Под дулом пистолета

Когда Дэвид ушел, я уставился на бутылку с вином, вызывающе стоящую на столике. Однако руки скованы за спиной, ни малейшего способа добраться до заветного напитка я не видел. Хотя... Вспомнив то, как пьют иногда из бутылок лошади или верблюды, я обхватил горлышко губами, слегка поморщившись от рожденных этим действием еще свежих воспоминаний, и с помощью зубов приподнял бутылку, глотнув ароматной жидкости. А что, неплохо. Всяко лучше, чем ничего. Только сейчас я заметил, что вино было удивительно крепкое, совсем не та разведенная муть, что обычно продается в магазинах. Таким мудреным способом я оприходовал бутылку полностью, чувствуя приятное тепло, разливающееся по телу и желудку и дающее в голову. Перед глазами всё начало кружиться, сначала слегка, абсолютно невинно, но потом все сильнее. Раньше я пил крайне редко, можно сказать, что практически вообще не пил. Плюс абсолютно пустой желудок. Нервное истощение. И вуаля. Я смутно помню, как в итоге оказался у белого приятеля, неловко опираясь о край него грудью и выворачиваясь наизнанку. Зато исполнил свое желание по избавлению от проглоченной спермы. Правда, осознавал я все это весьма обрывисто, перед глазами всё расплывалось, время от времени я просто вырубался, чтобы очнуться только лишь от новых спазмов, хотя рвать уже было откровенно нечем. Попытки приподняться заканчивались провалом, я даже с двумя руками вряд ли смог бы выполнить в этом состоянии подобный трюк, что уж говорить о скованном виде. Из очередного забытья меня вывели чьи-то теплые ладони, помогая подняться и дойти до кровати. Я рухнул на нее подобно безвольному мешку, однако с трудом все же смог осознать, что помогает мне не кто иной, как Дэвид. Странно, но по пьяной лавке мое тело реагировало на его руки крайне не типично. Да и вообще... У меня было ощущение, что всё произошедшее не столь трагично, сколь я это воспринимал, всего лишь секс, а он не смертелен и не опасен. Брукс закинул на кровать мои ноги, ненароком касаясь бедер, и я почувствовал тепло, приливающее к паху. Хотелось чего-то большего, чем этих легких незначительных прикосновений, и когда Брукс снял с меня наручники, я, кажется, даже попытался потянуться к нему. Правда, был тут же накрыт одеялом и оставлен в одиночестве. Ну и ладно. Плюнув на все, я провалился в глубокий сон. Пробуждение ознаменовалось головной болью, отвратительным вкусом во рту и загоняющими в краску воспоминаниями. Я, конечно, на своем опыте прекрасно знаю, что пьяный парень способен возбудиться и на бревно, и это же бревно и того... Но чтобы захотеть собственного насильника — это уже перебор. Радужные мысли и восприятие незначительности моей ситуации куда-то исчезли, вновь заставив осознать собственное положение со всей серьезностью. Оставалось надеяться, что Брукс не понял мое неадекватное состояние, как согласие быть его потаскушкой до гробовой доски. Хотя странная забота с его стороны меня удивила, как и постельное белье, заправленное вместо разорванного мной на канат. Видимо, для этого он и приходил ночью, застав меня коленопреклоненным над богом всех перебравших. Чего же он все-таки хотел, похитив меня — извращений и издевательств, или же обычного секса? В любом случае, добровольно давать это ему было бы с моей стороны проявлением слабости. Хотя мне в принципе было стыдно даже за тот факт, что меня, взрослого мужчину, укладывали в постель, как какого-то упитого подростка. Я передернул плечами и направился в душ, дабы хоть немного привести себя в порядок. Забыть, тупо забыть, выкинуть из головы и больше не думать. Две попытки к бегству провалились. Подчиняться у меня нет никакого желания — падать ниже уже просто некуда, я и так вряд ли смогу восстановить свое самоуважение полностью, когда выберусь из этой передряги, прокручивая вновь и вновь те или иные сцены. Вот так люди и становятся наркоманами и алкоголиками — в попытках забыться и отрешиться от реальности. Я прислонился спиной к холодному кафелю в ванной, закрывая лицо руками. Мать твою, что же делать? Брукс пришел днем, захватив с собой джинсы для меня и предложив мне прогуляться. Вот, началось, он думает, что я теперь его послушная зверюшка. — Послушай, то, что было ночью... Я не намерен играть роль твоей персональной шлюхи, ясно?! — что-то среднее между оправданием и огрызанием. Да уж, я просто мастер слова, черт возьми. — Ты был пьян