Глас одинокий

          — …демонстрантов разогнали, предполагаемых зачинщиков беспорядков задержали. К счастью, в результате инцидента никто не пострадал, однако власти Таухити серьезно обеспокоены участившимися случаями выступлений Ахуа-Ару. В связи с чем планируется разработка ряда законопроектов, ограничивающих пропаганду ахуастических идей. По словам Мохио Катоа, эксперта в области политологии и социологии, единственно возможным результатом подобных акций может стать дестабилизация общества и порождение паники. В то время как во всем союзе давно и прочно…           Дальше слушать диктора Рязанцеву не интересно. Очень уж знакомо звучат все слова. Да и картинка на экране оригинальностью не блещет: орущая толпа с яркими плакатами. Что именно на них написано, Алексей прочитать не может — за время сна он чудесным образом выучил лишь устную речь, а письменная осталась на том же уровне, на котором он успел освоить ее при помощи Вэры и букваря. Однако догадаться о смысле слоганов не трудно: «нет» войне, «нет» грязи, «нет» технологиям. «Да» свободе, «да» природе, «да» любви и миру.           И все это до смешного похоже на то, что Рязанцев видел в новостных роликах последние пару лет перед началом эксперимента. Сначала часто, потом все реже и реже. И что-то подсказывает ему, что причиной тому было не снижение активности неохиппи, а умалчивание властей. Хотя эта мысль приходит лишь сейчас, когда оператор выхватывает лицо одного из протестующих иви крупным планом: в ядовито-рыжих с лимонными крапинками глазах горит непоколебимая решимость. И Алексей вспоминает, что нечесаные неформалы так же глядели на мир сквозь круглые стекла очков. А люди с такими глазами не отступаются. Их не напугать законопроектами и санкциями. Потому что то, с чем они уже борются, им кажется гораздо страшнее всего, что могут придумать власти.           Ролик о забастовке в районе «Покапу» неопределенного местаположения заканчивается. На экране появляется стройная пышногрудая иви в дерущем глаз фиолетовом костюме с желтым кантом. Она улыбается в камеру и рассказывает об аварии на станции переработки отходов. Для Алексея это выглядит совершенно дико: донельзя веселенькая одежда, отвратительно яркие волосы, улыбка во все двадцать восемь или сколько-там-у-иви зубов и смерть. Смерть семерых рабочих. Нет, с трудом, но подбор наряда Рязанцев понять еще может: судя по всему, иви либо воспринимают цвета не так, как люди (все же цвет — это не постоянная характеристика какого-то объекта, а штука зависимая от того, кто на этот самый объект смотрит), либо у них абсолютно другая цветовая символика, и самые задорные, «клоунские», на человеческий взгляд, оттенки у них ассоциируются со строгостью и официозом.           Зато улыбка остается где-то за гранью. То, что мимика иви самая обыкновенная, Алексей знает точно. Сердитый Вэра, растерянный Вэра, удивленный Вэра, Вэра радостный, Вэра ругающийся с начальством и недовольно морщащийся от запаха депилятора Рязанцева. То ли просто очень открытый, то ли не считающий нужным скрывать эмоции при Алексее, он — прекрасное пособие для наглядного изучения способов выражения чувств у иви. Так что улыбка репортерши — это именно улыбка. Сообщив о смерти рабочих, она, правда, на несколько секунд придает лицу приличествующее ситуации выражение легкой скорби, но оно быстро улетучивается.           За перерабатывающей станцией идет статистика по туризму, грядущие гастроли популярной театральной труппы, строительство нового торгового комплекса и еще масса мелких сообщений. Всю эту дребедень Алексей слушает так же внимательно, как и репортаж о демонстрации. Он жадно вглядывается в четкие картинки и ловит каждое слово.           Чем этот почти нездоровый интерес вызван теперь, Рязанцев не знает. Раньше хоть было желание изучить врага, выяснить, как все было. А сейчас? Движение по инерции? Желание адаптироваться в новом мире? Или всего лишь необходимость занять время? Страх, что если не концентрироваться на чем-то конкретном, то придут нежелательные мысли?           