Глас одинокий

          — Чтобы я еще хоть раз согласился на твои авантюры! — страдальчески стонет Вэра, одной рукой прижимая к себе Тахи, чтоб не затоптали, а второй пытаясь прикрыть живот Арохи.           — И чего авантюрного, скажи на милость, в походе в зоопарк? — Ароха изо всех сил делает вид, что сложившаяся ситуация ее ничуть не тревожит.           — Аро? — Вэра не ругается и не возмущается: просто на миг переводит взгляд с толпы на лицо подруги, и та сразу сдувается.           — Ты прав. Надо было дома сидеть.           — Весело же! — подает голос беззаботный Тахи, и, в целом, Вэра не может с ним не согласиться. Прогулка по зоопарку получилась вполне занятной. Отправиться в подобное место самостоятельно он бы сроду не додумался, выбрав куда более «взрослые» способы проведения досуга: телевизор, театр, чтение… Но никак не беготню от вольера к вольеру, сопровождающуюся восторженными визгами, поедание кремово-розовой приторной ваты и азартное скармливание купленных здесь же яблок галдящим птицам. Однако это было именно то, что доктор прописал. Заливисто смеясь с неугомонным Тахи, стоя в очереди за ватой и прикидывая, получится ли кинуть большой кусок яблока так, чтоб попасть вон по той, дальней, птице, а если получится, что им за это будет, он забылся и совершенно расслабился.           — Весело, весело, — кивает Ароха и гладит сына по голове, — только как теперь выбираться?           Вэра тоже думает «как». Соваться в беспорядочную толпу страшно, ждать пока рассосется тоже. Будь он один, проблемы бы не возникло. Даже не так: не будь Ароха в положении, все было бы легче: Тахи на руки, Аро сама за него держаться могла бы, не маленькая, вышли бы. Но Вэра не один, а Ароха на днях должна стать мамой в третий раз, так что они стоят плотно прижатыми к разноцветному боку администрации зоопарка и боятся отойти от надежной стены.           Но что во всей этой ситуации самое странное, так это совершенно глупое и иррациональное возбуждение, испытываемое Вэрой. Такое чувствует мальчишка, впервые вскарабкавшись на дерево и не зная, как слезть. Или мчась на скейте со склона роллердрома, толком пока не умея им управлять.           Нагулявшись, Вэра с Арохой и Тахи уже шли на выход, когда писк и гомон зверья оказались перекрыты невнятным шумом множества голосов иви. Вэра сначала этому и значения не придал: мало ли, может, детишек на экскурсию привезли или еще что, но потом трусливо взвизгнула сигнализация, и Аро побледнела. Дальше все произошло очень быстро, суматошно. Зоопарк заполнился разгневанной толпой, где-то за оградой истошно взвыли полицейские сирены, а несчастные посетители оказались заложниками ситуации.           В толпе намечается новая волна активности, иви напирают, и на миг давление неуправляемой живой массы становится невыносимым. Затем слышатся щелчки выстрелов, и Ароха тихо вскрикивает:           — Вот ж ведь, — Вэра кидает на нее испуганный взгляд, ему не нравится ее голос.           — В чем дело? — Аро натянуто улыбается и вымученно просит:           — Я на тебя обопрусь? — Вэра кое-как протискивает руку между плечами подруги и стеной и прижимает ее к себе.           — Только не говори, что собралась рожать!           — Я… я не знаю, — это звучит так растерянно и жалобно, что Вэре кажется, будто Аро снова шестнадцать, и она разбила коленки, свалившись с каната на уроке физкультуры. И это до жути плохо: из них двоих Ароха должна быть взрослой. Те времена, когда Вэра мог шутливо пихнуть ее локтем и сказать «все путем», давно прошли, и их только вспоминать и остается.           — Мама? — у Тахи в глазах блестят слезы, и Вэре тоже хочется расплакаться.           — А ну не паниковать! — для того чтобы взять себя в руки, нужно приложить почти физическое усилие. — Аро, дыши глубже и расслабься, или что там в таких случаях надо делать. Мужик, держись за меня и не хлюзди.           