Подарок.

Карета пронеслась всего в какой-то паре сантиметров от его плеча, и кучер громко закричал на него, но мальчик даже не понял, что именно, только сильнее прижимая к себе небольшой свёрток, спеша подальше от неширокой, грязной дороги, заполненной снующими туда-сюда людьми. Наверняка какой-то богатей опять нагрянул, всё земли Френчиров осматривают, да никто не берёт. Ещё бы! Про эту семью ходили такие ужасные слухи, мол и детишек, и жену, и брата с сестрой зверски убил и обезобразил трупы сошедшей с ума глава семейства. Народ его едва не линчевал, когда это было обнаружено, камни летели во всю, поместье подожгли, а вот Френчир остался жив да невредим. Вот тогда-то и начались обвинения в нечестивости, вопли о том, что еретик, что продал душу дьяволу, да ему и служит… Поднялась слишком большая волна, кажется, Френчира хотели казнить, да в народе поговаривали, что его даже цепи в тюрьме не удержали, вот его и послали в какое-то заведение для бесноватых при церкви. Вот только слухи о том, что земля та проклята и что ходить туда не следует так и остались и обросли ещё более страшными подробностями. Но мальчик точно знал, что по крайней мере днём на землях Френчиров безопасно. Там нет назойливых людей, нет этих постоянных окриков и обвинений в воровстве, тычков и невыплаченных монет. Он даже пару раз собирался остаться там ночевать; от сгоревшего дома всё-таки остались некоторые стены да не плохая крыша, но было жутковато. Странным был и тот факт, что он никогда никого не встречал в этом месте. Не может же быть, что только ребёнок не боится этих дурацких россказней? Он даже на некоторое время нашёл себе там друга - маленько, серого щеночка, сильно напоминающего волчонка. Он постоянно встречал мальчика возле разросшейся рощи, из-за которой начиналась дорога, ведущая прямо к их дому. А потом щенок пропал. Мальчику было даже немного жаль, хотя он никогда не считал собак хорошими зверями и, честно говоря, ненавидел. Его брат до сих пор бывало прихрамывал, если погода портилась, из-за того, что пару лет назад на них напала огромная псина и, по мнению мальчика, едва не отгрызла брату ногу. Он тогда закрыл собой младшего братишку, а потом собаку сумел отогнать мясник — огромный страшный мужчина, которого мальчик до этого дня всегда боялся. Мужчина тогда запросто забил эту псину до смерти, а потом оказалась, что это какая-то гончая очень важного человека, у мясника начались проблемы, и он, вроде бы, уехал отсюда. И мальчику снова было жаль, потому что мясник тогда перевязал ногу брата и даже посоветовал какую траву лучше набрать в лесу и от жара, и для того, чтобы рана быстрее заживала. Оказывается, его сестра в этом хорошо разбиралась. Вот только потом его прогнали из дома, и Неа пришлось самому бегать в лес и помогать брату менять повязки на ноге. Брат потом объяснил ему, что судить людей по внешности глупо. И что мясник всегда был неплохим человеком, в отличие от надоедливой кошёлки Франчески, которая за помощь и глотка воды не даст. Мясник же частенько разрешал убираться и помогать у себя в лавке и всегда после этого давал его брату немного свежего мяса. А ведь мальчик даже не подозревал, что брат берёт его у страшного мясника. С тех пор у них открылись целых две новых мясных лавки, но брат вечером никогда мяса больше не приносил. Мальчик был довольно умён и отлично понимал, что эти новые мясники хоть и выглядели лучше прежнего, на самом деле были хуже. Ему было жаль, что они больше не могли есть мяса. Мальчик послал очередной рассерженный взгляд толкнувшей его важной леди в широкополой, огромной шляпе и пышном, волочащемся по земле платье и проскользнул в узкий закуток между лавочкой, где торговали разными тканями и домом лекаря Бренда, который на самом деле был простым шарлатаном и мошенником. Мальчик