Тысяча и одна ночь со Злой Королевой

Шериф сидела в своем кабинете, задумчиво глядя на ручку, что крутила в руке. Но мысленно она сейчас была где-то далеко. Где угодно, в известном лишь ей месте, но явно не здесь. Она даже не замечала, что сидит тут не одна. В прошлую пятницу Регина сказала, что ей больше нечего рассказывать. И в ее голосе Эмма уловила нотки грусти, хотя, возможно, она услышала их, потому что хотела услышать. В прошлую пятницу они слишком долго стояли у двери, чувствуя, что каждая хочет что-то сказать, но разошлись, так и не произнеся, ни слова. В прошлую пятницу жизнь вернулась в старое русло, бывшее когда-то привычным, но теперь здесь неуютно. Каждая из них верила, что всего лишь выполняет просьбу сына, они обе знали, что это давно не так. А еще Эмма записала все те сказки, что подарила ей королева, боясь забыть хоть слово, малейшую подробность этих рассказов. И когда сделала это, отнесла их Белль, прося помощи. Ей не хотелось, чтобы эти рассказы были лишь рукописным текстом, они были частью Регины и должны быть такими же, как она. Свон не справится со своей затеей одна, а кто как не Белль, с ее любовью к книгам, может помочь ей сделать из стопки листов, настоящую сказку, обтянутую в твердый переплет. Но ее мысли, как поток реки несут опавший лист, перетекают дальше, углубляясь в прошлое. Она никогда не любила сказки, с самого детства. Они казались ей глупыми, абсурдными, особенно когда видишь, что жизнь совсем другая, не такая, какой хотелось бы ее видеть. В ней нет места отважным рыцарям, злым ведьмам и кровожадным драконам. Есть лишь люди, которые могут быть гораздо более жестоки. Она помнила их лица, лики каждого из демонов своего прошлого, которых должна была называть семьей или хотя бы пытаться. Но так не было, и с каждыми новоиспеченными родителями, все меньше хотелось верить в сказки, все более ненавистен был их счастливый конец. В жизни так не бывает. Она верила в это достаточно долго, достаточно яро, чтобы не суметь принять действительность, которая изменилась с безразличия на теплые материнские объятия, которые ничего не просили, ничего не требовали взамен, только отдавали любовь и заботу, которые она впоследствии предала. Ей было одиннадцать, когда очередные «родители» вернули ее в приют. Она все еще была беззащитным ребенком, когда на пороге появилась женщина, навсегда перевернувшая ее жизнь. Женщина, которой она никогда не посмеет посмотреть в глаза, если еще, хоть раз увидит вновь. Она была слишком молода и дети вокруг шептались, что сегодня повезет одному из младенцев вечно плачущих наверху, лишенных материнского тепла. Но в тот день, за руку с ней ушла Эмма. Ее новая семья была совершенно иной, может, потому что они были лишь вдвоем, может от того, что ее мама всегда улыбалась ей, искренне, без единого намека на фальшь. Она была единственной кого Эмма называла матерью, потому что она была ею, потому что она была тем прошлым, которое хотелось пронести по жизни до конца, не расставаясь и не потеряв хоть крупицу воспоминаний. Она была ее самым страшным грехом, потому что на всю доброту, получила лишь предательство. Наверное, только тогда Эмма на короткое время вновь полюбила сказки, но не те, что можно найти на книжной полке библиотеки, нет. Эти сказки были особенными, иными. Они казались историями, не менее реальными, чем в то же время были выдумкой. В них сквозили эмоции. Она запомнит их на всю жизнь. Она всегда хотела их вернуть, словно она все та же маленькая девочка, слушающая тихий голос приемной матери поющей сказочную балладу. Она именно пела, и это был самый лучший момент дня. А потом Эмма сбежала, с Нилом, она так и не смогла привыкнуть к семье, хотя рвалась к ней всю жизнь. Даже сейчас, найдя настоящих родителей, она не чувствовала счастья, что так отчаянно порой ждала и искала. Нет, она никогда не жалела о своем поступке, но он навсегда останется с ней. Она никогда не посмеет посмотреть ей в глаза, если представится возможность, потому что однажды уже не смогла. От того быстротечного счастья остались лишь воспоминания, образ и еще не забытые колыбельные, в плену чувства вины. Наверное, сейчас, анализируя все это, она