Дождавшись, пока Тахи крепко схватится за его ремень, Вэра вытаскивает из кармана комм и набирает Тиаки.           — Вэра? — когда длинные гудки сменяются удивленным голосом, Вэра облегченно выдыхает: он так давно не звонил по этому номеру, что совсем не удивился бы, если Тиаки его сменил.           — Да, я… — Вэре стыдно на самом деле.           — Вэра, у тебя что-то случилось? Я могу помочь? — да, очень стыдно. В этом весь Тиаки: никаких укоров, никаких разборок, лишь беспокойство и готовность протянуть руку. Так было, когда Вэра еще только в школу пошел. Вляпываясь, он боялся звать брата. Тот, конечно, помогал, но и уши потом драл не слабо. Зато лучший друг Хау и мчался по первому зову, и братцу не ябедничал.           — Тиаки, я… райнга! Прости, я, наверно, не вовремя, но…           — Где ты?           — В зоопарке, — судя по тяжелому вздоху, Тиаки про зоопарк уже знает. Странно, если бы он не знал — служба быстрого реагирования, все же.           — Не в самой гуще, я надеюсь?           — Нет, но со мной Ароха. И она того… кажется, собирается рожать.           Тиаки явно проглатывает пару заковыристых ругательств. Видимо, не один Вэра так и не пережил детские заморочки.           — Где вы конкретно?           — У администрации.           — Понял, сейчас организую.           Тиаки отключается, Вэра прижимается щекой к макушке Аро:           — Ты как?           — Нормально, — врет ведь. — Ты поддерживаешь связь с Тиаки?           — Нет.           — Вэра…           — Аро, давай не сейчас? — звание лучшей подруги однозначно дает Арохе право задавать такие вопросы, но, во-первых, Вэра все равно не хочет это обсуждать, а, во-вторых, заполоненный Ахуа-Ару зоопарк — не самое подходящее место для душещипательных бесед. Да и самой Арохе явно не до разговоров.           — Думаешь, долго ждать?           — Не знаю. Тиаки спасатель, но не волшебник.           — Дядь Вэра, за нами настоящий спасатель придет? — Тахи чует приключения.           — Ага, самый настоящий.           — И лучше бы ему поторопиться… — по телу Вэры пробегает дрожь, и он буквально чувствует, как кровь отливает от лица.           — Мама? — Тахи тоже пугается.           — Все хорошо, — тут же отвечает Вэра, еще детской истерики им не хватает. Только вот Тахи лишь слегка напуган, и истерика скорее грозит Вэре. — Все хорошо, — это самая замечательная мантра на свете: «все хорошо», и какая разница вслух или про себя? Главное, как можно увереннее и чаще. Так, что к моменту, когда спасатели пробиваются к ним, Вэра уже почти верит, что это правда.           — Эй, парень, ты тут блевать не собираешься? — спрашивает один из крепких ребяток, присланных Тиаки, когда Ароху загружают в машину скорой.           — Нет, я… нормально.           — Да? — в голосе спасателя сомнение, но ему проще принять кивок Вэры и, кинув его с Тахи, помчаться дальше. И Вэре тоже так проще. С одной стороны, бросать Аро вот так неуютно, с другой — его все равно не возьмут, только нервы тратить. Да и не нужен он в больнице: ну какая может быть польза от Вэры в родильном отделении? Повздыхать, панику понавести? Так без него ж, наверняка, найдется, кому этим заняться. Все доводы против поездки совершенно очевидны, но на душе все равно не спокойно.           — Дядь Вэра, с мамой все хорошо будет?           — Да, конечно. Сейчас, погоди — я сообщение кину и пойдем к машине. Или такси вызовем.           Решение мелких, почти бытовых вопросов — хорошее лекарство от неуместного самоедства. Жаль, действие у него недолговременное.           «Спасибо» улетает по сетке, и Вэра, покрепче перехватив ручонку Тахи, направляется прочь от зоопарка. Поразмыслив, он решает, что пытаться добираться до машины опасно. На стоянке народу, конечно, куда меньше, чем на территории парка, но мало ли. А еще одно приключение за день — явный перебор. Так что домой хочется без происшествий.           — Свободен? — таксист угукает. — Тахи, садись.           Устроившись на сидении, мальчишка говорит:           — Папе, наверно, позвонить надо.           — Райнга, точно! — благо Хоа врач, хоть и ветеринарный, это откладывает отпечаток на психику, так что разговор получается коротким и по существу.           — Спасибо, — первое эмоциональное слово вырывается у Хоа, когда Вэра уже сдает ему сына.           — Не мне.           — Тебе тоже.           — Ты сейчас к Аро?           — Да, конечно, только мелких к соседке закину.           — Тогда я… поеду.           — Спасибо.           Благодарность застывает на душе какой-то липкой мерзостью. Вэре противно от самого себя. От всего этого дурацкого дня, начиная с приторной ваты и заканчивая бульканьем ничего не понимающей дочурки Аро.           Хоа вот его благодарит, а за что? За что, спрашивается? За ребяческий восторг, когда все только началось? За бестолковый испуг, когда стало ясно, что с Арохой что-то не так? Быть может за позорный звонок старому другу, которого не набирал уже с десяток лет? Которого послал, зло и откровенно, когда давным-давно тот пытался поговорить, помочь! А потом не вспоминал, потому что стыдно. Так ведь всегда проще: засунуть в дальний закуток сознания и хранить там. Хау бы узнал — прибил. Ну, отлупил бы точно. Или просто посмотрел так… разочарованно-разочарованно. Потому что он очень многому учил Вэру. Менять батарейки в машинках, правильно стукать комм о край кровати, если глючит, устанавливать и настраивать климат-контроль, контролировать и скрывать вакааро. Но он точно не учил его быть подлецом и предателем.           А теперь больно пуще прежнего, потому что… потому что Тиаки на него не злится. И не ненавидит, хотя, по здравому размышлению, вместо помощи должен был Вэра сегодня получить хорошую отповедь. И пожелание самостоятельно разобраться со своими проблемами.           — Ты чего такой? — хорошо, конечно, что дом теперь не пустой. И вообще хорошо, что Леха есть. Но исповедоваться сейчас совершенно не хочется, да и что сказать, Вэра не знает. Так что просто пожимает плечами и, разувшись, плетется в ванную. Но Лехе, похоже, этого хватает. Он не переспрашивает, молча уходит на кухню.           А четверть часа спустя, когда все такой же задумчивый Вэра валится на кровать, притаскивает планшетник и две здоровые кружки чая. Одну ставит около Вэры, вторую устраивает на полу рядом с собой, плюхается на бок и утыкается в экран — судя по отсутствию мерцания, читает. Вэра заставляет себя протянуть руку и взять чай. А отхлебнув, улыбается: Леха накапал коньяка.           — Спасибо, — в ответ лишь невнятное угуканье, и это еще лучше, чем коньяк. Так что, допив, Вэра приваливается поближе к Лехе и утыкается ему лбом между лопаток.           Леха качает головой и рассуждает, что не все ему истерить. И возвращается к чтению. У иви оказалась весьма недурная литература. Леха даже удивился, потому что живопись, на его не обремененный специальным образованием вкус, была весьма дохлой, а музыка и вовсе не выдерживала никакой критики. Парадокс, но он два дня потратил, а не сумел найти ни одной песни. Совсем. Правда сегодня в обед на него накатило-таки озарение, что он и глагола «петь»-то не знает. А это наводит на определенные мысли. Например, что у иви и вовсе нет такого искусства. Спросить бы у Вэры, но тот явно не в настроении для подобных высокодуховных бесед. Лежит вон, холодным носом прижимается и дышит в спину.           Дыхание у него еще странное такое… Лёха не может похвастаться бесчисленными ночами — равно как и днями — проведенными в безвылазных объятиях, но точно помнит: когда долго дышат в одно место, там становится горячо и влажно. А тут… ну, влагу он, положим, может не чувствовать из-за плотной водолазки, но жар дыхания-то ощущаться должен? Алексей даже эксперимент проводит: стягивает закатанный до локтей рукав (лето ведь, сплита нет, а одежда вся с длинным рукавом — чокнуться можно), подносит запястье к лицу и тихонько выдыхает. Теплый воздух просачивается сквозь ткань и щекочет кожу.           