Укрытие

С тех пор они так и засыпали в одной комнате, на одной кровати, как братья или старые супруги, укутанные в одеяла поверх плотных пижам; ни намека не было между ними на что-то большее. «Он мне наконец полностью доверяет», - так понял Джон. Шерлока же просто обуял ужас. С той ночи он просто не мог представить как засыпает один, ему необходимо было, открыв глаза после очередного кошмара, увидеть рядом мирно посапывающего Джона – это возвращало его в уютный и предсказуемый мир, во вселенную, где любая история может иметь право на счастливый финал. Еще он чувствовал, что важен Джону; раньше, когда тот уходил к Саре, Шерлок тоже это ощущал, но не мог даже и надеяться на какое-то продолжение, это казалось ему абсурдом, он не сомневался, что «его» доктор однажды женится и заведет семью – с женщиной, разумеется, и ему, Шерлоку, уже, скорее всего, не останется в этом доме места. К этому он внутренне себя готовил как к неизбежности. Сейчас что-то в Джоне изменилось, и Шерлока это и пугало: он не хотел «сбить» друга с пути, не хотел чтобы тот – ради него – отказывался от «нормального» будущего. Сара была хорошей девушкой и из нее получилась бы прекрасная мать. Но Джон теперь не отпускал его. Они и правда напоминали старых супругов, когда укладывались спать – каждый строго на своей половине. Немного переговаривались перед сном, и Шерлоку было более чем достаточно. Он, пожалуй, и так никого и никогда не ощущал(и не подпускал) ближе, чем Джона. О тех страшных моментах он старался не думать, пытался как-то исключить их из памяти, и Джон, даже сам не понимая насколько, помогал ему в этом – он как будто постоянно мирил Шерлока с его телом, и Шерлок молчаливо соглашался и поддавался ему, уже и не ощущая такой острой ненависти и такого очевидного отторжения.       Иногда Джон, перед сном, тихонько сжимал его ладонь в своей или даже подносил ее к губам на пару секунд. Это укладывалось в рамки отношений пожилой супружеской пары, и Шерлок засыпал, изо всех сил отгоняя от себя волнения. Джон же тихо и с вниманием к этому новому – внутреннему – носил в себе перемену. Он ни слова другу не сказал, но Шерлок часто теперь чувствовал на себе его долгие и какие-то, словно бы ласкающие, взгляды. Ничего, опять же, физического, чувственного в них не было, только некая особенная теплота, которая Шерлока одновременно и пугала, и манила невероятно. Порой ему хотелось подойти и обнять Джона так крепко как только возможно, прильнуть к нему всем своим существом, вверить – себя – ему, но после минутной слабости наступали, обыкновенно, долгие часы раскаяния: Джон – другой и должен жить своей жизнью, а Шерлок не имеет права никаким образом влиять на него. Он уже сожалел, и не раз, о краеугольной своей оплошности – о том, что тогда посмел постучаться именно к Джону и испортить ему жизнь. Джон же, наблюдая Шерлока, спокойно и ясно понимал для себя, что мужчина стал для него чем-то большим, чем просто друг – так просто и не назвать – страсти в этом отношении было до смешного мало. Последнее исчезновение Шерлока словно что-то перевернуло в Джоне, одновременно расставив все по местам. Он хорошо понял, что совершил бы большую ошибку, продолжив встречаться с Сарой, с любой из девушек, они никогда не заменили бы его и никогда не смогли бы вызвать и подобия того невероятного чувства, которое вызывал Шерлок – этого бесконечного спокойствия и безграничного принятия. Джон, казалось, вечность мог бы транслировать всем своим видом: «Вот я люблю тебя и принимаю, и если тебе пока это тяжко, я буду любить и принимать за двоих». С Шерлоком никогда и ни за что нельзя было действовать грубо и быстро, и Джон это понимал, и, так как страсть в нем совершенно отсутствовала, он как-то даже сладостно отмечал, что готов ждать чуть ли не вечность – теперь, утвердившись, что ему никто, кроме Шерлока, не нужен. Иногда, правда, взгляды его были слишком настойчивы, почти физически ощутимы, и уже даже их Джон считал слишком большой откровенностью. Иногда он позволял себе поцеловать ладонь друга, иногда они обнимались – не больше. Даже в этих простых движениях – никогда не нарушавшихся словом – было все. Они ни в чем ином и не нуждались. Жизнь шла своим чередом, и внешне между этой двоицей словно бы ничего и не поменялось – все такое же соседство, такое же бессловесное понимание. Работа у Джона, работа у Шерлока – теперь он еще и преподавал, как и хотел, биологию и химию. Сон в одной постели – что с того? Продолжение невинного соседства. Джон – с тех самых пор – после «шоковой терапии», после потери своей – никакого другого Шерлока и не желал, и сон его даже не трогали откровенные мечты. Где-то он превращался в такого же – незаинтересованного в физическом как и Шерлок, и думал, что, возможно, и был таким с самого начала, или же просто это новое (уже на самом деле проросшее в него корнями) чувство как бы «очистило» его от всякой физиологии, заставило забыть о ней – так Шерлок, несмотря на свою низменную, как он клял ее извечно, природу, помогал Джону избавиться от страсти, которая неизменно по обыкновению сопровождает всякую романтическую привязанность. Были ли они счастливы? Были ли счастливы так остро и ярко как это бывает у обыкновенных влюбленных? Скорее, к ним пришел покой, а это та самая награда, которую редко получают эти же влюбленные, пережившие взлет страсти, и потом пришедшие к нулю, ничего не сохранившие. Отношениям Шерлока и Джона, казалось, никакой распад не грозил – это была тихая водная гладь, скрывающая, однако, под собой несметные сокровища – те самые принятие и безоговорочную любовь. Поэтому, когда Джон проснулся от тяжелого шерлоковского дыхания, говорящего о скором развитии его «состояния», то не отстранился в испуге или отвращении, а только прикоснулся ладонью ко лбу – проверить температуру. «Шерлок», - тихонько потряс он его за плечо, - «Шерлок, ты как?» Мужчина застонал, с трудом поднимая веки: «Джон…», - прошептал он, чувствуя как сердце готово выпрыгнуть из груди, - «Плохо, Джон..», - и, облизав сухие губы, через силу: «Иди на диван… скоро я не смогу сдерживаться». «Ладно, Шерлок», - рука Джона еще на несколько секунд задержалась на плече друга, он словно бы что-то обдумывал. «Ты хочешь пить? Принести?» Шерлок кивнул, и Джон опустил ноги на пол, со сна еще в тумане. На кухне, наполнив стакан водой, он остановился перед дверью спальни, потер переносицу, как будто на что-то решаясь, и, очевидно, решившись, шагнул в темноту комнаты. «Приподнимись», - он поддерживал Шерлока, пока тот, жадно приникнув, пил. «Легче?», - хотя оба знали, что ни о каком облегчении и речи не могло идти. Шерлок как бы в подтверждение закрыл глаза и опустился на подушку, ожидая, когда за Джоном закроется дверь, когда замок щелкнет и он останется один на один со своими демонами. Однако этого не происходит, и Джон все еще остается возле него. Вот он поставил стакан на тумбочку, вот Шерлок снова чувствует на себе его взгляд и открывает глаза – неужели?... Но нет, Джон не вожделеет Шерлока, от него не исходит этой иссушающей страсти. Он спокойно и – Шерлок замечает – невероятно нежно продолжает на него глядеть, как бы лаская и утешая этим своим взглядом. «Джоон?», - тихо спрашивает Шерлок, и теплая большая ладонь друга успокаивающе и уверяюще прикасается к его щеке. «Нет, Джон, нет», - Шерлок наконец понимает этот его взгляд и вскидывается, оттесняя от себя Джона. «Нет, Джон, уходи», - он старается звучать грозно и строго, но голос уже не слушается, превращаясь в хриплый шепот, и Джон не отдаляется, нет, Шерлок упирается словно в стену. «Так будет лучше, Шерлок», - мягко произносит Джон, и Шерлок качает головой, отказываясь принимать это решение. «Ты не должен, не должен, я так не могу», - выдыхает он, отползая к краю кровати, закрываясь руками от самого надежного, самого доброго, самого… нет, Шерлок не вынесет такой жалости. И, не давая никакой передышки, жестокий Джон отнимает его руки от лица и подносит к губам пальцы – осторожно и нежно, раняще, растравляя все нутро Шерлока, оставляя от него только пепел и пыль. «Люблю…», - говорит Джон, или Шерлоку это кажется?, - «Любым…люблю». Затем Джон приближается, и Шерлок уже не знает наверняка, сон это или какая-то чудесная другая реальность, в которой губы! Джона! пробуют