Как бы то ни было, утренние объяснения Алексея вымотали, а бубнеж телевизора — отличная колыбельная. Голова становится тяжелой, веки сами собой опускаются, тело расслабляется. Снится ему что-то мутное и запутанное. Вот они с Вэрой идут гулять, причем на Алексее дурацкий костюм не то уродливой собачки, не то страшненькой кошечки, а Вэра ведет его на поводке. Они бодро шагают по птичьему рынку, и все его обитатели с завистью глядят на ошейник Рязанцева. Потом они оказываются на площадке нового Останкино, Вэра исчезает, а костюм остается. И поводок теперь волочится по полу. Алексей постоянно на него наступает и ругается нехорошими словами. Очередное его чертыхание призывает Фёклу, и она появляется как демон из облака дыма. Только оно пахнет не горелой серой, а табаком. Фёкла разочарованно смотрит на Рязанцева и упрекает его за провал эксперимента. И словно в насмешку передает приветы от всех членов сонькинской команды, работавшей над «путем». Закуривает сигарету, и дым от нее вдруг обращается клеткой, в какой Алексей сидел на рынке. Фёкла страшно кричит и мечется, бьется о вспыхивающие голубыми искорками разрядов прутья. Обжигает ладони, так что в воздухе появляется тошнотворный запах паленой плоти, и протяжно визжит. Рязанцев хочет ей помочь, кидается вперед, но его перехватывает ухмыляющийся Валерий Аристархович. Руки у старика оказываются необычайно сильными: держит он крепко. И ласково шепчет на ухо: «Алешенька, к ноге». Раскаченная Фёклой клетка тем временем оказывается у самого парапета. А парапет какой-то совсем уж эфемерный, будто иллюзия одна, а не перила. И точно: клетка проваливается сквозь них и падает. Алексей вырывается как раз вовремя, чтобы увидеть, что из летящей вниз клетки к нему тянет руки уже не Фёкла, а Вэра.           На этом кошмар обрывается. Сознание заволакивается тьмой и больше Рязанцеву не снится ничего. Будит его звон ключа в замке. Разминая затекшие плечи и шею, Алексей первый раз замечает, что все из себя продвинутые иви пользуются старомодными механическими замками, да еще такими шумными, что даже за гомоном телевизора слышно.           Алексей пока не знает, радует его возвращение Вэры или нет. С одной стороны, желание сызнова копаться в вопросах мироздания так и не пришло. С другой — больно много вопросов остались неразрешенными. Только… Рязанцев не сразу понял — отвык, что ли? — но перед тем, как заниматься проблемами глобально-психологических свойств, стоит разобраться с одной локально-физической. Видимо, сегодняшнее утро его организм за утро не засчитал, а вот вечер после нескольких часов дневного сна счел достойной заменой.           Ругнувшись, Алексей сползает с кровати и отправляется в душ. Вероятно, Вэра весьма удивится, когда его не выйдут встречать. Но разгуливать перед ним со стояком — тоже как-то не вариант.           Настраивая душ, Рязанцев лениво размышляет: холодненькая водичка или все же подрочить? Первый вариант кажется предпочтительным, но потом мелькает мысль, что если к напряжению нервному добавится еще и непреходящее сексуальное, жизнь станет совсем невыносимой. А Вэра подождет лишние десять минут, ничего с ним не станется.           Выливая на руку немного Вэриного геля для душа, Алексей улыбается: хорошая штука, скользкая… Намылить плечи, слегка надавить пальцами на шею сзади, огладить. На сосках не задерживаться — бессмысленно, зато если с силой провести по ребрам ногтями, будет более чем приятно. А Рязанцев вдруг зло решает, что у него и так мало радостей осталось. Так что тем, что еще есть, надо пользоваться по максимуму.           Стоит хорошо еще со сна, хотя никакой эротики и не снилось. Но тот возраст, когда сразу же хватаешься за член, Алексей уже перерос. Так что он продолжает гладить себя, иронично замечая, что у самоудовлетворения есть определенные плюсы: точно знаешь, где и как именно тебе нравится.           