Укрытие

Первейшим делом Джон нашел для Шерлока врача: им оказалась местная повитуха, крепкая женщина лет под пятьдесят, которая твердо уверила Джона в своей компетентности. Сперва он слышать ничего не хотел насчет того чтобы остаться в доме до родов, но Шерлок его уговорил, почему-то ему отчаянно не хотелось переезжать, даже на время, и Джон в конце концов, после долгих и мучительных обсуждений, сдался под этим двойным давлением: помимо прочего, повитуха сама была рекомендована еще некоторыми соседствующими, говорившими, что «буквально спасла жизнь нескольким женщинам», на что Джон недоверчиво вскидывал бровь и объяснял уже свою ситуацию. Оказалось, что и с мужчинами она имела дело – и в деревне одна она – так что выбирать, по сути, было не из чего. Осмотрев Шерлока, она, впрочем, пришла к оптимистичному заключению - «Всем бы такое здоровье» - после чего написала на бумажке список, в основном состоявший из укрепляющих трав, и, довольно улыбаясь, побожилась, что и с ребенком, и с родителем все должно быть в полнейшем порядке. Джон же, как и боялся Шерлок, окружил его чрезмерной и, можно было бы сказать, навязчивой заботой, если бы Шерлоку не был приятен каждый жест внимания, каждый взгляд, каждое предостережение друга, высказанное в десятый раз за день. В сердце Шерлока каждый раз делалось тепло, когда он, поднимаясь из кресла, был обязательно встречаем надежной рукой доктора и в первое время обязательно сопровождаем, куда бы он ни направлялся. После Шерлоку все же удалось отбиться от столь щедрой помощи, но выходили на прогулку они обязательно парой, и Джон обязательно поддерживал Шерлока под локоть несмотря на смущение друга. «Неужели же ты полагаешь, что я настолько неуклюж», - шутливо оскорблялся Шерлок, на что Джон только хмыкал, немного ослаблял хватку, но продолжал держать руку у его локтя. Живот только-только начал показываться, но Джон, очевидно, был уверен, что он причиняет Шерлоку невысказываемые неудобства, и чуть ли не переносил его через три ступеньки, ведущие к дому. «Проблемы с равновесием еще проявят себя», - хмуро говорил доктор, чуть ли не подхватывая Шерлока, когда тот излишне самонадеянно и резво решал передвигаться без чужой помощи. Можно было, конечно, поругаться, но Шерлок только улыбался про себя. О, он не хотел другого Джона, в его этом смешном зачастую стремлении перестраховаться было столько любви, что сердце Шерлока млело, не смея поверить в столь счастливую участь, и он только нежно смотрел на своего друга. Однажды Джон заметил, что Шерлок грустно оглядывает в зеркало свою медленно но верно деформирующуюся фигуру: на место тонким аристократическим линиям пришла опрощенная округлость, и требовательного к себе Шерлока это отнюдь не вдохновляло. Доктор возник рядом тут же, заведомо готовый опротестовать любое его критическое заявление. Шерлок вздохнул, оправляя на себе купленную недавно рубашку – на два размера больше обычного – и погладил длинными тонкими пальцами дальнюю дверцу шкафа, куда он своими руками пару недель назад сложил все старое и малое. «Я выгляжу как арбуз», - сказал он самое мягкое из всего что приходило ему на ум, - «А ведь живот еще даже наполовину не вырос». «Ты выглядишь прекрасно, Шерлок», - твердо заявил Джон, не имея ни малейшей надежды на то что ему поверят. – «Кроме того, это все… преходяще», - и он прокашлялся, против своей воли представив через что придется пройти его другу прежде чем его фигура вернется. «Ты – это чудо, Шерлок», - затем сказал он просто. – «И сейчас еще более, чем обычно. Наверное, я никогда не смогу высказать своего восхищения тобой», - и он несколько смущенно ретировался, не зная, что к этому добавить. Одновременно с восхищением в Джоне, как ни странно это отмечать, зрела ревность по отношению к еще не родившемуся и не сформировавшемуся существу в животе Шерлока. И чем больше он восхищался, тем больше и ревновал, чувствуя, что это «чудо из чудес» как бы проходит мимо него, его полностью не вовлекает, становится неким таинством только между эмбрионом и самим Шерлоком, все наращивая и углубляя их связь, тогда как сам Джон остается как бы в стороне. Другой, не столь чуткий отец, возможно, не придал бы этому значения или принял как нечто естественное, но Джон, уже вступивший с Шерлоком в теснейший контакт, неизбежно реагировал на появление этого «третьего», и, если вдуматься, какой это величайший вздор, на появление собственного ребенка! Вот Шерлок сидит в кресле, откладывает записи и, положив руку на живот, закрывает глаза, чуть улыбаясь. Иногда, укладываясь рядом с Джоном, прошепчет что-то. Джон вскидывается, уже зная ответ, но не имея возможности не прореагировать: «Что ты сказал?» «Ничего-ничего, Джон», - с той же тихой улыбкой произносит Шерлок, - «Я разговариваю с ребенком». И тогда Джон, ранее лежавший спиной к Шерлоку, обязательно