Рязанцев задумчиво пожевывает нижнюю губу, решительно отгоняет глупые мысли — в самом деле, мелочи какие — и возвращается к книжке. Интересной. Про пиратов. Космических. Даже завидно как-то: когда Леха засыпал, люди еще про обычных писали, морских. Нет, были, конечно, книжки и про космических, но так, выдумки. Такие же, как романы о зеленых человечках. А вот этот двутомник — самый настоящий исторический эпос. Приукрашенный, разумеется, и сдобренный изрядной порцией старого доброго романтизма, но имеющий в основе своей реальные исторические факты, Рязанцев в сети проверил.           Алексею даже стыдно как-то за свое техническое образование. Какой толк от него сейчас? Уровень технологии иви явно далек от того, который можно изучать «на глаз», тут сложное оборудование нужно, нужны учебники, знакомство со спец-терминами, которые точно не знает Вэра, а значит, не может выучить и Леха. Другое дело, будь Рязанцев культурологом или, на худой конец, социологом: общество — оно общество и есть. Наблюдай, анализируй, обобщай, записывай. И плевать, что твои почеркушки никому не нужны. Тут же материала не на одну докторскую! Такие талмуды создать можно — иудаистам и не снилось!           Вэра вздыхает и кладет тяжелую руку Лехе на бедро, чуть придвигая его к себе.           — Вэра? — иви чуть сжимает пальцы, показывая, что слушает. — Ты чего такой холодный?           — Не знаю. Зато ты теплый, — Рязанцев накрывает лежащую на себе ладонь, чуть щекоча костяшки большим пальцем.           — Всегда холодный. И дышишь холодно.           — Тебе кажется, потому что ты горячее.           — Ты красный, — Леха откладывает планшетник с открытой книгой. — Красный — цвет жара. Ты должен греть.           — Тебе холодно?           Алексей насмешливо фыркает:           — Еще чего. Лето же. Это вы все рядитесь, как по осени. Скорее бы прохлада.           — Скоро будет. Температура упадет. Тогда одетый хинга никого не удивит — можно будет пойти погулять.           — Ты мне музей обещал. Исторический.           — Точно, — обнаглевший Вэра перемещает руку Лехе на живот, — я даже узнавал, туда с хинга можно. Тупизм, на самом деле, но, что не запрещено, то разрешено. Только поводок, наверно, надо будет. А то не отбрехаемся.           — Мерзость какая!           — Мерзость, — покладисто соглашается Вэра, — а что поделать?           Леха дергает плечом и отводит руку назад. Нащупывает кончиками пальцев ребристую трахею и слегка, самую малость надавливает.           — Неприятное чувство, правда?           — Застегну ошейник свободнее, — Вэра и сам понимает, что не в этом соль, по голосу слышно.           Алексей не отвечает. Просто убирает руку с горла Вэры и тянется к планшетке. Сворачивает читалку и запускает браузер: ежевечерне проглядывать новости уже стало привычкой. Таухити, кажется, мир относительно тихий. Ну, если сравнивать с новостями из центра, то почти ничего не происходит, хотя Леха считает, что и про триаду столичных планет не всю правду рассказывают. С Вэрой он это не обсуждает.           Глаза скользят по строчкам, выхватывая основное: крушение туристического лайнера, возгорание нового жилого комплекса (это может быть интересно и Вэре), обвал цен на ваихуа (непонятный минерал, который иви используют во всем, начиная от ювелирки, заканчивая ракетостроением. Рязанцев даже обещает себе однажды разобраться в основах химии иви ради него), съезд рангатир, выступление Ахуа-Ару, авария на электростанции… Стоп. Ахуа-Ару. Таухити. Зоопарк. Тихий Вэра.           — Ты же сегодня гулять ходил с подругой своей… с Арохой?           — Да, — Вэра подтверждает свои вчерашние слова с такой неохотой, что подозрения Алексея усиливаются.           — И ее сыном?           — Угу, с Тахи.           — Точно. Тахи. Прости, забыл. Где были?           — Гуляли, — Рязанцев молчит, намекая, что ждет продолжение, — в зоопарке.           — Черт!           — Что?           — Черт — такая выдуманная рогатая гадость, поминается при всплеске отрицательных эмоций, — автоматически поясняет Леха, а Вэра слегка качает головой, мол, к сведению принял. Рязанцев думает, стоит ли расспрашивать или пусть его, сначала сам переварит, а поговорят потом. И уже почти решает, что надо все гасить и в душ топать, а потом баиньки, когда у Вэры начинает противно жужжать комм.           Вэра смотрит на экран и мрачнеет пуще прежнего, беспомощно оглядывается на Леху и берет трубку.           — Да?.. Нормально. Нет, дома давно… к отцу увез. Тиаки, я… Нет, глупости. Я… спасибо еще раз… — на лице у Вэры проступает смущение. — Хорошо. Хорошо, не буду. Просто Аро… А, ага. Понял. Передам… Нет, что ты? Конечно, я согласен, ей сейчас не до того. Да, Тиаки, да… Тиаки, я тут… короче… — Рязанцев буквально видит, какое облегчение испытывает Вэра, собираясь вешать трубку. Только собеседник, кажется, разговор еще не окончил. — Куда? — если бы такое выражение как «стал бледным, как мел» было применимо к киноварной коже иви, Алексей сказал бы именно это, а так Вэра будто выцвел слегка. — Да, приеду. Конечно, я каждый год там бываю. Встретиться? Да, разумеется, встретимся… Нет, ни за что!.. Да, я… я тоже скучаю. Райнга, Тиаки, ну что ты… ага, конечно, очень маленький… четвертый десяток разменял. Все-все, понял. Молчу, не грущу, о времени еще сообщу… до встречи.           — Все в порядке? — на всякий случай спрашивает Алексей, доставая из шкафа пижаму. Вэра безжизненно кивает, Рязанцев качает головой и уходит мыться.           Дурдом какой-то! Будто заморочек Алексея им не хватает. За глаза ж ведь. Так нет, надо еще и Вэре пострадать, помучиться. Интересно, у него что? Вэра не похож на того, кто может долго переживать из-за пустяка. Он вообще легко переключается, в отличие от Лехи. А тут как сидел убитый, так и сидит.           — Ты ложишься? — Вэра рассеянно оглядывает собственную кровать и переводит взгляд на расправляющего лежак Леху.           — Да, сейчас. Надо… надо будет завтра открыть тебе вторую комнату.           — Вторую? — Леха хмурится: за все время его пребывания у Вэры, тот впервые упоминает, что в доме есть вторая комната. Раньше запертой двери в коридоре словно и не существовало.           — Да. Там… ну, кровать нормальная есть. А то, что ты тут… удобнее будет.           Алексею даже интересно: вот что он сейчас делать должен? Изображать, что все ОК, все как всегда, или примерить образ психоаналитика-на-полчаса и полезть копаться Вэре в мозгах?           — Расскажешь? — Рязанцев и сам не уверен: спрашивает или предлагает.           — Я… — Вэра встает, делает пару размашистых шагов, будто спохватившись, оборачивается к кровати, сдергивает покрывало. Смущенно смотрит на него, шмякает сбившимся комом обратно на постель и садится сверху, упирая лоб в поставленные на колени руки. — Не знаю.           Вэра и правда не знает. С одной стороны, поделиться хочется. Может, сказывается отсутствие давления со стороны Лехи — он не лезет, не настаивает, не начинает заранее полоскать мозги — может, из-за сходства Лехи с хинга. Ведь это так естественно, выговориться безмолвному собеседнику. Тому, кто выслушает, сочувственно посопит, ткнется горячим лбом в ладонь или мокро лизнет пальцы, и никому никогда не раскроет твоих секретов. С другой — Вэра привык молчать. Точнее говорить, но о чем-нибудь другом. О чем-нибудь не столь важном. Да и день был не из легких. Ахуа-Ару эти сначала, потом Тиаки. Пунктов мало, а душевных сил забрали немерено.           — Да… там… сложно все, наверно. Комната… она брата, понимаешь? — Рязанцев совершенно не понимает, но чуть, едва заметно, кивает. — Была брата. Теперь пустая. Вот.           