Внутренняя сторона бедер, едва касаясь. Кончики пальцев ощущаются острее, чем ладонь. Копчик, нажать посильнее, чтоб теплая волна прокатилась по всему позвоночнику. Снова ребра, шея, бедра. Щекотка у самой паховой складки — мышцы пресса пару раз сокращаются, Алексей коротко выдыхает. Еще пару раз щекочет там же и смыкает пальцы на члене. Рука скользит по пене. Головку слегка пощипывает — видимо, средство не совсем нейтрально для кожи человека. Хотя, может, Рязанцеву и кажется.           Удовольствия оно в любом случае не портит, а остальное не важно. Еще, еще, еще… дыхание сбивается, теплая вода начинает казаться прохладной, в голове пустота. Еще, почти, чуть-чуть…           — Что ты делаешь? — у Рязанцева распахиваются глаза и напрочь пропадает эрекция, когда он слышит удивленный голос Вэры. Который, какого-то дьявола, стоит посреди ванной и нагло пялится сквозь прозрачную стенку кабинки на все еще зажатый в кулаке мягкий член Рязанцева.           — Рукоблудствую, — в конце концов желчно отвечает Алексей. Видят небеса: как адекватно реагировать в сложившейся ситуации он не знает. — Могу продолжить?           Вэра кивает, не отводя взгляда от паха Рязанцева. И выходить явно не торопится. А Алексей медленно закипает. До сегодняшнего дня отсутствие запора в ванной его мало заботило. Тем более что Вэра все равно не входил, когда он мылся. Да и самому разглядывать мокрые телеса инопланетянина совершенно не хотелось. Но даже если бы и вошел, опять-таки, в любой другой раз, это не было бы столь… смущающе. Ведь Алексей не делал ничего такого, за что стоило бы краснеть. Точнее, за показ чего.           Зато Вэру стеснение и явный дискомфорт Лёхи совершенно не напрягают. Кажется, он их попросту не замечает.           — Так ты уйдешь? — не выдерживает Рязанцев.           — Куда?           — Ни «куда», а «откуда», черт побери! Отсюда уйди! — Вэра наконец переводит глаза на лицо Рязанцева. И в них блестит едва ли не обида.           — Зачем?           — Приплыли! — до Алексей таки доходит, как глупо он выглядит, вцепившись в «достоинство», будто оно отвалиться может. Разжав пальцы, он растерянно отводит руку в сторону, не зная, что теперь с ней делать. Прикрываться — глупо, хотя и хочется. Пару секунд тупо пропялившись на пальцы, он наконец выдает: — Вон! — и решительно указывает на дверь. Вэра кривится, но исчезает быстро. Алексей горестно вздыхает и начинает смывать пену. Продолжать не тянет. Да и не встанет после такого. Хорошо бы теперь импотентом не остаться. Или как раз лучше наоборот — остаться? Потому что теперь до Рязанцева доходит простая и светлая мысль: секс ему не светит больше никогда.           А ведь можно сколько угодно разглагольствовать о том, что трах, пусть и очень хороший, — это не главное, что есть вещи куда лучше, интереснее, полезнее, в конце концов, но здорового молодого мужика убедить в этом едва ли удастся. Все же Фрейд — умный дядька был, не с потолка свои теории брал. И пусть они не универсальны, пусть местами опровергнуты, а где-то даже осмеяны, с тем, что в общем и целом он был прав, указывая на прочную взаимосвязь сексуальных переживаний человека с его психологическим здоровьем, не поспоришь.           Так что полная половая несостоятельность — неплохой такой вариант. Интересно, а иви своих хинга кастрируют? Вот котов люди кастрировали. И кобелей тоже. Почему бы иви не делать того же самого с хинга? Алексей представляет, как Вэра надевает на него строгий ошейник и тащит в ветеринарку, где толстый иви с усами (интересно, а у них бывают?) раскладывает его как лягушку на обтянутом клеенкой столе, предварительно подстелив белую салфеточку, и здоровым секатором отрезает яйца. А Вэра стоит рядом и успокаивающе гладит по голове.           