видит, что Регина неосознанно напоминает ей о прошлом. Свон, кажется, что они похожи. Ей хочется верить, что и ее приемная мать была не просто женщиной, ведь для маленькой Эмма из прошлого она была сродни сказочной волшебницы. Потому что те несколько лет спокойствия казались сказкой, а там не место обычным людям. Хотелось в это верить, потому что ее сына воспитала королева, потому что она дочь Белоснежки, потому что даже ее любовь была сказочной, а ее жизнь незримо долгие годы оберегало живое полено. Может и остальная ее жизнь не была так проста, как и люди в ней. Регина уже давно сидела напротив шерифа, молча наблюдая за ушедшей в глубоко в себя девушкой. Она пыталась ее окликнуть, но Эмма не слышала ничего вокруг, настолько плотно затянул ее водоворот мыслей, а может и воспоминаний. Она бросила попытки привлечь к себе внимание и молча, ждала, изучая профиль шерифа. Она не до конца понимала, зачем пришла сюда, сегодня, сейчас. И то что Эмма не замечает ее присутствия, давало крохотную надежду, что она убедит себя в нелепости собственной затеи и уйдет, не оставив в памяти шерифа и намека на свой странный визит. Регина пыталась проследить за ее взглядом, но он упирался в ручку, зажатую в руке, и этот предмет не был средоточением мыслей шерифа. Часы на стене медленно отсчитывали минуты, а королева пыталась осмыслить, зачем она здесь. Постепенно погружаясь в то же состояние, что и девушка, сидящая с другой стороны стола. Она все не могла понять, зачем ей это, но понимала, что ей это необходимо. Важно было не дать жизни вернуться в прежний ритм, как глоток воздуха необходимы были перемены. И когда она начали происходить, осознание что это все временно и в конце она вновь будет одна, возвращали в сердце давно забытый страх, заставляя его вновь вспыхивать алым, разгоняя черноту по углам. Больше не хотелось мести, ненависти, одиночества. Больше не хотелось жить в идеальной тьме. Хотелось хоть немного света и пускай этот свет несет некогда враг. Война давно окончена, и королева давно проиграла ее. Из мыслей ее выдернул голос, в котором она отчетливо услышала свое имя. Но так погрузившись в себя, не сразу смогла вернуться в реальность. - Регина? Карие глаза устремились на блондинку, их взгляд уже давно не обжигал холодом. Миллс смотрела с непониманием, поначалу позабыв, где она, и что пришла сюда сама. В тоне шерифа, пытающейся достучаться до нее, чувствовалось беспокойство, искреннее, от которого хотелось улыбнуться. А еще королева вмиг поняла, что так и не переубедила себя, не смогла, не ушла, а теперь отступать было поздно. - Регина, - третья попытка достучаться до сознания королевы, после которой Свон уже отчаялась вернуть ту в действительность. - Да. Мисс Свон…Эмма, - Миллс запиналась, не понимая, от чего так волнуется, она просто не узнавала саму себя сейчас. Смешно ли, гордая Злая Королева, не может вымолвить и слова, от вдруг нахлынувшего волнения. – Сегодня пятница. Свон чуть склонила голову на бок, с удивлением смотря на брюнетку. Ей было это странно, Миллс давно не мэр и столько же не посещала офис шерифа, они уже долгое время не спорят из-за сына, во всяком случае, не с той яростью, что ранее. Это было необычно, но отчего-то Эмма знала, зачем пришла Регина. И стараясь быть честной с собой, она ждала этого. - Я знаю. - Генри… - Придет к Вам после школы. - Хорошо. Их странный диалог окончен и королева поднимается со своего места, чтобы уйти, провожаемая внимательным взглядом серо-зеленых глаз, чего-то ждущим. Но уже у дверей, на секунду прикрыв глаза, она оборачивается, чтобы задать тот вопрос, из-за которого она сюда и пришла. - А ты придешь? Свон расплывается в улыбке, замечая в кофейных глазах ожидание, смешанное с испугом и в то же время ей радостно услышать тот вопрос, что она ждала. - Обязательно приду. Никто не обязан всю жизнь идти на поводу у своей гордости. И не стоит верить всему, что написано в книгах, пусть даже она стары как сам мир. Эмма Свон никогда не любила сказки, а Регина навсегда останется сказочной королевой, но стоит ли держаться за эти истины, если можно отбросить их, чтобы увидеть, что все в этой жизни может быть совершенно иначе.