в доску, и я даже сомневаюсь, что понимал хоть что-то в происходящем, — в тон мне ответил Брукс. — А меня ни на йоту не привлекают бухие тела, лишенные разума. Одевайся и пошли. Если я не размахиваю перед твоим носом пушкой, это отнюдь не означает, что я не приведу в исполнение свои угрозы, если это понадобится. Я хмыкнул. Все-таки приятно иметь дело со взрослыми сознательными людьми, даже если они все время держат тебя под прицелом. Я натянул джинсы и пошлепал босыми ногами вслед за своим похитителем. Стопы побаливали, я вспомнил, что вчера прошелся по стеклам. Но, в общем-то, не придал этому значения. Просить у Дэвида обувь было ниже моего достоинства. Мы спустились на первый этаж и прошли в игровой зал, где располагались столы для бильярда и карточных игр, небольшой тир и настольные теннис и футбол. Сопровождающие Брукса, которые двигались за нами по пятам, заняли позиции возле дверей, а мне похититель предложил выбрать какую-нибудь игру, что повергло меня в ступор. — Игру? — Мне надо расслабиться, парень. И сейчас я вижу два развлечения, с помощью которых смогу это сделать. Либо здесь, либо в номере. Я передернул плечами, еще раз оглядывая предлагаемые варианты. Играть так играть. В тире я явно продую — Дэвид с пушкой уже сросся и очевидно стреляет на поражение, остальное, кроме бильярда, для меня темный лес. Ну что ж. На мое флегматичное «тогда погоняем шары» Дэвид лишь хмыкнул, беря кий и подходя к одному из столов. Изначально погруженный в свои мысли и судорожные планы побега я, однако, со временем вошел в азарт, особенно когда понял, что вполне успешно обыгрываю своего противника. Довольная ухмылка нарисовалась на моем лице, я то и дело кидал на Брукса взгляды, полные собственного превосходства. О том, что я таким образом нарвался на неприятности, я понял только позже, а сейчас мне всего лишь хотелось стереть с его лица эту спокойную в меру самодовольную маску, которая ну никак не шла человеку, отчаянно продувавшему снова и снова. Когда Дэвид попросил одного из телохранителей принести вина и пару бокалов, что-то ему шепнув при этом, я не придал тому значения, лишь мысленно злорадствуя и внешне это не скрывая. А потом я залпом осушил бокал. Только что и успел матернуться, когда мир перед глазами внезапно поплыл. Первым желанием, когда я пришел в себя, было вскочить, но, как оказалось, вскакивать мне, собственно, неоткуда. Да и вообще дергаться проблематично. Благодаря тому, что тело тренированное, поза, в которой я был, не доставляла мне сильных неудобств. Однако вызывала настороженность, плавно переходящую в панику. Еще бы, ведь я был привязан к изголовью кровати за руки и за ноги, причем последние — к верхушке изголовья за колени. Разумеется, уже без штанов. Весьма компрометирующая поза с отставленным вверх задом. Однако, как выяснилось, беспокоить меня был призван не только этот факт, но и еще крепкая эрекция, удовлетворить которую в данном положении не являлось возможным. Чертовы кованые кроватные изголовья! Игриво ударив меня какой-то палкой по ягодицам, справа нарисовался Брукс, с гаденькой ухмылкой присев на край кровати. «Какой-то палкой» оказался кий. — Это что, новый способ мести за проигрыш? — прорычал я, тщетно брыкаясь в путах. — Нет, отчего же? Я не настолько мелочен. Это награда за победу. Ей станет выбор — либо смириться и согласиться быть моим добровольно, либо и дальше отдыхать в этой позе. Заметь — никакого принуждения, всё в твоих руках. Я злобно ругнулся, вновь дернув руками. Он еще и издевается. — Катись к Дьяволу! Я твоей подстилкой не буду! — Что ж, жаль. А ведь я так рисковал. Та смесь виагры и снотворного, что была в вине, могла ведь и убить, всякое, знаешь ли, бывает. Обидно, что такой риск не оправдан, — он ухмыльнулся, покручивая в руках кий. Потом хмыкнул, явно что-то задумав. Приоткрыл ящик прикроватной тумбочки, вынул оттуда тюбик и чем-то смазал рукоять. Осознание того, что он будет делать сейчас, прошибло меня табуном мурашек. — Может, не стоит? — я скосил взгляд на угрожающий мне предмет. — Это выпадает из условий свободного выбора. — Отнюдь, — кривая издевательская улыбка. — Я же не насилую тебя. Даже не трогаю руками, — и, во избежание дальнейших отговоров, он ввел мне кий в попу под мое сдавленное шипение. Не слишком глубоко, зато вполне ощутимо. А я-то думал, что минет — это самое большое унижение. Ха, наивный. Действия