поворачивается к нему и укладывается ближе, привлекая к себе. Шерлок же словно стал более мечтательным, нет, поправляет себя Джон, более погруженным в свою внутреннюю жизнь, более отстраненным – и от него, от Джона, и дело совсем не в сексе, который теперь Шерлоку так, как раньше, не нужен, перетерпит без этой части отношений и Джон, но в этом вот кажущемся ослаблении их связи, которое Джон вынести, как оказалось, не в силах, даже если и терпит поражение от собственного нерожденного еще ребенка. «От собственного ребенка», - бывает прошепчет в жгучем стыде Джон, но прогнать чувства оказывается не в состоянии, так и живет: от крайней ревности до жгучего стыда и наоборот, а Шерлок, находящийся теперь, кажется, еще дальше от Джона, в еще более отдаленном метафизическом мире – не замечает его метаний, или не хочет замечать. Теперь Шерлока не надо спасать, теперь он не нуждается в душе Джона, теперь ему достаточно одного его локтя, одной его руки чтобы только спуститься со ступенек. И мучительно краснеет Джон, понимая, что только что внутри себя произнес, и уже не может взглянуть на Шерлока от неимоверного стыда, и хмурится, подавая ему эту самую руку. «Кто же предатель – я или он?», - бывает схватится он с самим собой темной ночью, лежа на спине, открыв глаза, вперясь в потолок, и финалом этой битвы – только невыносимая ненависть к самому себе и непередаваемая никакими словами и никакими жгучичими страстями любовь к лежащему рядом мужчине, к которому прикоснулся бы, да не может. Бывало, ненавидел он своего ребенка за эту стену между ним и Шерлоком, а потом старался забыть и себе страшился признаться в том, что посмел чувствовать. А потом прислушается к ровному дыханию друга, и почувствует всю гармонию в нем, еще усилившуюся, как он хорошо ощущал, с беременностью, его полное и настоящее примирение с собственной природой, его невероятный внутренний покой и незыблемую уверенность в правильности, в благости происходящего, вспомнит его улыбку, тихую и для него, Джона, неясную и таинственную, но еще более прекрасную теперь, и сам счастливо улыбнется, забыв все свои внутренние битвы. Продолжая ту же линию, он полагал ребенка прежде всего для Шерлока, а не для себя, не сомневаясь однако, что, вслед за Шерлоком, полюбит его самозабвенно, только бы Шерлок оставался с ним. И примирится потом уже и с       ребенком, и заснет, и сны его будут о светлом. Но в один из вечеров слишком уж откровенно прильнул к нему, задремав, Шерлок, и Джон, как будто разом повысилась его чувствительность, почти вздрагивал, когда дыхание друга касалось его шеи. Терпеть это становилось уже невыносимо и он со всей возможной осторожностью, чтобы не разбудить, откатился от него и так и замер на боку, на самом краю кровати. Теплый Шерлок остался за ним, и тепло его безудержно манило: они давно не были близки физически, и несколько последних дней Джон особенно остро ощущал как ему этого не хватает: дело было не в необходимости тела Шерлока, а в необходимости всего Шерлока, теперь, когда тот столько своей энергии и внимания отдавал ребенку, Джон все больше ощущал потребность, как бы ни было это приземленно, заявить на него свои права, права возлюбленного и…супруга (а Джон, правда, не называя себя этим словом, ощущал себя по отношению к Шерлоку именно так). И теперь он не мог заснуть, надрывая себе сердце от нереализованного желания прикоснуться к другу, накрыть его губы своими, властно и твердо проникнув меж ними языком, заставив наконец раскрыться и исторгнуть отнюдь не целомудренный стон. Джон горел, проклиная свое не в меру пылкое воображение, страдая еще пуще от того что объект его вожделения находился в нескольких саниметрах от него, невинный и ничего не подозревающий. Пылающий желанием доктор с силой подавил в себе стремление обернуться и поглядеть на Шерлока: это бы ничего не исправило, только усложнило. Заснуть в таком состоянии не представлялось возможным, он был слишком возбужден. Чертыхаясь про себя, Джон уже было хотел тихонько встать и пойти в душ как на его плечо легла почти невесомая ладонь Шерлока. «Джон, отчего ты так далеко? Иди сюда», - пробормотал он в полусне, одновременно со своими словами хозяйски подтягивая Джона за руку и, когда тот все же, скрипя зубами, повернулся, устроился на его груди. Обыкновенное положение друга теперь причиняло Джону невыносимые муки, и он, не в силах справиться с участившимся дыханием, даже еле слышно застонал. «Джон, что ты стонешь? Тебе неудобно?», - Шерлок опять бормочет сквозь сон, обдавая шею доктора своим дыханием и заставляя того чувствовать как кровь в венах превращается в лаву. «Да, Шерлок», - на пределе своих сил выдыхает Джон, - «Повернись лучше к стене, у меня что-то плечо затекло», - и он почти кричит от облегчения когда Шерлок повинуется: меж ними наконец охлаждающая дистанция, и у Джона