сам видел, как этот вредный, жадный старикашка наполнял эти хрупкие скляночки с лекарствами от всех болезней самой обычной проточной водой. А потом, вроде как, добавлял туда только по капле какого-нибудь сока трав или гнилых фруктов, если были под рукой. Этак и сам мальчик смог бы народ лечить. Брат говорил, что все к нему идут, потому что говорит он очень учёно и убедительно. Народ его даже не понимает, но всё равно идёт. Учёный ведь! Как такому не доверится? А он стрясает с них все последние деньги. Интересно, почему только он да брат это видят? Они же взрослые, вроде бы, а такие дураки. Иногда мальчику казалось, что все взрослые какие-то чересчур странные и совершенно бесполезные в общем-то люди. Кроме таких, как хозяйка хлебопекарни, что находится аж на другом конце города. Мальчику приходилось выходить рано утром, чтобы возвратиться домой с долгожданной буханкой хлеба, проданной ему в полцены, а то ещё и дешевле. Старушка откровенно его жалела и постоянно говорила, что «знавала я вашу мать, ведь первая красавица была, чисто прямо светская дамочка. И куда ж оно всё вылезло? Спуталась не пойми с кем, деток нарожала, да сама то и следить не в состоянии!» Хотя хозяйка частенько обзывала по всякому не только их отца, но и самого мальчика с братом, но она всё равно давала им хлеб в полцены и предупреждала, что ежели что-то случится с матерью, она поможет чем сможет, чтобы к ней бежали. На самом деле мальчику было плевать на мать. Точнее, он пытался уверить себя в том, что ему плевать на мать. Единственным человеком, которого мальчик на самом деле очень любил, был его старший брат. Но это была его небольшая тайна, которую он хранил уж точно лучше, чем эти распомаженные девицы свою честь. Если честно, то мальчик не знал до конца, о чём шла речь, но частенько слышал подобное выражение от их соседа-пьянчуги, который поколачивал жену и молоденькую дочь. А когда он спросил, что это значит у брата, тот рассмеялся и сказал, что мал он о таком думать. Мальчик тогда на пол дня обиделся, ведь брат-то старше всего-то на пару лет! По крайней мере, он всегда так думал раньше, да и сейчас. Хотя на самом деле брат, кажется, был старше. Мальчик плохо разбирался в годах и ещё хуже в цифрах, хотя брат, обожающий читать старые, никому не нужные газеты или завалявшиеся книги, пытался его научить. Мальчик выучил алфавит и даже мог по слогам прочитать небольшой текст, но цифры он на дух не переваривал и частенько убегал от брата сразу же, как только тот заводил об этом речь. Чаще всего убегал на земли Френчиров, там его брат никогда не искал. И ему наверняка попало бы, если бы он об этом узнал. Мальчик осторожно проскользнул по краю размытой тропинки, изо всех сил цепляясь за неровную кирпичную стену. Он опасался, что, как уже однажды с ним случилось, упадёт да выронит хлеб прямо в раскисшую неприятную жижу. Тогда он был так голоден и было так обидно, что он просто разрыдался. Не смотря на то, что он мог бы съесть и такой хлеб, брат срезал большую его часть, а на завтра принёс остатки какой-то похлёбки. Мальчик всегда удивлялся тому, что брат так легко находил пищу. Тот только улыбался трепал его волосы и говорил, что в мире полно хороших людей, и если и сам мальчик будешь хорошим, и не станешь никому мешать, то ему обязательно помогут. Тогда мальчик только обиженно засопел да отвернулся от брата, потому что понял, что брат имел в виду его недавнюю выходку, когда он попытался отомстить Франческе, да только его поймали и выставили вон, предварительно дав ему несколько увесистых, весьма ощутимых подзатыльников. Он и сейчас не понимал, откуда брат набрался подобной чуши, ведь и ему самому частенько совсем не платили за работу. И к тому же он не понимал, зачем все эти плохие люди тогда вообще живут и мешают жить