Леха едва успевает себя остановить: с языка чуть не слетает бестактное «как именно?»           — Скучаешь? — Вэра пожимает плечами, тяжело опускается на постель. По-глупому притягивает к себе подушку и обнимает ее.           — Конечно, — тут, наверно, следовало бы рассказать, каким замечательным был Хоа, что он делал для Вэры, как нянькался с ним в детстве, заменяя и непутевых родителей, и лучшего друга. Но Вэра наконец определяет: говорить ему не хочется. Зато хочется тепла и уюта, как было несколько минут назад, когда Леха читал под боком. — Тебе там удобно?           Рязанцев даже не сразу понимает, о чем речь — больно уж смена темы резкая, потом кивает:           — Вполне. Ваши… заводчики неплохо изучили хинга. Лежачок супер. Мне б такой в университетский поход.           — Поход? — Вэра чуть оживляется, а Рязанцев внутренне усмехается: как легко его отвлечь.           — Угу. Не знаю на кой черт, но приспичило нашему физруку вытащить нас на природу. Мол, пока еще стоят эти жалкие десять гектар леса, надо проникнуться студенческой романтикой. Даром, что такая романтика устарела уже не один век тому назад. Я б откосил, но приобщение к радостям леса было отнюдь не добровольным — кто в походе не отметится, зачет не получит. А вылететь из-за физ-ры… это, знаешь ли, абсурд. Так что пошел я. Спали в мешках специальных. Типа покрывала, только с молнией. Чтоб как в кокон запаковаться можно было. Но они, сволочи, тонюсенькие. А лес же ж натуральный, не окультуренный. Вся земля — кочки да палки. Я погашу свет? — Вэра согласно угукает, и Леха продолжает уже в темноте. Почему-то отсутствие света заставляет сделать голос ниже на пару тонов. — К утру болело все и у всех. Даже сам физрук, по-моему, был не рад, что мы потащились. Зато… у меня были сосиски, нанизанные на палки, муравьи в штанах и песни под гитару.           — Песни? — Вэра смешно корежит проскочившее у Лехи русское слово, а Рязанцев утверждается в своих подозрениях, только как объяснить не знает.           — Ну, слова на музыку положенные.           — Как в театре?           — Нет. В ваших театрах говорят, я по сетке смотрел. А песни поют.           — Это как? — вот теперь Вэре действительно интересно. Лесные злоключения Лехи — забавно, но недостаточно, чтобы отвлечься от мыслей о собственной низости. А неизвестные «песни»… Есть в этом слове что-то такое мягкое, спокойное. На взгляд Вэры, почти интимное, теплое. Ему нравится, как это звучит.           — Вот представь: мелодию играет инструмент, так?           — Так.           — А песня — тоже самое, только голосом.           — Мелодия голосом? — Вэра явно удивлен.           — Ну да.           — Покажи.           Алексей теряется: музыку он в общем-то любит, но петь не умеет. Совсем. Слух есть, а голосом обделен.           — Не могу.           — Почему? Это какое-то особое умение? Как вакааро?           — Вроде того. Хотя, скорее, как танцы. То есть, в целом, может каждый. Но так, чтобы хотелось слушать, единицы.           — А ты можешь? Ну, хоть как-нибудь? Плохонько? Интересно же.           Алексей трет переносицу, решаясь. Наверно, не будь Вэра таким жалким после неудачной прогулки, он бы сказал решительное «нет» да и все. Но Вэра грустит, а Леха уже привык считать, что в этой квартире монополия на грусть у него. Поэтому Вэру надо развеселить.           Рязанцев встает и пересаживается к Вэре, приваливаясь боком к подушке, которую тот все еще обнимает: если петь совсем тихо, будет не так гадко звучать.           По логике — колыбельную, ночь все же, но он их не знает: воспиталкам в детдоме не до убаюкиваний было. А потом в голову приходит протяжная новомодная (ну, по крайней мере она была новомодной, перед тем, как Леха уснул) баллада. Одна из тех, что так приятно отличались от большей части музыки и исполнялись на дряхлой акустической гитаре.           