появляется надежда на то, что он переживет эту ночь. «Ох.. прости», - шепчет Шерлок и, немного повозившись с одеялом, наконец, успокаивается. Видно, что ему неуютно без Джона, но сон берет свое и через несколько минут его дыхание становится спокойным и размеренным. Джон выдыхает, опасность миновала и можно совершить вторую попытку бегства. Когда он с максимальной осторожностью поднимается, диван предательски скрипит, и доктор бросает взволнованный взгляд на Шерлока: не разбудил ли? Кажется, нет, друг спокойно спит, невероятно притягательный в этой своей скромной и простой пижаме, как обычно, застегнутой на все пуговицы: одна рука покоится на животе, другая под головой, отросшие курчавые пряди падают на глаза (так лучше, вот бы не стригся, - параллельно думает Джон), губы чуть приоткрыты. «Так, Джон, тебе пора идти», - быстро решает доктор, однако, еще не отводя глаз от любимого лица. Помимо своей воли его рука тянется к волосам Шерлока, чтобы поправить пряди, и тут открываются, смотрят на него сонные глаза цвета жидкого серебра. «Джон..?», - хрипло говорит Шерлок и приподнимается на локте, хмурится, пытаясь прийти в себя ото сна: «Что с тобой? Ты заболел?» Джон растерянно качает головой: «Нет, нет, конечно. Ложись, Шерлок..». Теперь он ненавидит себя за то, что заставил друга проснуться. Тот протирает глаза, усаживается удобнее: «Ты как-то нехорошо выглядишь», - он тянется потрогать лоб, и Джон повинуется, придвигается ближе, затаив дыхание, чувствуя теперь свое желание как что-то темное, греховное, не нужное никому кроме него самого, и, уже себя не помня, приникает жадно к шее друга, чуть повыше наглухо застегнутого пижамного воротничка почти по-вампирски и отстраняется нехотя, еле переводя дух: только душу растравил. «Ох… Джон..», - произносит Шерлок, и Джон чувствует в его голосе легкое удивление и осадок вины и тут же в мареве, будто бы затопившем все вокруг, в этом густом тумане видит как аристократические пальцы быстро и без раздумий, практически инстинктивно расстегивают верх рубашки и раздвигают его, обнажая кожу молочной белизны. «На ощупь будет нежнейший шелк, если прикоснуться», - Джон сглатывает, его не нужно приглашать дважды: через секунду он буквально впивается в эту кожу иссохшими губами и слышит как у Шерлока перехватывает дыхание, видит как тот запрокидывает голову немного назад, совершенно открывая шею для друга - и наконец Джон приходит в себя. «Нам не нужно сейчас продолжать, Шерлок», - и только один бог знает чего стоит для него эта фраза, - «Это опасно для тебя…и для ребенка», - он все еще держит мягкого и почти безвольного Шерлока в руках, но сейчас опустил голову, с трудом выравнивая сердечный ритм. Шерлок словно бы не слышит его, он снова прильнул к другу и сейчас покрывает его лицо медленными влажными поцелуями от которых у доктора темнеет в глазах. Он сам не понимает как сдерживается и вообще под силу ли человеку вынести то что выносит он. «Тише, Шерлок», - он пытается уйти от губ друга, которые будто бы еще несколько сонно ищут его губы – и когда находят он чуть ли не вскрикивает в голос. «Поцелуй меня, Джон, пожалуйста», - завораживающе произносит Шерлок, он расстегнул и стянул с себя пижамную рубашку, и теперь его кожа мерцает в сумерках – Джон бездумно и очарованно проводит рукой по его груди и окончательно пропадает. Поцелуи Шерлока смелеют, но остаются все такими же невероятно нежными и чуткими. «Я все сделаю, Джон», - шепчет он доктору в ушную раковину и медленно спускается, прокладывая дорожку своими губами, куда-то вниз – такого с Джоном еще никогда не было, об этом он Шерлока и просить не смел, ему было достаточно того выражения любви к которому они оба привыкли, и даже внутренне считал, что для подобного Шерлок слишком невинен и чист – и тут же его выгибает дугой от нахлынувших резко ощущений – рот Шерлока смыкается на его члене, ладони Шерлока блуждают по его телу – Джон мог бы кончить от одной мысли об этом, но сейчас только охает и пытается не забыть вдыхать и выдыхать воздух, что получается у него плохо: тело бьет крупная дрожь, в то время как Шерлок, крайне неумело, но от этого, чувстует Джон, еще более – нет, невозможно, непереносимо возбуждающе – ласкает его. Джон хватает ртом воздух жадно, как рыба, выброшенная на берег, и знает, что стоит ему только взглянуть вниз и увидеть как Шерлок, беременный их ребенком Шерлок, совершенно неискушенный во всяком виде любви, и безбрежно любящий – боже, оставь мне его, оставь мне его, - вдруг Джон ловит себя на том, что молится, и внезапно его всего заворачивает, поднимает на невиданную высоту, нутро как будто выжигает каленым железом, напряжение невыносимо – Джон, кажется, кричит в голос – а может быть это не он, ведь он только и может повторять: «оставь его, оставь мне», - и потом благословенно забудет эту свою неожиданную молитву