The Range

       <...>        Пробыв целую ночь в больнице, мы возвращались оттуда ранним утром. Рана была зашита; рука ныла сильно и было совсем несладко вообще дышать. Дул сильный, бушующий ветер. Небо затянуло темно-серыми тучами, из-за которых солнце даже не пыталось проглядывать. Было то время, когда зима уже закончилась, но и весна еще не началась.        Мы шли неспеша; куда уж было теперь спешить! У меня развивалась паранойя на каждое дерево, мимо которого мы проходили. Без остановки казалось, что тот ужас повторится вновь... Я, естественно, старалась отгонять от себя такие мысли. Но мы обе, я и Яна, молчали, и тишина постоянно напоминала мне о моем страхе.        Да, тишина была абсолютно мертвая; казалось, ничто не сможет ее нарушить. Ни машин, обычно гоняющих по улице с гигантской скоростью, ни прохожих, бегущих по своим делам, рядом не было. "Только я, практически с одной рукой, подруга-трусиха, и что-то, таящееся над головой, на ветках". — Ты встретила это существо... Прямо возле моего дома? — Янин обычно тихий голос в таком молчании показался безумно громким. — Довольно-таки близко, — мне не хотелось говорить; я уже привыкла к той тишине, которая нас окружала, и не хотела с нею расставаться. — Гм... Может, рядом была канализация? Не помнишь люков поблизости, или каких-нибудь труб...        Тут меня осенило. Точно! На той улице, по которой я "успешно" прогулялась, под землей находилась запутанная канализационная система, и люки были буквально на каждом шагу. Другой вопрос в том, как оно пролезло через них... Расстояние между прутьями - около семи сантиметров, а оно, по ощущениям, в диаметре достигало пятнадцать... И все-таки я не могла утверждать что-либо про существо, напавшее на меня; все, что я тогда видела — это жуткая темнота, и лишь дальний-дальний свет мельком падал где-то в дали, отдавая на расстояние за метров двадцать до меня.        Я остановилась, опустила голову вниз, чувствуя на себе вопросительный взгляд Яны, и промолвила: — Нам надо прийти на то место. И осмотреть его. Тщательно.        Не поднимая взгляда на подругу, я быстро развернулась и уверенно зашагала в сторону недавнего происшествия. Я чувствовала, как Яна мнется, и могла ее понять: я казалась сумасшедшей с этой безумной идеей, но, тем не менее, если бы мы не пошли туда сейчас, мы бы точно не узнали ничего про напавшее на меня создание. Посему подруга медленно поплелась за мной, и лишь на половине пути подбежала, дабы догнать, и быстро проговорила: — А если мы там ничего не найдем? Думаешь, дворников мало? — Думаешь, дворник будет убирать вот это? Я сомневаюсь. В конце концов, ты знаешь, что я делаю в таких ситуациях... — я специально не повторила, что именно; Яна и так догадается, потому как отгадывать тут нечего.        Я услышала, как она нервно сглотнула и резко остановилась. Бессомненно, ее поражала вся ситуация; поражала и одновременно вызывала непреодолимое любопытство. И, видимо, второе чувство у подруги выигрывало, ибо в результате я шла не одна.        Теперь мы продвигались по пустырю; здесь обычно возникали сильные "песчаные бури" — нужно было иметь при себе любые очки, лишь бы они закрывали глаза — иначе можно было остаться без зрения. Без преувеличений. Тут не раз происходили разные инциденты. С кем угодно — будь то ребенок, взрослый человек, пожилой... Так что медлительность была весьма нежелательна. И мы шевелили ногами так быстро, как только могли. Так или иначе, мы все равно не были застрахованы от любого несчастного случая; от нападения людей, и... Нелюдей. И если от первых можно было попытаться хоть как-то отбиться, то от вторых... Мне сильно повезло, что оно находилось в полуживом состоянии, рухнув с ветки. И совсем другой вопрос, если оно... Не одно. Я резко похолодела от этой мысли; весь мой энтузиазм как ветром сдуло, и я, кажется, даже начала дрожать.        