Алексей поет, явно путая слова и совершенно точно издеваясь над, в общем-то красивой, мелодией. Раньше баллада казалась слишком пафосной, трагической. А теперь — в самый раз. Не страшное, надуманное, предупреждение, а грустный рассказ.           Вэра слушает внимательно, не кривясь даже на самых фальшивых нотах, когда сам Рязанцев в ужасе морщится. От первой до последней ноты, даже не шевелясь, а когда Алексей заканчивает, пару минут молчит, пытаясь разобраться с впечатлением.           — О чем это?           — Это? — Алексей заминается, не зная, как правильно сказать. Переводить стихи — особое искусство. Он не умеет. — Это о птице. Она летит над разрушенным городом. Хочет выбраться, попасть туда, где есть зелень и жизнь. Летит долго, отчаянно. Выбивается из сил, горько кричит, старательно машет ослабевающими крыльями, рвется вперед. Но под ней только руины.           — Страшная какая… песня, — с трудом выговаривает странное слово Вэра.           Рязанцев кивает, а потом, опомнившись, кидается оправдываться:           — Они не все такие. Есть и веселые, и смешные. И романтичные, и тоскливые. А есть и такие.           — Но ты выбрал эту.           — Да уж. Мы с тобой та еще парочка: позитив так и прет, — Леха фыркает, Вэра смеется.           — Самый подходящий хинга для самого подходящего иви, — Рязанцев подозревает, что Вэра выдал какой-то бред, но суть он улавливает, а это главное. — Споешь еще раз?           — Жуть какая, Вэра! У тебя что, вообще слуха нет? Попросить меня петь снова? Или ты скрытый мазохист?           — Брось, все не так плохо. Слушать вполне можно.           — Ну, твой концентрат тоже жрать можно. Если не знать, что такое нормальная еда, — резонно замечает Алексей.           — Именно. Я-то не знаю, как это должно звучать, — Леха вынужден согласно кивнуть. — Так споешь?           — Теперь веселое?           — Нет, это же хочу. Теперь… я представляю, о чем оно. Думаю, будет восприниматься по-другому.           Второй раз действительно получается другим: Рязанцев не так нервничает и зажимается (повторно позориться не так страшно), а Вэра отходит от первоначального удивления и пытается разобраться, что в нем вызывает не пение само по себе, а вот эта конкретная песня. Наверно, Алексей прав, говоря, что поет плохо. Вэра может не разбираться в такой музыке, но инструментальные концерты он слышал, и сейчас замечает явно грязные ноты, и короткие срывы на хрип, когда Леха не вытягивает. Но эмоции люди передает хорошо. По крайней, страшную, горькую тоску Вэра ощущает. Он пытается представить ту птицу, о которой рассказал Леха. Представить те руины. На душе становится совсем муторно, так что — стыд-позор — чуть слезы на глазах не выступают.           Леха хотел успокоить, но, кажется, сделал только хуже. Только больнее.           Вэра чуть сдвигается, обхватывает Леху поперек талии и резко прижимает к себе, так что у того перехватывает дыхание, и песня прерывается.           — Ты чего?           — Ты теплый, — Вэра повторяется, пытаясь вжаться в Леху еще сильнее.           — Ага, я в курсе.           Алексей изворачивается и Вэра утыкается лицом ему в грудь. Рязанцев просовывает руку под крупную тяжелую голову и чуть ерошит прохладные гладкие волосы. Все это так глупо и несуразно, но ему почти нравится. Есть в том что-то такое… когда в кои-то веки чувствуешь себя сильным, чувствуешь, что от тебя зависит душевное спокойствие другого. Да и Вэра просто приятный на ощупь и… кажется, спящий.           Некоторые реакции Вэры Леху по-прежнему удивляют: ну чисто дитя. Песенку спели, приласкали, пригрели, он и уснул. С этими мыслями Рязанцев засыпает и сам.           А проснувшись утром от частого громкого дыхания над ухом, изрядно удивляется, когда определяет, что вот то странное, утыкающееся ему в район коленки — пугающе нехилый стояк.