           — Что «как»? — Алексей чувствует, что ему срочно надо присесть. Он ничего не соображает.           — Я тебя понимаю.           — Да, — голос Вэры переполнен самодовольством.           — Я же… я же… да невозможно выучить язык так, уча его так, как учил я. По крайней мере, не за это время, — Вэра пожимает плечами.           — Ты голоден?           — Да, — Алексей напряженно следит за тем, как Вэра одной рукой сыпет желтоватую хрень в чистую тарелку, другой запуская чайник. — Кстати, раз уж… это что?           — Где? — опять не понимает Вэра.           — Чем ты меня кормишь?           — А… пищевой концентрат, — к концентрату набулькивается кипяток.           — Вы… все его едите? Других продуктов нет? — морщась, интересуется своими пищевыми перспективами Рязанцев.           — Не все, — скомканное движение плечами, — но я не умею готовить.           — Совсем?           — Совсем, — грустно вздыхает Вэра и ставит перед Алексеем тарелку. — Поверь, это, — кивок на жижу, — вкуснее моих кулинарных потуг.           — Проблем с покупками у тебя нет?           — В смысле?           — Ну, ты продуктов нормальных приобрести можешь? — Лёха и сам понимает, что в сложившихся обстоятельствах вопрос вкусного питания пустяшен, но он настолько ошарашен, что говорить о важном не может. Потом, когда мозги соберутся в кучу, непременно. Только не сейчас.           — А… — понятливо тянет Вэра, — могу, конечно. А ты что, готовить умеешь? — с надеждой уточняет причину интереса.           — Ну, не повар, но вполне сносно. Всяко лучше, чем эта дрянь, — вяло ковыряясь в концентрате, отзывается Рязанцев.           — Хорошо, я вечером заеду в магазин.           Алексей кивает, и за столом воцаряется молчание. Вроде и поговорить о многом нужно, но тишина привычнее. А слова делают обстановку нервной, неловкой. Будто второй раз знакомятся. Возможность изъясняться словно накладывает тяжкие обязательства, неприятные, но непреложные. Так кажется Рязанцеву.           Вэра же не понимает, отчего Лёха молчит. По его мнению, теперь столько всего интересного узнать можно — аж дух захватывает! И вовсе нет сожалений о сделанном. Он рискнул, он победил, он молодец.           Но да ладно: люди, наверно, просто слишком удивлен. Хорошо, что сегодня выходной и время не поджимает, можно подождать. Но заваривая чай, Вэра понимает, что больше не может: лопнет от любопытства.           — Лёха, а ты откуда взялся? — будто между прочим спрашивает он, пододвигая чашку. Рязанцев вздрагивает и поднимает на Вэру тяжелый обвиняющий взгляд.           — Не ожидал? — злой, кусачий ответ заставляет Вэру смутиться. Нет, ну, в самом деле, чего такого он сказал?           — Да как-то не очень, — осторожно начинает он, — ты когда заговорил, я думал, помру со страху. А уж когда начал планеты рисовать… бррр… Рассказал бы мне кто о таком — не поверил.           Алексей смотрит на Вэру ни то как на идиота, ни то как на последнюю сволочь. Долго смотрит, внимательно, слегка щуря теплые золотисто-карие глаза. Потом молча отодвигает миску с остатками завтрака, спрыгивает с табурета и, скривив губы в жесткой усмешке, уходит в комнату. Вэре остается только озадаченно моргать в то время, пока Рязанцев борется со вновь вспыхнувшей ненавистью. И болью. Словно мало иви сотворенного с человечеством, теперь еще и поиздеваться надо. Удивиться, откуда Алексей выискался умненький такой, как избежал всеобщего отупления?           — Лёха? — почти испуганно спрашивает Вэра, заглядывая в дверь.           — Что?           — Не хочешь со мной разговаривать? — в голосе Вэры звенит почти детская обида. В любой другой ситуации это бы Лёху чрезвычайно позабавило: гигант с внешностью демона из страшной сказки только что ножкой не топает.           — А должен? — короткий вопрос ставит Вэру в тупик. Он мнется на пороге собственной комнаты, как провинившийся школьник.           — А почему нет? — наконец решается он. Рязанцев вздыхает и трет виски. Потом резко разворачивается к Вэре лицом и отчаянно шепчет, порой переходя на беззвучное шевеление губами, словно слишком боится закричать:           — Почему? Почему я не хочу весело поболтать за кружечкой чая с тем, кто уничтожил мой вид? С тем, кто превратил тысячи… миллионы людей в безмозглых убожеств? Захватил мой дом, навел в нем свои порядки. Не оставив даже собственного имени, — порой Алексею все же не хватает слов языка иви, кажется, его знания все же весьма поверхностны. Тогда он непроизвольно вставляет в речь родной русский, немало не заботясь, поймет ли его Вэра. — А теперь еще и издевается? Растит как зверушку, кормит, поит… почти убеждает в своей доброте, только вот не может думать, о чем говорит!           С каждым словом Рязанцева и без того почти круглые глаза Вэры распахиваются все шире, от чего и так своеобразный, на взгляд человека, разрез становится просто комичным. Он несколько раз пытается перебить, открывает рот и тут же снова захлопывает. И заговаривает, лишь когда Лёха заканчивает и замирает, тяжело дыша.           — Ты вообще о чем говоришь? Кто кого глупым сделал? Кого в кого превратил? Когда… Да когда я над тобой издевался, Лёха? — Алексей молчит, а Вэра не понимает. — Да, райнга, скажи уже! Хоть что-то…           — Таухити, — неожиданно даже для самого себя выдыхает Рязанцев, — это что-то значит?           — Да. С древнего наречия «даль», — автоматически переводит ошарашенный сменой темы Вэра.           — Даль, выходит, — Алексей садится на кровать и утыкается ладони. — А мы Землей звали.           — Да, я помню. Ты говорил, — Вэра тоже решает, что в ногах правды нет, и опускается на пол, прислоняясь спиной к кровати. — Это тоже что-то значит? — Да. Ну… как почва. То, что дает хлеб. Дает жизнь.           — Красиво, — на губах Вэры обозначается намек на улыбку.           — Красиво.           — А… Лёха?           — Что «Лёха»?           — «Лёха» что-нибудь значит?           — Лёха — это коротко. У вас имена сокращают?           — Некоторые, — охотно просвещает Вэра, — у меня подруга, например, есть. Ароха. Так мы ее Аро зовем. Но это не всем можно. Только близким. А мое нельзя — и так короткое.           — У нас… почти так же. Большинство имен можно укоротить для удобства. Значения есть только у полных.           — Как твое целиком?           — Алексей, — Рязанцев дергает уголком губ, — и я без понятия, что это значит. Специально не интересовался, а в языках я всегда был не силен. Так что греческим не владею.           — Много языков? — уточняет Вэра.           — Угу, очень.           — У нас раньше тоже много было. Теперь один. Так удобнее. Но из старых берут имена или названия часто, — Алексей кивает, мол, к сведению принял. — Так ты не расскажешь, откуда взялся?           Алексей долго ничего не отвечает. Вэра уже даже жалеет, что снова спросил, диалог только-только налаживаться начал. Но тут Рязанцев вздрагивает, сгоняя оцепенение.           — Расскажу. Только ты первый. Я хочу знать все.           — Что «все»?           — Для начала, что с моими стало? — Алексей произносит фразы рублено, четко, как следователь на допросе.           Вэра чувствует себя совсем глупым. Ну не понимает, чего от него Лёха хочет, хоть убей — не понимает.           — С кем? Про кого рассказать?           — Про… — слово само приходит, легко вскакивает на язык, — хинга. Как вы их сделали? Когда?           — Мы? Сделали хинга?           — Да не сами же мы себя искалечили?! — взъяряется Лёха, и Вэра отшатывается. Люди такой маленький, но сейчас он кажется таким опасным.           — Я не знаю, — честно признается он, вжимая голову в плечи.           — Как не знаешь?           Вэра вздыхает, проводит пятерней по волосам, собираясь.           — Я про люди ничего не знаю. Точнее… короче, мы заселили эту планету стандартных лет восемьдесят назад. Сначала решили…           — Стоп, — Рязанцев резко вскидывает руку, перебивая, — восемьдесят стандартных — это сколько местных? Сколько оборотов вокруг Вэту? — и так легко произнести холодное чужое слово вместо родного «Солнца»! Словно всю жизнь так и говорил. И это тоже больно.           — Один стандартный — это где-то один и три здешних.           — Сто четыре года, — быстро считает Лёха.           — Ну, приблизительно. Я точно не помню. Тут… и нашли хинга. Не сразу, конечно. И они были не то чтобы такими уж домашними… но приручили.           — Выжгли мозги? — колко вставляет Алексей.           — Вовсе нет, — Вэра качает головой и поднимает на Рязанцева честный-честный взгляд. — Они такими и были. Только… — Вэра мнется, прикусывает губу. Алексей даже замечает, какими белыми кажутся зубы на фоне гладкой черной кожи, но мельком, самым краешком сознания. Потому что он чувствует, что за этими сомнениями Вэры стоит какая-то очень важная информация.           — Что? Ну? — Рязанцев теряет терпение. — Говори же!           — Мы не понимали, кто хинга такие, — наконец Вэра находит слова. — Мы первый раз встретили кого-то… настолько сходного с нами внешним видом и строением, но не наделенного разумом. Кто-то вроде предположил, что на Таухити просто эволюция пошла несколько необычным путем. Кто-то… — Вэра вдруг вскидывает руки в не то защитном, не то оправдывающимся жесте, — ты только сильно не спрашивай, я не знаю ничего точно. Это все до моего рождения еще было, а специально я ни историей хинга, ни проблемами освоения Таухити не интересовался. Короче, кто-то из ученых, историков, не зоологов, подумал, что хинга — потомки какой-то разрушенной цивилизации. Их потому и назвали так, — Вэра словно сам удивлялся своим словам. — Я… почему я сразу об этом не вспомнил? Странно… Просто… даже в голову не пришло. А ты, получается, из этих? Ну, кто до хинга был?           К Вэре возвращается прежний энтузиазм. Придя для себя к выводу, что Лёха — что-то вроде предков хинга, он снова может чувствовать себя уверенно. А Рязанцеву наоборот поплохело. Слова Вэры звучали абсурдно, дико страшно… но в них был и смысл.           — Значит, не было никакой войны? — голос у Алексея хриплый, будто сорванный рыданиями.           — Войны? Какой войны? — Вэра не знает ни о каких войнах. Последняя, в которой участвовали иви, закончилась с полтысячилетия назад.           — Между людьми и иви, — на названии расы Вэры Рязанцев запинается, но лишь слегка.           — Нет, конечно. Да и… какой смысл с ними воевать? Они, конечно, не чета собакам, но это все равно уму не постижимо.           — Да уж, — кивает Лёха, — избиение младенцев.           — Как? — похоже, дословно переведенный фразеологизм Вэре не понятен. Но Алексею не до объяснений. Он размышляет, когда же суке-жизни надоест уже его пинать. Будто все уготованное несвоевременно исчезнувшему человечеству на годы вперед теперь должно валиться ему на голову.           Вэре он верит. Слишком у этого гиганта с глазами, полными черноты, непосредственное выражение лица. Слишком чистые интонации и неуемное любопытство во взгляде. Страшный на вид дьявол порой слишком похож на ребенка, чтобы уметь так врать.           Вот только Рязанцеву было бы легче, если б Вэра лгал. Потому что такая правда отнимает право ненавидеть. Лишает последней отдушины, последней грани, отделяющей от глухого страха и беспросветного отчаянья. Ненависть — хороший друг для потерявшего надежду. Она позволяет держаться, бороться, даже когда для этого нет разумных причин. А теперь… теперь Рязанцев понимает, что ему нечего инкриминировать Вэре и его соотечественникам.           — Вы ничего так не узнали? Ну, о предках хинга?           — Надо в сети посмотреть, я не в курсе. Наверно, что-то и нарыли.           — Поищешь? — просит Вэру Рязанцев и впервые пытается посмотреть на него не как на врага. Рабовладелец, дьявол, захватчик — чего только Алексей не думал про него. А на деле всего лишь обычный… эмигрант или что-то вроде того.           — Для тебя это важно? — Вэра сидит на полу, а Лёха на кровати и это компенсирует разницу в росте: сейчас их лица на одном уровне. Только раньше злой Лёха будто возвышался над ошарашенным Вэрой. А теперь они смотрят глаза в глаза. — Да, поищу, конечно. Только… ты обещал рассказать откуда взялся. Ты же как эти самые предки хинга, да?           Лёха усмехается:           — Почему «как»? Я и есть один из них.           — Но каким образом? — в путешествия во времени Вэра не верит, а как еще Лёха мог оказаться здесь, на его кровати, не представляет.           Ни о чем рассказывать Рязанцеву сейчас не хочется. Он хоть и только встал, но уже чувствует себя усталым и разбитым. В голове снова каша, снова надо все обдумывать, что-то для себя решать. Только вот совершенно ясно, что объясниться надо.           — Я… не знаю, как давно это было. Вообще эксперимент был рассчитан ровно на век, то есть на сто здешних лет. Но мне, почему-то, кажется, что прошло больше.           — Эксперимент?           — Ага, «путь в Бесконечность». Красиво звучит, да? Ну, ученые наши додумались. Из НИИ сна, — Вэра не понимает, что значит «НИИ», но перебивать не решается. — Умные были, чтоб их черти драли, как только измыслили такое? А я… я тогда не знал, куда приткнуться. Только-только универ закончил, работать пошел. И, знаешь, никакого удовольствия от этой работы не получал. Мотался туда-сюда, как заведенный, — слово за слово, и говорить все легче. Будто запор на шлюзе вращается: с каждым поворотом колеса ослабевает затяжка, все больше щель меж дверью и косяком становится. И в нее просачиваются фразы, предложения, чувства. Легко спрыгивают с языка и разбегаются, облегчая душу. — И, странно так, когда учился еще, столько планов, наработок было… Думал, вот закончу, и начну дорабатывать, стану всякое нужное придумывать. И вроде интересные идеи были, не гениальные, нет, но с огоньком. Но почему-то не шло. Работа очень быстро стала казаться нудной, наработки мои никому не нужными. Да какое «нужными»? Молодой специалист… никто даже на схемы смотреть не хочет. Делай, что велено, а с инициативами не лезь. Нет, тут тоже врать-то не стоит: и среди молодых были те, кого слушали. Только они еще в универе себя показать успели, на форумы всякие ездили, в конференциях участвовали. И после диплома не мотались по шарашкиным канторам, ища, куда б приткнуться. Их приглашали, они еще и думать могли что-куда, где условия лучше, где денег больше. Но это все не про меня. Во-первых, сказал уже, не гений я, хотя и не последний лоботряс. А во-вторых… ну, не любил я суету всякую. Начитаться теории, поймать идею, выдвинуть гипотезу, проверить-рассчитать, сидя у себя в общаге — это запросто. А идти с ней на поклон к декану, искать научрука — нет уж, увольте. Так что… остался я безо всяческих грамот и рекомендаций, приткнулся, куда взяли, да и впрягся. Я это все к чему говорю-то? — Рязанцев понимает, что его заносит, и трясет головой, разгоняя полчища лишней информации. — А к тому, что сильно вроде и не страдал ото всего этого, но и привязан к жизни своей не был. А тут… попалось мне объявление из соньки, что так и так, мол, нужны добровольцы на эксперимент и требования к кандидатам, как под меня писаные. Первые пункты, собственно, стандартные для такого рода вещей: здоровье, отсутствие наркотической и алкогольной зависимостей, возраст до, вес более… Но это так, ерунда. А вот конец списка… без семьи, без друзей, без любви, без хобби. На первый взгляд — бред. Но кому, скажите, может помешать мое увлечение, скажем, сборкой макетов машинок из палочек от чупа-чупсов? Потом мне объяснили, конечно. Научники были счастливы, когда я пришел. Едва не до потолка прыгали. Старцева, кажется, даже в ладоши пару раз хлопнула. Желающих у них, как водится, было не много. Зато требований, помимо обозначенных в объявлении — хоть отбавляй. На что меня только не проверяли! Стандартной справки из психушки — мало. Ты вот, небось, думаешь, что я — эдакая хрень неадекватная, в руках себя совершенно держать не умею. То в слезы ударяюсь, то воплю, почище Жириновского на митинге. А ведь я на самом деле «человек с выкоустойчивой