хорошим. Брат недавно сказал, что не бывает совсем плохих или хороших. Мальчик ответил, что это чушь. Невысокий, старый двухэтажный дом с давно прохудившейся крышей и почти всеми забитыми окнами встретил мальчика как всегда уныло и неподвижно. Только старая металлическая калитка некогда красивого забора совсем покосилась и скрипела на ветру. На ней частенько любили кататься соседские мальчишки постарше, раздражая этим противным скрипом всю округу. А ругались почему-то всегда на них с братом, а парочка мужиков пытались даже отломать эту калитку, вроде как её сдать куда-то можно было не дёшево, однако она держалась слишком крепко. Так она и осталась, перекошенная, но гордо висящая на своих давно проржавевших до основания петлях. Говорили, что их семья когда-то была не такой уж и бедной, вот только потом мать спуталась с кем попало и пошло поехало. Часто из-за этой истории их с братом называли отродьями Френчира, чья фамилия стала в городе самым страшным ругательством. Но мальчик был уверен, что это не так. У обоих Френчиров были светлые волосы, а у них с братом — тёмные. Брат рассказал ему, что дети всегда похожи на кого-нибудь из родителей. Правда на мать они оба похожи не были, разве что сам мальчик цветом глаз. Старшему брату с цветом глаз повезло гораздо меньше, именно из-за него первое время на мальчика частенько огрызались и нападали без повода, обвиняли в собственных неудачах и стремились даже близко к дому не подпускать. Об этом ему как-то рассказала раздобревшая хозяйка пекарни, когда он пришёл вечером, а от старухи тянуло неприятным запахом алкоголя. А дальше она начала говорить, что уж точно их бедная мамочка сошлась с демоном, ведь где это видано, чтобы у людей были такие жёлтые-жёлтые глаза. Правда брат, вроде бы, успокоил мальчика, сказав, что на самом деле бывают, но очень редко. Брат мальчика был очень-очень умным, и он совершенно не представлял, что бы без него делал. Несмотря на то, что мальчик противился почти всем решениям брата, позже он принимал их как единственно верные и тихо гордился им. Ведь мало у кого был такой заботливый и умный брат. Входная дверь свободно открылась, пропуская мальчика в широкий коридор, откуда шла гниющая лестница на второй, постоянно затопленный этаж, на который круглый год текло с крыши. Брат запрещал мальчику ходить туда, если сам его не подстраховывал. Однако и сам ходил туда ещё реже, говорил что тяжелее мальчика, и доски могут не выдержать. Брат отчего-то очень боялся того момента, когда лестница не выдержит. Кажется он считал, что после этого вполне может обвалиться и потолок и им придётся уходить отсюда, а он совершенно не знал куда. Мальчик решил, что на этот случай обязательно расскажет ему о своём укрытий на землях Френчиров. Он был уверен, что брат поймёт какая это хорошая идея и даже будет им гордиться. Пройдя мимо ненадежной лестницы в широкий проём, где некогда были крепкие двустворчатые двери, которые в прошлом году совсем стали разваливаться и пошли на дрова, мальчик наконец оказался в просторной, почти пустой кухне. Окно здесь было забито только наполовину, а сверху косо вставленное стекло покрылось трещинами и совсем не защищало ни от ветра, ни от дождя. — Привет, Неа! Вот уж чего здесь лучше бы не было, так это брата, тщательно, раз на десятый зашивающего свое пальто, которое некогда было ему очень велико. Судя по всему, брат уже думал о грядущих холодах, но тот факт, что он оказался дома посреди дня, вызывал нехорошие подозрения. — Что, опять старуха наорала да прогнала? — А? — мальчик наконец-то поднял голову и, проведя грязной ладонью по собственной исцарапанной щеке, отрицательно завертел головой, — нет, Неа, всё в порядке. И не смотри ты на меня так! Как там леди Беритта? Всё так же жалуется на судьбу нашей матушки? — Но хлеб продаёт