Дэвида надо мной можно было сравнить с вбиванием окурка каблуком в землю — все глубже и глубже, так, чтобы возврата больше не было. Как я смогу жить потом после всего этого? Брукс нашел нужный угол, задевающий простату, он понял это по моему судорожному выдоху, и после этого стал орудовать кием, вводя его внутрь медленно, издеваясь, а потом снова извлекая, и так раз за разом. И без того возбужденный член просто ломило от этих экзекуций, я сжал зубы, чтобы не завыть от невыносимого желания. Если бы только он прикоснулся, лишь бы только снял это ужасающее напряжение. Но извращенец этого делать не собирался, продолжая меня форменным образом трахать тем, чем обычно люди играют в бильярд. Больше в жизни не соглашусь на эту игру! А он сидел абсолютно спокойный, в своем деловом костюме, закинув ногу на ногу и лишь двигая рукой с такой невозмутимостью, будто тушил сигарету, а не измывался надо мной. Остановился Брукс достаточно резко. Я даже не успел понять, что произошло. Он встал, положив кий в изножье кровати, и направился к выходу, ни слова не говоря. Щелкнула запирающаяся дверь. Я задыхался. Я просто умирал от возбуждения — никогда не думал, что это может быть настолько болезненным. Поерзал, но лишь для того, чтобы понять — самоудовлетвориться нет никакой возможности. Я представил себе ледяную ванну, но лучше не стало, вспомнил боль от насилия надо мной Брукса — стало только хуже, в жизни не подумал, что подобные мысли могут подействовать возбуждающе. Видимо, я окончательно пропал в мире извращений, из которых нет возврата. Передо мной стоял выбор — мучиться дальше, либо решить проблему одним махом. И не только эту — вообще всю череду насилий и принуждения. Серьезный выбор, ломающий и выкидывающий к черту психику вместе со всеми своими убеждениями. Но возможно ли сохранить их целостность после того, что и так уже произошло? Единственное оправдание, которое у меня сейчас есть — всё это произошло не по моей воле. Но достаточно ли его? Черт, как же тяжко. Я не могу отвлечься даже на минуту, моя философия трещит по швам, сдуваемая ураганом физического напряжения. А сколько мне нужно будет провести так прежде, чем Брукс сдастся? И, кстати, что это будет означать для меня? Свободу? Но Брукс ни слова не говорил о том, что он меня отпустит. Скорее всего, продолжит свое насилие. Выбор между добровольным рабством и принужденным? Хорошенькая же «награда». Ни разу еще за проигрыш не мстили с помощью орудия игры. Хорошо, хоть не шары в меня запихал, и на том спасибо. Всё, нет, я так больше не могу. Выбор? Отлично, я сделаю свой, пусть потом об этом пожалею хоть сто миллиардов раз, но больше я так не могу. Для того, чтобы смириться, мне понадобилось два дня. Всего лишь два гребанных дня! — Брукс! — крикнул я, уверенный на все сто, что извращенец стоит за дверью. Наверняка он знал с первой секунды, что я сломаюсь. — Брукс, дьявол тебя раздери, я согласен! Я знаю, что ты меня слышишь. Дверь открылась. Он вошел, стремительно приблизившись к кровати. Не говоря ни слова, не ухмыляясь в своей излюбленной манере. Достал из кармана складной нож и перерезал веревки, перетягивающие колени, аккуратно опустив мои ноги. Блаженство от расслабленности пробежалось по бедрам и позвоночнику. Руки освобождать он не стал, а я не просил — я всё еще не до конца осознал то, на что сейчас подписался. Но возможности повернуть время вспять и изменить решения не было, а когда он обхватил пальцами мой изнывающий член, то и желание что-то менять у меня пропало вместе с остатками разума. Он сжал руку, несильно, но ощутимо, сделал ей пару движений, вырвав у меня стон. Наклонился, страстно целуя, проскальзывая языком в рот, а я отвечал — отвечал так, словно умирающий от жажды в пустыне, наконец добравшийся до воды, жадно, неистово, наслаждаясь вкусом его губ, реагируя на каждое прикосновение пальцев к горящей коже, которое пронзало меня, подобно электрическому току, искрами удовольствия рассыпаясь в воздухе. Я по-прежнему был чертовым привязанным рабом, но перестал сопротивляться, оборвал в себе все корни прежнего самосознания, выкинув их в мусорку, подобно прогнившим истрепанным ветром морским канатам. Я больше не был собой, превратившись лишь в инструмент в его руках, я думал не головой, а телом, словно струнами ощущая каждое касание, и играя, играя безумную мелодию дикой страсти, алую и запретную, но такую