психикой». Склонностей к нервным расстройствам, начиная от рассеянного склероза и шизофрении и заканчивая тупыми депрессиями и неврозами, не выявлено. Реакция на внешние раздражители относительно низкая, точные значения коэффициентов сейчас не помню, стрессоустойчивость высокая. Так что, — Алексей заговорщицки подмигивает отупело глазеющему на него Вэре, — тебе со мной еще повезло. Только что-то я отвлекся… Значит, мозги мне психиатры пропылесосили знатно, потом генетики проверили на склонность ко всяким болячкам нехорошим. Ну и IQ тоже оценивали, как же иначе? Валерий Аристархович, конечно, побрюзжал, что мог бы и повыше быть, но чем уж богаты… Курить, заразы, бросить велели, — на мгновение взгляд Рязанцева становится рассеянным, на губах появляется глупая улыбка. Потом возвращается сосредоточенность. — Я если до соньки был просто здоровым, то после, наверно, мог бы участвовать в конкурсе «организм года» или еще чем таком. Питание сбалансированное, витаминки курсами. Под конец, даже сон, и тот по расписанию.           Рязанцев набирает воздух, готовясь продолжить, но закашливается. В горле пересохло — не привык он так много болтать. Вэра молча встает и уходит за водой. Кажется, ему передышка нужна не многим меньше, чем Лёхе. Вроде ничего такого люди и не говорит, но… Слушать тяжело. То ли Лёхе не хватает знаний те-рео, то ли Вэра что-то не то накулюмал, когда учил, но некоторые обороты речи и слова понять невозможно совершенно. Общую мысль Вэра, конечно, улавливает, но нюансы ускользают, а это обидно.           Журчание воды и дробный стук капель по раковине расслабляют. Слишком они бытовые, рядом с ними разговоры о непонятном прошлом с «шарашкиными конторами» и «сонькой» кажутся далекими и нереальными. Словно сказка, придумываемая на ходу.           Получив воду, Лёха благодарно кивает и жадно пьет. Опустошив стакан, несколько секунд крутит его в руках, задумчиво вглядываясь в блики на донышке, затем отставляет в сторону.           — Разболтался я, да?           Вэра пожимает плечами и из-за всех сил показывает готовность слушать дальше: ему интересно, действительно интересно.           — В общем, я им подошел лучше остальных немногочисленных желающих. Подписал контракт с согласием на участие. Уволился с работы, мне стали платить за труд на поприще лабораторных мышей. Я навсегда разучился бояться уколов и капельниц, даже маленько подзабыл, что такое стыд. Забавное чувство, знаешь? Врачи и ученые, они будто и не как люди. Им и можно больше. Потом было оформление последних бумажек, ехидная улыбочка Валерия Аристарховича и… — про прощание Рязанцев решает не рассказывать. Большого веса этот момент в его истории не имеет, а оставить что-нибудь такое личное хочется. Что-то, что будет только для себя. — И меня загружают в такую капсулу специальную, черт его знает, как ее правильно кличут, нашпиговывают иголками-трубочками и заставляют крепко-крепко уснуть. Теоретически я мог и не проснуться. На самом деле, перед тем, как я расписался в своем полном и безоговорочном согласии на все, меня отозвала на приватный разговор Коржева. Это одна из руководительниц проекта, — считает нужным пояснить Рязанцев, — долго мялась, не решалась. А потом выпалила, что считает необходимым упредить: вероятность того, что сон окажется вечным процентов сорок-сорок пять, а не те девять и семь, что указаны в официальных бумагах. Я сначала испугался, конечно. А потом подумал, что так умереть не страшно. «Уснуть… и видеть сны?»¹ — это ли не лучшая из смертей? Не знаю. То ли из-за всей этой околофилософской лабуды, то ли по недомыслию, но я не боялся. Скорее чувствовал себя ребенком ложащимся спать перед днем рождения. Когда хочется, чтобы утро настало поскорее. Знал бы заранее, что меня ждет… Тогда я не задумывался, а сейчас понял: вот такое усыпление меня — это же не конечная цель «пути». Глупо, согласись, просто так устраивать такой аттракцион для здорового лба. Просто ради интереса. Нет… я был первым, пробным экземпляром. Не знаю, что точно они планировали на будущее. Может усыплять безнадежно больных? Или ученых? Историков? Да… без разницы теперь. Надеюсь только, что больше никого отправить в бесконечность они не успели. Потому что открыть глаза, ожидая толпу в белых халатах, вопрошающих сколько пальцев я вижу, и проверяющих зрачки на световосприимчивость, а оказаться в полном одиночестве — это, решусь я утверждать, удовольствие ниже среднего.           