Белые ходят первыми

Вечером в понедельник Рома едва дождался, когда отец придет с работы. — Пап, ты же умеешь играть в шахматы? — первым делом спросил он за ужином. «Обижаешь», — читалось во взгляде родителя — четырехкратного победителя по области и призёра всероссийской олимпиады, но вслух он сказал скромное «умел когда-то». — Научи меня. — Не поздновато опомнился? — Учиться никогда не поздно, — напомнил прописную истину Ромик. — Надо же, — хмыкнул отец, — сколько энтузиазма. — Ну так что? — Доставай шахматы. Когда Рома принёс тяжёлую доску с перекатывающимися внутри фигурами и разместил её на столе, отец первым делом поинтересовался: — Что ты знаешь об игре? Ромик повертел в пальцах чёрную ладью. — Конь ходит буквой «Г». — И всё? Юный шахматист кивнул. Максим, конечно, успел рассказать ему азы, но собственные знания парня ограничивались траекторией движения одной единственной фигуры. — Ты вообще из моей семьи? — со смешком спросил отец, переставляя по своим местам спутанные фигуры. — Ну, садись, будем делать из тебя чемпиона.

***

Семейные турниры продолжались до пятницы. К середине недели отец перестал смотреть на шахматную доску с сочувствием врача, который сообщает пациенту о неизлечимой болезни, а к выходным Ромик уже обыгрывал маму и сестру, так что к новой встрече с Максимом был готов. Не во всеоружии, но продержаться дольше пятнадцати минут сможет. Рома донёс это до сведения потенциального противника вечерней смской. Безликий и лаконичный ответ пришёл только к ночи, когда Рома навлекал на свою голову тысяча первое проклятие за редкостную самонадеянность. Да, за время, проведённое с Максимом, он ни разу не вспомнил о причине своих страданий, и находиться рядом с ним в старой полупустой квартирке было уютно, будто в шалаше, даже шахматы оказались вовсе не страшной, а очень даже занимательной вещью, вот только ждал ли его возвращения Максим? Может, он из вежливости сказал про реванш? Не имея семи пядей во лбу можно было догадаться, что Ромик и фигуры на доске так ровно не расставит, не то чтобы «шах» сказать в его присутствии. Вдруг Максим уже нашел себе достойного противника и рассчитывал, что Рома достаточно сообразителен и больше не придёт? Думать об этом не хотелось, не думать не получалось, а спасительный сон не шёл. Голова от мыслей гудела пчелиным ульем, бесконечные «вдруг» и «что если» не давали покоя больше, чем перед первой встречей, и Ромик беспрестанно вертелся в постели, надеясь, что усталость скоро возьмёт своё. «Поддался соблазну на свою голову», — ворчал он сердито и одёргивал тянущиеся к резинке трусов руки. Три поколения Уайльдов не по одному разу успели перевернуться в гробу, прежде чем Ромик решил, что надо подумать о хорошем, чтобы быстрее уснуть. Устроившись поудобнее, он постарался расслабиться, зажмурил веки и начал представлять. Вот Максим встречает его в дверях своей квартиры, а вот он помешивает кофе в турке, садится к Роме за стол, улыбается, берёт его за руку и почему-то успокаивающе гладит по щекам… Парень повернулся на другой бок, обнял сбившееся в ком одеяло. … ладони держат лицо так, что Рома может смотреть только прямо, только на него. Они сидят очень близко, их взгляды проникают друг в друга, холодная голубизна тонет в меду. Рома боится дышать, воздух в комнате, пропитанный запахом тепла и кофе, не помещается в лёгких и, когда смотреть, но не прикасаться становиться невозможно, дыхание срывается, и они тянутся один к другому, их рты встречаются, руки ищут опоры, скользят по волосам, лаская их, пропуская меж пальцев, чуть оттягивая назад… Рома резко открыл глаза, осознав, что гладит себя пальцами по губам, и со стоном уткнулся в подушку — определённо он больше не будет прислушиваться к мёртвым литературным деятелям.

***

— Я думал, ты не вернёшься, — сказал Максим, пропуская гостя в квартиру. — Я же хочу отыграться, помнишь? — улыбнулся Ромик. — Ну, когда-нибудь. В старости, возможно. У тебя будет маразм, и я смогу тебя обставить. — Это испортит вкус победы. Ромик безразлично пожал плечами: — Она — не главная цель. — Правда? — полюбопытствовал Максим. От необходимости отвечать парня спасло утробное урчание за стенкой, отделявшей коридор от ванной, и приглушенная вибрация за ней же. — А что это гудит? — спросил Рома, резко меняя тему. — Трубы. Не обращай внимания — здесь давно не было капитального ремонта, — Максим мягко подтолкнул его к комнате. — Идём. Кто-то обещал мне продолжительное сражение.