Как ни странно, этот бред не пугает, а дико веселит — театр абсурда на гастролях, поэтому из ванной Рязанцев вываливается с диким смехом, почти и позабыв о дурном настроении.           В спальне Вэры нет, он чем-то шуршит на кухне, так что можно спокойно одеться, без повторения внепланового стриптиза.           Шуршит Вэра, как выясняется, пакетами с продуктами — об обещании закупиться он помнит. Вид сырого мяса, овощей, не совсем привычных, но опознаванию поддающихся, и каких-то непрозрачных упаковок, вероятно с крупами или мукой, приводит желудок Рязанцева в восторг.           Вытряхнув на стол последнее свое приобретение — нечто похожее на лиловый лимон, Вэра улыбается:           — Ну, вот. Купил. Не знаю все ли, но ты глянь. Если что — завтра привезу.           — Ладно, сейчас сообразим, — Алексей оглядывает приличных размеров кучу на столе. — Но ты давай поясняй, что есть что. А то… часть я не видел раньше никогда.           — А, хорошо. Но, может, сначала поедим?           Ужинать концентратом, когда рядом лежит целое пищевое богатство — это кощунство, потому Рязанцев решительно мотает головой.           — Нет. Уж мясо я узнаю, а пожарить его — совсем недолго.           — Я уже голодный, — заикается было Вэра, но тут же сам себя перебивает: — Но ради нормальной еды готов терпеть.           Следующие десять минут уходят на сортировку продуктов: что в холодильник, что в шкаф, а что на стол — и поиск порядком запылившихся сковородок. Особой неловкости за всей этой суетой Алексей не замечает. Только тихо посмеивается в кулак, увидев кухонные ножницы.           Среди пестрой груды обнаруживается картошка в почти первозданном ее виде. Масла Вэра, конечно же, не купил, но у найденных посудин антипригарное покрытие, так что должно и так получиться.           Пока Алексей режет мясо и картошку, Вэра молчит. Тихонечко сидит на табурете и внимательно следит за каждым движением Лёхи, будто надеется, что наблюдение за люди поможет ему развить напрочь отсутствующие кулинарные таланты.           Но когда тонкие кусочки говядины начинают громко скворчать, попав на раскаленную сковороду, не выдерживает:           — Так что ты делал в ванной? — Лёха аж дергается, хотя, на взгляд Вэры, ничего такого ужасного, он не спросил. Издав недовольное шипение, Алексей кидается к раковине и сует руку под холодную воду — обжегся. Из-за чего только?           — Ты больной, блин? — Вэре остается только удивляться: какое отношение вкусное мучное изделие имеет к разговору.           — В смысле?           — В смысле думать надо, о чем спрашиваешь, — ворчит Лёха, возвращаясь к плите.           — Но мне же интересно!           — Что тебе интересно? Чего ты там мог не видеть? Сам, что ли, никогда не… — и тут Алексей понимает, что не может подобрать слово. В его внутреннем «словаре» нет глагола «дрочить». Равно как и куда более приличных, скорее, медицинских терминов «мастурбировать» и «онанировать». Притом, как сказать, например, «трахаться», «член» и «вагина» он знает. Поднапрягшись, он даже обнаруживает синоним к вульгарному эвфемизму «киска» и с пяток вариантов «гей». А как назвать одним словом то, чем занимался в ванной — без понятия. Странно. — Снимал напряжение?           — Какое напряжение? — хмурится Вэра.           — Сексуальное! — а сковородка и правда замечательная, зарумянившееся с одной стороны мясо легко переворачивается на другую.           — Сексуальное? Секс? Но… тут же нет… самки, — Вэра опять выглядит сбитым с толку, и это уже начинает порядком раздражать.           — А при чем здесь «самка»?           — Или самца, если так больше нравится. Ну, партнера нет. Ты вообще один был. Как так?           — А ты что, всегда возбуждаешься только в чьем-то присутствии? — насмешливо уточняет Рязанцев.           — Ну да. А как еще?           Лёха задумчиво помешивает картошку на соседней сковороде. Похоже, Вэра не шутит и не издевается. Кажется, у иви с людьми наметилось еще одно серьезное различие.           — Стоп. Давай проясним: у иви эрекция наступает только рядом с потенциальным партнером, так?           — Да. У вас нет?           Алексей качает головой.           — У нас нет. Возбудиться можно находясь и в полном одиночестве. И даже ни о ком не думая. Особенно часто такое происходит после сна. Особенно, если давно никого не было.           Вэра задумывается, обрабатывая поступившую информацию. Затем сочувственно глядит на Лёху:           — И что вы делаете, когда вот так возбуждаетесь, а рядом никого нет?           — Примерно то, что ты видел в ванной, — фыркает Рязанцев. — Самостоятельно воздействуем на тело с целью получения разрядки, — говорить об этом в таких терминах даже забавно.           — Ясно. Может, тебе случку устроить? — Алексей обжигается во второй раз. И теперь наступает его очередь выглядеть ошарашенным идиотом.           — Какую еще случку? — дуя на красную полосу на ребре ладони, уточняет он, надеясь, что неправильно понял.           — Нет, ты не подумай: я найду кого-нибудь, кто не любит смотреть. Ну, оставим вас наедине: и тебе хорошо, и все довольны. Не уверен, правда, произойдет ли оплодотворение. То есть, насколько ты генетически совместим с хинга. Но это ведь и не нужно?           От обрисованной перспективки Рязанцева начинает мутить. В его представлении вот такой акт любви с ни черта не понимающим животным, выглядящим точь-в-точь как человек — все равно что изнасилование. Грязно и мерзко. Он ведь даже не подумал о возможности спать с хинга. Слишком уж это отвратительно. А еще… что-то смутило Алексея во фразе «не любит смотреть».           — А что, есть такие, кто любит?           — Почему бы и нет? Хинга вполне себе сексуально привлекательны, на них приятно смотреть.           Алексей заставляет себя сначала отключить плиту. Положить лопаточку. Подойти к столу и сесть.           — Значит, сексуально привлекательны? — кивок. — Выходит, я тоже? — неохотный кивок. — То есть, окажись я обычным хинга…           Вэра уже и сам не рад, что завел эту тему. Ну не ожидал он, не ожидал, что у Лёхи может быть такая реакция. Только что теперь-то делать? Врать? Или сказать уже сразу правду, чтоб без недоговорок? К тому же, планировать и сделать — разные вещи.           — Да.           — Ясно, — выдыхает Лёха как-то устало. Общение с Вэрой изматывает его больше нудного заучивания слов.           — Погоди ты! Слушай, в этом нет ничего такого. Я не извращенец. Это норма, серьезно. Так не все делают, но многие. У кого-то хинга, конечно, просто так живут. У Аро, например. Но они Кури для сына заводили, чтоб ребенок играл, — у Рязанцева глаза на лоб лезут, и Вэра поспешно исправляется: — Да не о том думаешь! Я же сказал: просто так завели. Ну, как собаку. Или хомячка… — на этих словах Вэра мысленно дает себе подзатыльник. Что-то его все время не туда несет. Вроде не был никогда слоном в посудной лавке. И такие понятия как «деликатность», «тактичность» и «сочувствие» ему не чужды. А с Лёхой — все как-то вкривь-вкось получается. Он уже сам на себя злится. — Так что у них там все тихо, мирно, прилично. Но иногда бывает и по-другому: семьи пока нет, отношений не хочется, а под боком вполне симпатичное существо. Почему бы не начать спать с ним? — поспешно закругляется с объяснениями.           — А то, что существо может быть против, учитывается?           — Да что ты из нас все монстров сделать пытаешься? Мы ж не звери! Почему хинга были бы против? Им же тоже хорошо.           — Тоже хорошо? — Рязанцеву вспоминается старый-старый эксперимент: крысам показали рычаг, при нажатии на который стимулируется центр удовольствия в мозге. В результате животные перестали есть, пить, спать — только лишь жали на рычаг. И умерли от истощения. — А то, что они не понимают, что происходит? Это же… аморально! — от последнего слова Рязанцеву самому делается тошно: уж кем-кем, а моралистом он никогда не был. А тут…           — Какая разница? — спрашивает Вэра и, прежде чем Алексей успевает ответить, восклицает: — Как же с тобой сложно!           — Зато с хинга легко! — на тарелки шмякается мясо.           — Легко, — Вэра даже не пытается спорить, — они не страдают из-за глупостей, не устраивают сцен, не стесняются, и вообще… согласны со всем и на все, пока им хорошо, — он понимает, что говорит не то. Но постоянные подозрения Лёхи, его обвинения… раньше все глазами сверлил так, что казалось, еще чуть-чуть и всамделишные дыры появятся, теперь через слово гадость какую приписывает! Захватчики, работорговцы, стиратели разума… и вот новинка — маньяки-извращенцы!           Как ни странно, самым обидным является последнее. Перед глазами как живой встает Матау. Матау, которого Вэра ни разу даже и не думал наказывать. Даже когда, еще по малолетству, тот устраивал в доме страшный раскардак. Когда переворачивал миски и раскидывал непонравившуюся еду по всей кухне. Когда опрокинул кофе на только-только законченные чертежи к дипломной работе, которые Вэра еще не успел перевести в электронный вид. За такое и следовало бы приструнить, пару раз хлопнуть поводком по заднице или, на худой конец, запереть на полдня в ванной, чтоб неповадно было. Но Вэра не мог. Он только вздыхал тяжело, качал головой и, тихо бурча, шел убирать, мыть, переделывать испорченное. А вечером, когда Матау сам — сам! — тихо урча забирался к нему под бочок, лишь несколько секунд строго смотрел на любимца, после чего привычно обнимал. Матау, все так же урча, принимался вылизывать ему лицо, шею, грудь. Горячо, мокро. Терся, ластился, пока у Вэры не вставало. И да, Вэра брал. Неизменно осторожно, помня, что Матау маленький и хрупкий. И Матау все устраивало! Он стонал и тихонечко поскуливал, подаваясь навстречу. Обхватывал его руками и ногами, царапался, а порой и кусался, кончая.           — Не вижу проблемы, — отрезает он.           А Рязанцев, накладывая картошку, приходит к выводу, что Вэра его и не поймет. Как и кто-либо другой. Разве что еще один «путешественник» проснется и решит составить Алексею компанию в оплакивании горестной судьбы человечества.           — Приятного аппетита.           — Эээ… спасибо.           Доедая картошку, Рязанцев решает, что многозначительное молчание — это, конечно, хорошо, но малоинформативно. Так что тишину приходится прервать.           — Включишь чайник?           — Да, сейчас, — Вэра щелкает кнопкой, нахальная лампочка загорается, Алексей решается:           — Так ты объяснишь, как я так шустро научился разговаривать по-вашему?           Лицо Вэры озаряется гордой улыбкой:           — Я тебя научил! — эта тема куда безопаснее. Про обучение можно рассказывать не опасаясь. Не то что про игры с хинга.           — Как? И почему только сейчас?           — Ну… вакааро. Я просто научил.           — Как? — Рязанцев уже почти привык, что сразу понятный ответ получить невозможно.           — Через мысли. Из головы в голову, — Алексею плохеет. Это выходит, иви могут еще и в мозгах копаться?           — Телепаты, что ли?           — Кто? Я не знаю такое слово. У нас это называется «вакааро». Так не все могут.           — Сверхспособности типа?           — Нет, — разливая кипяток по чашкам, Вэра замолкает, собираясь с мыслями, — это не «сверхспособность» и не «суперсила». Просто как… еще одно чувство. Ну, зрение там, слух. А можно ощущать еще и так. Не знаю, как лучше объяснить. Раньше так все могли, потом оно почему-то стало вырождаться. Сейчас уже осталось мало тех, кто может. Очень мало. И еще меньше тех, кто не только чувствует сам, но и воздействует на других.           — И ты один из этих немногих? — Вэра утвердительно угукает. — Тогда возвращаемся ко второму вопросу: почему не сделал этого раньше?           