притягательную. Я не уловил момент, когда Дэвид разделся, а потом почувствовал его в себе, без боли, легко, благодаря смазке, которую он использовал перед этим, и впервые мне это показалось естественным, гармоничным, как и его руки на моем члене, губы, поцелуями покрывающие тело. Он страстно прикусывал кожу, проходился по шее, проводя языком по ранкам, оставшимся от вчерашних осколков, отчего те снова стали кровоточить, я понял это, почувствовав кровь на губах, когда он снова поцеловал меня, и это лишь сильнее заводило, заставляя меня стонать, а он срывал эти стоны, словно ядовитые цветы, он владел моим телом полностью, наконец сломав меня так, как он хотел с самого начала. Я не мог ни перехватить инициативу, ни элементарно коснуться его, привязанный за руки и тем обездвиженный, словно некий товар, который можно попробовать, а оттого лишь с жадностью целовал его в ответ, пытаясь хоть в этом взять реванш, быть рабом — но с характером. Мы кончили одновременно, хотя раньше я думал, что такое невозможно, считая лишь выдумкой дамских романов, но в очередной раз этот человек сломал мое представление о мире. Впрочем, мне было наплевать — я застонал, не сдерживаясь и лишь краем сознания с неким упоением ловя и его ответный стон. Возможно, я пожалею. Нет, я точно пожалею об этом чертовом выборе. Но это будет потом. *** Надравшийся парень — вполне обычное дело. Надравшийся лишь одной бутылкой вина парень — уже не типично, но, впрочем, тоже не удивительно. По крайней мере, приносящий своей жертве постельное белье похититель — гораздо более странно. Но что поделать — я не хотел никого пускать к нему. Во-первых, никогда не знаешь, что он выкинет в следующий раз. Во-вторых, я предпочитал контролировать его лично. Помочь добраться до кровати, уложить: стандартный набор действий в таком случае. Надо сказать, что и он отреагировал на всё стандартно — явно захотев развлечений. Но что такое пьяный бред я еще хорошо помнил, несмотря на то, что для меня подобный опыт остался в далеком прошлом. И как бы мне не хотелось воспользоваться его слабостью, я остановил себя — какое удовольствие в том, чтобы спать с полубессознательным человеком? Я хотел от него добровольности, но абсолютно трезвой, выбранной им самим, а не пьяными инстинктами. На следующий день я пригласил его в игровой зал в попытках хоть как-то очеловечить наши, если можно их так назвать, отношения, отодвинув их от постельного плана. И всё бы ничего, если бы меня не заводило каждое движение этого рельефного тренированного тела в одних джинсах, с профессионализмом играющего в бильярд. Настолько, что я позволил ему выигрывать вновь и вновь, невольно отвлекаясь от игры. Хотя, возможно, и будь я сосредоточен, он обыграл бы меня, я не могу быть уверенным. Но суть не в этом. Внезапно мысль о том, как всё-таки его склонить к добровольной связи, озарила меня. К сожалению, и этот вариант не избежал инстинктов, от которых я так открестился накануне, но другого способа подчинить парня себе я не видел. Страсть способна сжечь человека заживо. Особенно насильно стимулированная препаратами и правильным воздействием на определенные точки без возможности удовлетворения. Я не буду вдаваться в подробности, что именно я делал, однако достиг желаемого — он согласился стать моим добровольно. Я не купил его любовь или привязанность, зато, по крайней мере, избавился от утомительной процедуры принуждения к каждому действию. Да, я люблю чувствовать власть, но порой это утомляет, да и, в общем и целом, отношения хозяина и раба, закрепившиеся между нами, сохранились. Я не давал ему свободы, не предоставлял возможностей для побега. Просто больше не размахивал пушкой или другим оружием для того, чтобы заставить его подчиняться мне, добившись добровольности в сексе. Я видел, что он тоже получает от этого удовольствие, он перестал заниматься самоедством и поисками причин своего поведения и реакций, приняв их как должное. Когда-то я ему сказал, что отпущу его, как только наиграюсь. Но чувство насыщения всё не наступало, снова и снова приводя меня в этот номер, ставший обителью наслаждения. Мы мало говорили, и уж точно не о жизни — редкие разговоры касались отстраненных тем, в которых мы нашли что-то общее. Со временем я понимал все отчетливее — отпустить этого парня мне будет нелегко. Довольно досадное обстоятельство для человека, предпочитающего полную независимость.