исправно, — отозвался мальчик, укладывая свёрток в ящик наверху, подальше от сырости, насекомых и мышей. Благо в городе почти не было крыс, потому что их, вроде бы, массово травили из-за какой-то болезни. Мальчик видел крысу всего один раз в жизни, но тот раз запомнился ему навсегда, потому что крыса была едва ли не больше его головы, а учитывая, что они, вроде как, питались трупами людей, (об этом тоже часто говорили) мальчик всерьёз подозревал, что на самом деле крысам плевать на то, жив человек или нет. — Что, она до сих пор не пришла? — Нет, — брат тяжело вздохнул и бросил обеспокоенный взгляд в окно. — Ну вот пусть там и остаётся, — хмыкнул мальчик, оглядываясь по сторонам в поисках места, куда можно было бы сесть без всякого опасения, что под тобой что-нибудь проломится. — Её уже второй день нет, она и ночевать не приходила… — Пусть остаётся где хочет, это же она так захотела! Причём тут мы! — Неа, мама больна! — глядя, словно на неразумного, произнёс брат. Но мальчик-то отлично знал, что на самом деле мать больна не была. Она просто их ненавидела. — Послушай, давай вдвоём сходим и позовём её домой! — Зачем? — в жизни после обрушения лестницы, что успел навоображать себе Неа, матери места не было. Не было и не будет. Потому что он никогда не считал её своей матерью, и она ни разу не назвала его сыном. — Эй, Неа, это не правильно, — пытаясь перехватить его за руки произнёс брат, но мальчик тут же вырвал их обратно и отскочил в проход. — Тогда я не хочу быть правильным!!! Хватит с меня этого! Мана, ей плевать на нас обоих! — Скоро зима и ей просто стало хуже… — Ага, а после того, как она проболеет всю зиму, снова нас признает, да? Мне надоело это декабрьское обострение! Видеть её не хочу, слышишь! Никто она нам, никто! Ему хотелось орать, орать, орать и продолжать ещё очень долго, вот только почему-то это спокойствие Маны и его желание помочь и матери, и ему сбивало с толку. Зачем? Почему он сам не видит? Тоже становится взрослым и слепым? — Послушай, Неа, — Мана вздохнул, воткнув большую иглу с ниткой в воротник пальто, убрал его к окну, словно думая о чём-то, — Пойдём уже приведём маму домой, а? — А если она не захочет? — Мы её уговорим, — улыбнулся Мана и, просто взяв мальчика за руку, повёл за собой. Минув небольшой закуток двора и скрипучую калитку, они отправились дальше по той самой, неудобной тропинке, на которой так боялся упасть Неа. За поворотом показалось иссохшее полуповаленное дерево, на котором было так здорово играть, и такой же неухоженный дом их соседа пьяницы. В том, что когда-то называлось садом, сейчас возилась его зарёванная дочь, которая не могла заниматься практически никакой работой из-за ошпаренных ладоней. Она постоянно заматывала их разной тканью и ходила с низко опущенной головой, словно боялась встретиться с кем-нибудь глазами. Даже невысокий Неа никогда не мог разглядеть какого цвета её глаза и как выглядит вообще её лицо. Поговаривали, что она редкостная уродина с проказой в пол лица, а ещё, что она бессовестная воровка и выпороть её хорошенько надо и прилюдно, чтобы всю дурь из башки выбить. Правда ухоженные дамы, которые строили из себя леди, на это морщили носы и говорили, что сейчас так уже нельзя поступать. И пусть у таких отребий всё внутри семьи и остаётся. Внутри семьи, так внутри семьи, но Неа казалось, что девица подворовывает даже у них, у кого в принципе воровать было нечего. Вспомнив об этом, Неа тут же пожалел, что они вместе с братом покидают дом, оставляя там хлеб. Мало ли, ближайшую неделю им точно не светит больше подобных покупок. Однажды хозяйка хлебопекарни проболталась, что мол они с Маной от разных отцов. Только Неа честно говоря не понял, как это может быть, ведь они братья? А спросить у Маны забыл. Брат тогда почти три дня домой не