Вэра морщится, как от зубной боли. Теперь уже ему не хочется ни о чем говорить. Но… Лёха был откровенен. И ему, наверно, тоже нужно рассказать. Это будет честно. Он набирает воздуха в грудь и открывает рот. Но слова застревают в горле, так что, выдохнув, Вэра отворачивается. Хау… воспоминания о брате еще слишком остры. Они нестерпимо царапают, жгут. И заставляют радость от удавшегося эксперимента по обучению Лёхи обратиться стыдом и страхом.           — Ты когда уснул, — выдавливает он из себя, — я испугался очень. Не понял сначала, в чем дело. Запаниковал. Не знал, что делать, куда бежать. Хотел было к ветеринарам, а потом подумал, что помочь — помогут вряд ли, зато если обнаружат, что ты чем-то непохож на хинга — замучают, если не опытами, то вопросами точно. Потом все же нашел с кем посоветоваться, но ничего проясняющего ситуацию не узнал. Тогда… я до этого про вакааро и не вспоминал практически. Я почти все время закрываюсь. А тут… короче, решил просто глянуть, спишь или нет? Потому что мне казалось, что спишь. «Решил» — это, конечно, громко сказано. Долго боялся, мучился, сомневался, что получится. Ну а когда уже залез, подумал, что хуже не будет, и вот. Научил. Напрямую.           Вэра считает, что пока можно ограничиться и этим: основное рассказал, детали… если будут важны, можно обсудить потом. Потому что сейчас у него не получится. Однако Лёху куда больше причин постоянной блокировки и страха интересует другое:           — Что значит «сомневался, что получится»?           — Ну, я, во-первых, учить так никогда не пробовал. Во-вторых, ты ж все-таки хоть и разумный, но не иви, вдруг у вас мозги по-другому устроены? Да и… опыта у меня не особо много. Вот.           Рязанцев чуть не воет: каждый раз, когда ему начинает казаться, что его уже ничто не удивит, не шокирует и не разозлит, жизнь выкидывает фортель.           — Поправь, если я ошибаюсь: ты полез ко мне в мозги, даже примерно не представляя, чем это может обернуться. Вот просто взял и решил попробовать? Не будучи уверенным, что я не сойду с ума, не превращусь в дебила или дерганного параноика? Да… даже точно не зная, сможешь ли сделать такое с иви? — Вэра испуганно смотрит на Лёху. С такого ракурса ситуация выглядит совсем дурно. И Вэре делается страшно от того, что он мог натворить. — Отвечай! Ну!           — Я… Да.           — Идиот! Здоровый тупой идиот! Тебе лет сколько? Ты вообще думать-то умеешь? — в этот момент Рязанцев навсегда перестает бояться страшного черного инопланетянина. Образ дьявола с картинки отходит в сторону, и Алексей видит если не суть, то где-то близко: Вэра такой же человек, как абсурдно это не звучит. Порой бестолковый, порой просто придурошный, но, в общем и целом, неплохой. Вон какие глаза испуганные — понимает, что чуть не натворил. И стыдно ему. Правда, Рязанцеву от этого не веселее вот ни разу: свои мозги дороже. Так что он продолжает орать, размахивать руками и всем своим видом показывать: еще один такой промах, и не сносить Вэре головы. Которую тот вжимает в плечи, сразу становясь как-то меньше.           — Не подумал, признаю, — слова даются тяжело. — Извини.           Лёха хмыкает:           — Прощаю. Но только потому, что — хвала провидению — я еще способен думать, — не то чтобы Алексею действительно так легко простить подобную выходку в отношении себя. Но, во-первых, ничего страшного не произошло, как ни велик был риск, а, во-вторых, обижаться на Вэру бесперспективно: слишком Рязанцев от него зависит.           — Да уж…           Чай пьют молча. Алексей сжимает большую стеклянную кружку двумя руками и думает, что чай становится для него символом успокоения. Покинуть квартиру Вэры он вроде как не может, здесь прятаться негде. Зато есть чай. Заварил — и будто скрылся в «тайном месте», теплом и уютном. За чаем и молчать комфортно, и мысли тяжелые он отпугивает. На душе сразу легко-легко становится. Потом кружка опустеет, конечно. И нужно будет дальше говорить. Потому что сейчас молчать для Рязанцева — непозволительная роскошь. Теперь, когда это возможно, столько надо спросить, столько обсудить! И вся та ерунда, из-за которой он сегодня столько злился, начинает казаться глупой и мелочной. Но и ее опустить не получается. Наверно, просто потому, что в положении Алексея, неважных тем просто нет.           