***

— Почти молодец, — похвалил Максим — ещё минута, и регламент будет соблюдён. — Не издевайся, — фыркнул Ромик. Мужчина шестой раз подряд разгромил его «войско» меньше, чем за четверть часа. — Давай сделаем перерыв. Будешь кофе? Мыть руки Рома решил в ванной. Максим ушёл на кухню колдовать над туркой (обычными человеческими усилиями такой восхитительный кофе не сварить, Ромик был уверен), а парень остался в коридоре, воевать с дверью, на которой вопреки законам логики отсутствовали любые намеки на ручку или защёлку. Кое-как сообразив, что чудо инженерной мысли открывается вовнутрь, а не наружу, Ромик толкнул туго сидящую на петлях дверь и шагнул в неосвещенное пространство ванной комнаты. Ноги тут же погрузились в тёплую сырость. Рома нашарил на стене выключатель, зажёг свет. — Макс! — парень выскочил из грязно-рыжей лужи, заливавшей светлый кафель от прорвавшейся трубы до порожка. — Макс! Тут везде вода! Максим прибежал на крик. Отодвинув гостя в сторону, протиснулся в ванную, наспех стянул с крючка полотенце и бросил под трубу. — Не стой столбом, Рома! Дай мне что-нибудь! Рома с готовностью стянул с себя свитер. — Нет, старое! Вещи в шкафу. Бегом, Рома! Через минуту, когда Ромик вернулся к локализации бытовой катастрофы в обнимку со старыми покрывалами и полотенцами, Максим во всей полуобнаженной красоте выжимал над выцветшим пластиковым тазиком свою футболку. — Бросай на пол, — скомандовал он. — Это не надо, убери. Куда без тапочек! Рома ретировался в коридор, нашёл на полке стоптанные летние туфли и, сунув в них ноги, вернулся на подмогу. — Справишься тут? — обведя взглядом затопленный пол, спросил Максим. — Я спущусь в подвал, перекрою воду. — Конечно, — кивнул Ромик. Входная дверь хлопнула, дав понять, что в квартире он остался один, и Рома вздохнул с облегчением.

***

Общими усилиями потоп был предотвращён, сантехники из ЖЭКа вызваны, а под трубу предусмотрительно поставлен таз. Стоя в дверном проёме, Максим оценивал ущерб собственных владений и, предположительно, ущерб, нанесённый владениям соседей, и хмурился. — Хорошо попили кофейку, — усмехнулся он, повернувшись лицом к гостю. Рома натянуто улыбнулся в ответ, не понимая, насколько мужчина расстроен и расстроен ли вообще — определённая степень раздетости последнего ничуть этому пониманию не способствовала. Сжимая в руках скомканный свитер, он не решался сдвинуться с места, одеться или заговорить, и вздрогнул от неожиданности, когда рука Максима коснулась его плеча. — Очень больно? — мужчина провёл пальцами вдоль цветных линий татуировки, будто проверяя, возможно ли почувствовать рисунок тактильно. — А? — Набивать, спрашиваю, больно? — Терпимо. Роме показалось, что сейчас его фантазии сбудутся. Их с Максом разделяло совсем небольшое расстояние — только руку протянуть или сделать один шаг до его объятий, но страх оказаться непонятым или того хуже, отвергнутым, не позволял инициативничать. Ромик ждал, затаив дыхание. Сладкая немота обнимала поперек груди, опережая реальное прикосновение, пока он смотрел на мужчину, а сердце от волнения металось в поисках пятого угла. Максим снова очертил рисунок от запястья до плеча, вызывая стайки мурашек, бегущие следом за теплом чужого прикосновения, переместил ладонь на шею под волосы, потянул к себе. Рома послушно подался вперёд и закрыл глаза, сдаваясь ему на милость. Настойчивая трель дверного звонка загубила романтику на корню. — Одевайся, тебе пора. — Максим отстранился, мазнув дыханием по приглашающе разомкнутым губам. — Завтра продолжим. Ромик спешно натянул свитер, пригладил ладонями торчащие во все стороны, наэлектризовавшиеся волосы. Смысл слов, сказанных Максимом, дошёл до него не сразу, но ни спросить, что именно они будут продолжать завтра, ни адекватно проанализировать ситуацию Рома не успел — на пороге ураганом возникла пострадавшая соседка, по виду которой можно было догадаться, что от потопов, пожаров и прочих форс-мажоров её квартира застрахована не была. Чужие вопли, составлявшие здоровую конкуренцию любой охранной системе, вынуждали Ромика недовольно морщиться, Максим же стоически игнорировал возмущённую даму. — Ты не опоздаешь на автобус? — спросил он у Ромы, маскируя истинную причину — нежелание втягивать парня в скандал — под беспокойство. — Да, пожалуй, — согласился тот. Бросив на соседку опасливый взгляд, добавил: — Позвони потом.

***

Рома сидел на кухне и ковырял ложкой разварившийся в компоте шершавый кусочек груши на дне кружки. Периодически вздыхая, подпирал голову рукой и отодвигал от себя полупустую посудину, но возвращался к терзанию несчастного фрукта уже через минуту, потому что так легче нервничалось. Сконцентрироваться на чём-то, кроме привлекательного шахматиста, было невероятно сложно, и Рома хмурился, поймав себя на том, что это становится дурной привычкой. Когда Максим дал о себе знать, груша была измочалена в пюре, а сам Ромик сидел мрачнее тучи, вусмерть затыкав блокировку телефона в ожидании новостей. «Напомни мне, что я должен переехать на первый этаж», — попросил мужчина. Рома расплылся в улыбке. «О, ты ещё жив». «Да, мы всё уладили». «Повелась на твоё обаяние?» «На обаяние моего кошелька, — проигнорировал комплимент Максим. — Придёшь во вторник?» «Уже не завтра?» — расстроился Рома, но отказываться не стал. Два дня погоды не сделают, а во вторник он непременно поговорит с Максимом. Да, так и будет. Просто спросит прямо.