Вэра пытается представить. Представить, что бы почувствовал вот так, очнувшись после векового сна и не увидев встречающих. По всему выходит, что ничего приятного. Страшно должно быть.           — Как вылезал из системы, помню смутно. Но хвалу гению профессора Степушкина воздаю: проблем особых не возникло. Да и вообще, это ж как все должно было быть отлажено, чтоб стоять без присмотра и функционировать лет сто десять. Или даже больше? С сотню — это только как вы прилетели, а сколько оно стояло до этого? А я ведь хорошо себя чувствовал, как прочухался, значит, никаких сбоев не происходило. Да и без этого. Я не спрашивал, но полагал, что после такого сна буду долгие месяцы отходить от внутривенного питания, жрать одни бульончики. А ведь пошла твоя дрянь заварочная, за милую душу пошла, даже слегка не замутило. Чудеса прям, — Алексей замолкает, смотрит куда-то вдаль, будто сквозь стены. Потом переводит взгляд на Вэру и устало улыбается. — Вот, как-то так.           Вэра улыбается в ответ. Правда, его улыбка быстро гаснет, когда он вспоминает, о чем кричал Лёха с утра пораньше.           — А почему ты про войну подумал?           — А как еще? — удивляется Рязанцев. — Сам представь: я в чем мать родила вылез из бункера, где капсула была, только успел подивиться, как изменилась территория научного городка, пока я дрых, и тут меня схватили два непонятных гиганта. На вопросы не реагировали, в клетку запихали.           — Да уж, неприятно.           — Я решил, что это работорговцы. И что меня на невольничий рынок потащили.           — Работорговцы? — хмурится Вэра. — Это кто?           — Это те, кто торгует рабами.           — Супер, — у Вэры возникает смутное подозрение, что люди из него идиота делает. — А рабы — это кто?           У Алексея появляется точно такое же предположение. Не может же Вэра не знать?!           — Рабы — бесправные лю… — тут он запинается. Не только же люди могут быть рабами, верно? — Бесправные разумные существа, целиком и полностью зависящие от хозяев. Их используют для выполнения тяжелой работы или для развлечения. Без их желания.           — Звучит мерзко.           — Так и есть.           Рязанцев снова смотрит на Вэру. Тот забавно хмурится, пытаясь переварить мысль о рабстве. И снова похож на ребенка.           Писк кома заставляет обоих вздрогнуть. Вэра испуганно смотрит на экран и, скривив страдальческую рожу, принимает вызов. Но прежде, чем он успевает что-то произнести…           — Где тебя носит?! По, райнга тебя на голову, выходные начнутся завтра. Только завтра! Ты на часы вообще смотришь?!           — Я… я скоро буду, — слышать как страшенного Вэру отчитывают — уже смешно. Но когда тот еще и лопочет, оправдываясь…           — Тебя заказчики уже ждут! Если мы потеряем контракт!..           — Не потеряем. Я скоро буду! Все, уже еду, — Вэра торопливо отключается и выдыхает: — Терпеть не могу опаздывать. Это делает Морино невыносимым.           Лёха тихонечко хихикает и кивает.           — Ну… тогда поторопись.           — Ага, я уже, — судорожно распихивая по карманам какую-то мелочевку, отвечает Вэра. Надеюсь, ты не сильно тут без меня заскучаешь.           — Иди уже, — отвечает стоящему на пороге Вэре Рязанцев. — Мы с теликом теперь на одном языке говорим, справлюсь как-нибудь.           Вэра кивает и улыбается. Последняя фраза Лёхи прозвучала как-то… по-домашнему, что неминуемая выволочка от Морино уже не кажется такой страшной. Ведь в душе поселяется чувство, впервые со смерти Матау, что у него есть, ради чего возвращаться домой.