Для Вэры чай — это просто чай. Он отхлебывает горячий напиток и думает, какой же он в самом деле идиот. И что в чем-то Лёха прав. И Ароха права. Взрослеть пора. Серьезней к жизни относиться. Звучит это только жутко неприятно. Вэра привык быть собранным и страшно сосредоточенным на работе. Там он все продумывает наперед, взвешивает каждое слово и шаг. Еще в колледже ему хорошо вбили в голову: архитекторы и конструкторы, они хоть с иви и не работают, но отвечают за них наравне с врачами, а то и больше. Потому что врачебная ошибка будет стоить здоровья или жизни одному. А погрешность в расчетах даже на одну десятитысячную может убить сотни. Так что Вэра никогда не берется за заведомо провальное; взявшись, не просто разрабатывает проект, но и проводит все предварительные расчеты, отдает в технический отдел и перепроверяет полученные ими результаты. Поэтому тихо воюет с Морино с самого начала своей работы в СтройПланетарис. Только вот быть ответственным специалистом и ответственной личностью — вещи явно разные.           Кружка Лёхи с глухим стуком опускается на стол. Вэра одним глотком допивает и ставит свою рядом. Рязанцев собирает посуду и закладывает ее в посудомойку, щелкает «пуском» и подходит к окну.           — Что меня теперь ждет? — наверно, с этого вопроса надо было начинать.           — Я не знаю, — Алексей прикрывает глаза. Хорошо, почти темно. На улице только-только начало смеркаться, и ночную иллюминацию еще не включили. А солнце уже не палит. — Что ты хочешь?           Алексей пожимает плечами. Он хочет многого. Только не знает, что может получить.           — Что ты планируешь делать со мной?           — Ничего. В смысле… я точно больше не собираюсь ничего делать, не обсудив это с тобой.           — Разумно, — да, вечер — это определенно замечательно. Жара чуть спадать начала. А то лето без сплита — это тяжко.           — Я и с самого начала не собирался, — Алексей вопросительно наклоняет голову. По крайней мере, Вэре кажется, что вопросительно. — Я ж не знал, откуда ты. Боялся, что ты мог от ученых сбежать. Или еще откуда. Думал, заявлю о такой диковинной находке, и тебя заберут.           — А тебе не все равно? Купил бы другого, правильного хинга. С которым легко, — не удерживается от подколки Рязанцев.           Вэра юмор не оценивает:           — Глупости. Ты же живой. Нельзя так, — неужели разница в менталитете настолько велика? — Ты, если хочешь… я тебя навсегда оставлю и никому не скажу. Или наоборот — в полицию позвоню или еще куда.           — Спасибо, — лохматая макушка наклоняется — Лёха кивает.           — Но я действительно не знаю, что будет, если про тебя рассказать. Увезут, наверное.           — Наверно.           — Ты… хочешь от меня уехать? — Рязанцев пожимает плечами. — Я к тебе уже привык.           — Я к тебе тоже. Я точно не хочу до конца дней сидеть здесь. Но и… — пальцы Лёхи сжимаются на занавески. Так, что если б не плотная ткань, на ладонях остались бы ранки от ногтей. — Мне страшно. Мне так страшно, — голос дрожит, последнее слово Рязанцев еле шепчет.           Вэра решительно встает и подходит к Лёхе вплотную, так, что макушка утыкается ему в грудь. Кладет ладонь на голову и начинает мягко перебирать рыжие пряди. Леха слегка дрожит и, Вэра слышит, очень мелко и неровно дышит. Если сейчас провести по его щекам, наверняка будет мокро. Но он не хочет это показывать. Наконец Вэра хоть что-то понимает сам. И это хорошо. Лёха не пытается отстраниться и даже как будто сильнее жмется. И как бы дальше ни сложилось, Вэра сделает все, чтобы его поддержать. Ведь судьба отдала такого единственного «эксклюзивного» люди в его руки. А это что-то да значит.