приходил а когда вернулся, выглядел совсем уж плохо, побитым и грязным.. Странно, но мать тогда даже помогла ему, вот только в забытьи всё пыталась уложить в комнате на втором этаже. Неа с трудом отговорил её от этого. Она тогда называл их по именам и даже варила водянистую кашу. Правда это было летом, а в это время она всегда лучше, чем зимой. Возможно Мана снова был прав, и её нужно было поскорее привести домой. Узкий проход между каменных стен наконец-то закончился, и они с братом вышли на небольшую заросшую деревьями и травой опушку. Едва видная узкая тропинка, петляя, вела вперёд, а по краям уже стали появляться первые покосившиеся кресты, каменные неухоженные статуи или просто наваленные грудой камни. Откуда-то рядом слышалась песня: «Сердцем к сердцу прислоню, К ненасытному огню. И себя люблю, и многих... А тебе не изменю». Ещё немного, и они наконец-то увидели сгорбившуюся фигуру рыжеволосой женщины, медленно покачивающуюся перед одним из крестов; хрипловатый голос стал ещё отчётливее: «А изменишь - улыбнусь И прощу... Но я клянусь, Что для следующей жизни Я с тобою не вернусь, Не вернусь тебя рожать, За тебя всю жизнь дрожать. Лучше камнем под ногами В синей Индии лежать. Спи, дитя мое, усни. Добрым именем блесни. И себя люби, и многих... Только мне не измени.» Мана сжал руку Неа сильнее и нерешительно ступил вперёд. — Мама? Аллен заморгал и звонко хлопнул себя самого по щеке. Только что, он в этом уверен, кто-то укусил его туда. Причём довольно больно укусил, зараза. — О! — выдал он, обнаружив наконец-то, что использует вместо подушки плечо полулежащего на диване Тикки. А вокруг знакомая белоснежная комната с огромными зеркалами и одиноким пианино. Где-то в волосах заворочался Тимканпи. — Когда я уснул? Тикки так ничего и не ответил, а потому Аллен осторожно приподнялся и с удивлением обнаружил, что Ной спит. Или искусно притворяется. Ведь с Тикки Микком, который собирается развести его на секс, надо всегда держать ухо востро. А ему, кажется, снова приснился странный сон, который на самом деле был воспоминаниями Неа. Было довольно странно увидеть маленького Ману, которого Аллен уже привык считать своим отцом. И, похоже Мана уже тогда особенно болел человеколюбием, но был гораздо практичнее. Надо же, такое ощущение, что он один растил и кормил младшего брата, хотя, кажется, с ними должна была проживать мать. Мать, которая была больна, ненавидела их, не называла Неа своим сыном и редко вообще обращала на них внимание… Странно. Это всё, конечно, интересно и занимательно, но Аллен так и не мог понять, что такого важного было в этом воспоминании. Он снова осмотрелся, не убирая с себя руку Микка, которой он обнимал юношу, чтобы не разбудить его. Аллен пытался понять, в какой момент уснул и вспомнил, что они с Тикки ещё долго бродили по Ковчегу, а в конце устроились в комнате управления, и Аллен стал разбирать записи Тимканпи и с удивлением обнаружил, что прошлых записей у голема нет вообще. Кроме вот этих нот и текстов песен. Тикки тогда объяснил ему, что вроде разные песни могут отвечать за какие-то нюансы в управлении Ковчега, и что та колыбельная была вроде экстренной помощи, и что её сфера управления затрагивала только самые необходимые функции. Кажется, Тикки говорил что-то другое, но Аллен уже засыпал и так ничего и не понял, кроме того, что эти мелодии могут иметь какое-то отношение к управлению Ковчега, и что это управление гораздо большее, чем просто открытие врат и восстановление-уничтожение Ковчега. Наверное, у такого огромного города действительно должно было быть куда больше функций. Ничего странного, что учёные Ордена хотели изучить его получше, но всё-таки упустили это из виду. Аллен снова уставился на спокойное лицо спящего Ноя и поймал себя на хулиганской мысли, сделать