тихонько его, делая первый поцелуй невероятно легким. Шерлок справляется с диким сердцем, ему тягостно и страшно, и невероятно сладко, и хочется, чтобы Джон никогда ни за что не останавливался. Второй поцелуй более глубокий, и Шерлок уже не отдает себе отчета в происходящем, заранее побежденный, раскрывается навстречу рукам и губам друга. И внезапно своя чужая природа не кажется ему таким уж проклятием, Джон тихонько и неспешно словно бы «залечивает» это болезненное противоречие, позволяя Шерлоку отдыхать, принимать себя, чувствовать себя цельным. Он качается словно бы в колыбели, возвращаясь куда-то далеко, туда, где всегда легко и комфортно, в некое как бы и над-мирное пространство, туда ведут его поцелуи и ласки Джона, невероятно и несказанно нежные, но, вместе с тем, и настойчивые. Пальцы прикасаются именно там, где больше всего болит и тянет, и под этими пальцами проходит всякое напряжение и боль. «Все хорошо», - тихонько шепчет Джон, - «Просто расслабься». Шерлок подчиняется и чувствует, как по щекам текут слезы, ему не горько, это слезы облегчения и разрешившегося счастливо неверия. В Джоне нельзя сомневаться, он бы ни за что не унизил его таким проявлением жалости, Джон – любит, и Шерлок улыбается, подставляя под его губы свое тело – как под солнечные лучи. «Больно?», - тут же взволнованно спрашивает доктор, останавливаясь, и Шерлок качает головой, как такое может быть? Невозможно, чтобы Джон причинил ему боль. «Какой ты красивый», - с трудом произносит Шерлок, он ненадолго вынырнул из своей бездны, и его качает, как на волнах. Впервые не страшно, не отвратительно, он наслаждается касаниями друга – и страдание от него примет, не поморщившись, с благодарностью, если необходимо. Джон смеется, тянется еще целовать, и Шерлок совершенно распадается на мерцающие атомы,слышит собственные вздохи и стоны как будто издалека. И здесь, и сейчас Джон, как обыкновенно, врачует его тело и душу, и, в конечном итоге, соединяет их вместе, излечивая и примиряя – такой дар – мне – за что, обрывисто думает Шерлок, чувствуя как его накрывает обнаженное сильное тело – и все мысли и все сознательное прекращается. Теперь действует его природное начало, выгибаясь, слушаясь пальцев Джона, который сейчас владеет им как музыкальным инструментом, заставляя отзываться на каждое прикосновение. Как ни странно, Джону до сих пор по-настоящему не вскружило голову и все, что он совершает с Шерлоком, не есть последствие безудержной страсти, он – как ни неестественно это в такой момент – прекрасно сознает все свои движения, и действительно как будто держит в своих руках инструмент – «невероятно прекрасный», - думает он, иногда забывая дышать. Его ум предельно ясен и - не пьяняще счастливым чувствует себя, бросающимся в омут – а наконец заслужившим, как бы «выносившим» свое чувство и спокойное счастье. Ему кажется, что он прожил бы с Шерлоком и без этой части отношений, в то же время эти отношения нисколько не обедняя. Так что здесь действует не только любовник, но и друг, и врачеватель, как бы говорящий: «Я с тобой во всем и навечно», подчеркивая второстепенность физического, но и не умаляя его, спокойно включая в отношения за необходимостью. У него нет стыда, потому что еще заранее было решено, что Шерлок – тот самый «особенный», перекладывая на романтический язык, «специальный», «единственный» человек; Джон принял бы его и холодным асексуалом, принимал и таким, с желанием, выходящим из берегов. Он привык бы и к холодным рукопожатиям, затаивая глубоко внутри желание идти дальше, сломить эту стену, привыкал и к своей роли «укротителя» шерлоковской природы. «Ах!», - громко воскликнул Шерлок, когда Джон проник медленно, но до конца, и губы доктора тронула улыбка. Шерлок был прекрасен; Джон медленно целовал его шею, наслаждаясь его наслаждением больше, чем своим, ласкал вдумчиво, то ослабляя, то усиливая нажим и темп. Когда все завершилось, Джон – и эти моменты стали потом его любимыми – притянул уставшего, но успокоившегося Шерлока к себе и с удовольствием вдыхал его запах. Этой ночью оба мужчины спали крепко и спокойно, кошмары не тронули ни одного из них.