чего-нибудь с Тикки, пока тот там тихо мирно отсыпается. Причём он совсем не хотел ограничиваться Лавиным безобидным разрисовыванием и хотел придумать что-нибудь поинтереснее. Но как бы обидно не было в голову ничего не шло. А Аллен продолжал с интересом рассматривать неестественно, но уже привычно серую кожу, ровный ряд стигмат, изредка подрагивающие густые тёмные ресницы, родинку под глазом. Оказывается, у Тикки были не только потрясающие глаза, но и красивое лицо. Ничего странного не было в том, что Микк запросто мог бы обзавестись женой. Хорошо, что он полностью против этой идей, а то взбредёт же в голову Шерилу всякая дурь… Стоп! А какая ему к чёрту разница, что Тикки Микка хотят женить? Да огромная! Раз уж к нему стал подкатывать, то пусть оставит все остальные связи в прошлом! Он не какое-то там увлечение на ночь, и даже если против, он никогда не позволит мужчине, пытающемуся затащить его в постель, встречаться с кем-то там ещё или жениться! Ему хватило этой наглой Трисии! — Малыш, ты чего смотришь на меня так, словно собираешься прибить… Что я успел сделать? Ну вот, Тикки проснулся. — Знаешь что, если ты вдруг передумаешь и решишь, что идея жениться для тебя хороша, я убью тебя, понял! — Чего??? Аллен замер, пытаясь сообразить, что именно он только что вообще выдал. — Ой… Я не о том… о чём ты подумал. Я о другом, ну.. Ты понял, да? Ха-ха… — Малыш, да ты у меня собственник! — почти восхищённо протянул Тикки, потянувшись за юношей. — Не у тебя, — отозвался Аллен, легко вскакивая на ноги и отходя в сторону. Странно, он никогда ещё не чувствовал себя таким живым, переполненным какого-то внутреннего осознания, что и зачем надо делать и как дальше жить. Может быть, он был прав, решив посетить Белый Ковчег, или это было одним из элементов его знания? — Ладно, давай поднимайся, мы уже здесь чёрт знает сколько времени, пора возвращаться обратно, заодно отчитаешься о том, как ты сводил меня сюда. — Чего? — поперхнулся воздухом Тикки, — Малыш, тебя солнышком не напекло? Или, может, ты спал слишком долго, или это я ещё не проснулся? Ты хоть понимаешь, что мы сюда, вроде как, тайком шли, а теперь ты меня сдать решил? — Конечно! А как я объясню появление Тима? — Аллен демонстративно указал на своего голема, — да и всё равно кто-нибудь узнает, мы слишком долго пропадали. — Вот знал я, что проблем от тебя ещё огребу, — вздохнул Тикки. — Не будь ленивой задницей, вставай и пошли! — Может сначала объяснишь, с чего это ты такой гиперактивный? — поинтересовался Тикки. — Откуда мне знать? Хотя это странно, — наконец-то задумываясь, произнёс Аллен, — мне вроде опять воспоминания привиделись, а голова не болит и вообще хорошо себя чувствую. Это нормально? Тикки расхохотался. — Ты не поверишь, Малыш, но это нормально, когда ничего не болит…. Куда ты там собрался? — Наверное, в Ковчег, нет? — произнёс Аллен. — Сначала заскочим домой, или сразу в Ковчег? — Слушай, пожалей мои… нервы… И вообще, пошли сначала домой, объявимся, скажем всем, что оба живы, особенно я настаиваю, чтобы ты сказал это Роад, и отправимся куда надо. И да, твоего голема у тебя скорее всего заберут, а то мало ли что с ним на самом деле. — Всё с ним нормально на самом деле! — сразу же возмутился Аллен, а Тимканпи угрожающе оскалился, — и никому я его не отдам! — Да его просто проверят и вернут, что ты нервничаешь, словно…. А нет, этого юмора ты не оценишь. И какого хрена мы не могли сразу же сообщить всем, что идём в Белый Ковчег, и тебе надо было устраивать тут тайные сборища? — Ну, так нас же могли не пустить, — так, словно это было очевидно, ответил Аллен. Тикки только покачал головой, подошёл к нему и словно бы между прочим, наклонившись, впился в его губы поцелуем. Как обычно опешивший Аллен сначала замер в шоке, понимая, что вообще-то ему даже нравится ощущать, как чужие губы слегка посасывают и кусают собственные, что ему нравиться ощущать, как рука Тикки вытаскивает заправленную рубаху и залезает под неё, а другая сжимает ягодицу, прижимая юношу ближе. Почти инстинктивно юноша поддался вперёд, приоткрывая рот и давая доступ языку Тикки начать исследовать глубины его рта. Сердце бухало стучало где-то прямо в голове; глаза трусливо закрылись ещё на первых мгновениях этого смутительного удовольствия и казалось прошло всего ничего, а воздуха уже не хватало. С трудом прервав поцелуй и судорожно вздохнув, Аллен встретился взглядом с золотыми глазами Тикки и ему показалось, что земля просто уплывает из под ног, а Ной уже снова кусал его губы, целовал лицо и глаза, продолжая вызывать всё новые и новые волны возбуждения. — Наша неприступная крепость наконец-то сдалась? — тяжело дыша на ухо прошептал Тикки. — Иди на фиг! — выдохнул Аллен, словно протрезвев всего от одной фразы и резко отталкивая Ноя от себя. Правда он тут же попятился назад по какой-то косой траектории и едва не грохнулся на пол, повезло, что на его пути был стол, в который он и вписался. Аллен попытался утихомирить сошедшее с ума сердце и отдышаться, осторожно прикасаясь к припухшим от поцелуев губам. — Вот ведь засранец! Роад на тебя нет! — глядя на довольную ухмылку и хитрый прищур золотых глаз, произнёс Аллен. — Роад на меня больше не действует, — отозвался Тикки, разворачиваясь к открытой на нижние уровни Ковчега двери, — давай открывай нам проход и пошли отсюда. Аллен резко отвернулся от Ноя, вперил недовольный взгляд в ни в чём неповинный инструмент и попытался сообразить, чем он так недоволен: тем, что Тикки его поцеловал, или тем, что он сам не дал Тикки зайти дальше? Потому что организм, только настроившийся на ненужный сейчас лад, определённо был бы рад любым планам Тикки. Стоп. О чём это он опять думает? — Малыш! Врата! — Я помню! — раздражённо отозвался Аллен, на самом деле думая о том, что цель с которой он подошёл к пианино, действительно покинула его мозг. Он должен вспомнить, как открывать врата… Но ему же не нужно для этого пианино!! Раздражённо зашипев и пытаясь игнорировать смех Тикки, мимо которого он вылетел на улицу, Аллен никак не мог настроится на необходимую мелодию. — А ты даже симпатичнее, когда злишься, а не смущаешься! — вдогонку крикнул Тикки. Аллену давно так не хотелось прибить объект своего раздражения! Дом Шерила встретил их тишиной, покоем и проливным дождём, потому что так почти и не успокоившийся Аллен просто не додумался сделать врата сразу к себе в комнату. И Тикки тут же подколол его по этому поводу. А когда Аллен ворвался в холл и обнаружил там Шерила, Вайзли и Графа, то не трудно догадаться, что первым его вопросом было: — Чего вы на меня уставились? — Эм, вообще-то я тебя как раз искал, — заметил Граф, переводя взгляд с одного насквозь промокшего родственника на другого, — а где вы были? — В Ковчеге вместе с Тикки, — ответил Аллен и тут же пояснил, — в Белом Ковчеге. И если на лицах Алчности и Мудрости проявились хоть какие-то эмоции, то Граф остался внешне невозмутим. — И как там сейчас? — Тихо и пусто, правда там почему-то мой голем отсиживался, и у него похоже не сохранилось никаких вообще записей. А зачем меня искали-то? — Сущая ерунда, — улыбнулся Граф, и Аллен понял, что эта улыбка не предвещает ничего хорошего, — просто во-первых, мне нужно будет, чтобы через неделю ты навестил меня в Ковчеге, нам надо будет кое-что обсудить... А во-вторых, так как у твоей Чистой Силы проблемы возникли из-за команды Апокрифа, а сама Чистая Сила умудрилась ещё и несколько мутировать, то есть один проверенный легкий способ избавиться от этой проблемы. Ты должен уничтожить Апокрифа. *В тексте главы была использована "Колыбельная" Юнны Мориц.