Нас вновь преследовала гробовая тишина; казалось, будто слышно биение собственного сердца. Глаза без устали бродили, осматривая все гигантские раздробленные ящики из-под фургонов грузовиков, отломанные копоты старых машин; этот пустырь, очевидно, когда-то был автостоянкой... Она и сейчас есть, но на ней стоят уже мертвые, никому не нужные автомобили. Мы подошли к самому сердцу автомобильного кладбища. Здесь стояли гигантские груды металлолома, перемешанные с кое-как уцелевшими, — и то, частично —, авто. Тут пробирало уже до костей; и до костного мозга, казалось, тоже — это место наводило атмосферу реального кладбища, будто здесь, помимо воспоминаний о езде, похоронены и сами люди... В своих раздумьях я тихонько останавливалась и, когда остановилась уже окончательно, в меня успешно врезалась Яна, напугав как только можно. Я выругалась и возобновила шаг. Яна пробурчала что-то, но я не прислушалась — это и не было важно...        Что-то сзади скрипнуло; я поджала губы, обернулась, но ничего, кроме недоумевающей подруги, не увидела. "Все как тогда: тишина, резкий звук, нападение. Только нападения пока нет". Мысли опять навели паранойю. Хотелось быстрее уйти отсюда, но это, казалось бы, невозможно — до конца кладбища порядком километра... Запахло ржавчиной и гниением. Гниением чего, м? Машин? Воздуха, может?        И не одна я учуяла отвратный запах; сзади усиленно зафыркала Яна, вдыхая "прекрасный аромат". Я усмехнулась, в ответ последовало: — Сколько там до конца еще? Нереальная вонь... — кто-то, кажется, начинал ныть. Впрочем, этот "кто-то" был известным нытиком, так что я совершенно спокойно ответила: — Ты знаешь, порядком километра. Я думала, тебя больше смутит тот факт, что запах гниения никак не может соответствовать автомобильному кладбищу. — Ну, почему сразу не может... — Яна, как всегда, начала доказывать мою неправоту; я не возражала. Я вообще не слушала. Все закончилось бы как всегда: очередными яростными спорами, ссорой... Нет, ссорились мы редко. А вот спорили, напротив, очень даже часто. Я полагала, таким образом мы визуально сокращаем свой путь — за время разговора порой не замечаешь, как уже оказываешься возле дома, а то и в самом доме. Да и вообще, мне было не понять, зачем привлекать к себе внимание в таком... Небезопасном месте.        Тут Яна остановилась, настолько резко, что остановила этим меня. Я прислушалась, чтобы понять, что заставило ее так живо прервать движение. И спустя несколько секунд отличила от тишины исходящие из нее звуки — будто кто-то сопел и пыхтел, продвигался сквозь "руины" из автомобилей... По коже побежали мурашки. Я кинула взгляд на Яну: та дрожала уже всем телом, сама побелела, пыталась что-то произнести, но ее речь превращалась в невнятные, нечленораздельные звуки, больше походящие на мычание, нежели чем на человеческие слова. Сопение тем временем усиливалось, и мы обе понимали, что что-то к нам приближалось... Или кто-то. Сознание начало мутить, ровно как тогда, при первом нападении. Да, первом; это уже явно перерастало во второе. Ноги, казалось, не слушались абсолютно; они подкашивались, дрожали.        Яна вдруг побежала. Ринулась со всей силы. Я лихорадочно закрутила головой, осматривая каждый миллиметр, находящийся рядом со мною. И заметила как шевелится металлолом... Будто из него что-то выбивается. Из стального гроба. Иного варианта не оставалось, и я последовала примеру подруги — тоже побежала, но не чувствуя опоры, и потому в скором времени начала ощущать — считанные секунды, и я упаду. Глаза словно не видели; я готова была мчаться куда угодно, лишь бы тот вечер не повторился снова.        Мы сменили бег на шаг только тогда, когда автомобильное кладбище начало подходить к концу. Огромные холмы из деталей машин постепенно уменьшались, воздух становился чище, дышать было легче, и голова наконец-таки перестала гудеть. Я попыталась расслабиться, перевела дыхание. Единственное, что мешало расслабиться окончательно — в очередной раз появившаяся ноющая боль в руке. Было похоже, что мой шов успешно разошелся, не смотря на то, что прошивали его весьма старательно. Нет; меня пугало не это.        Меня пугала Яна. Ее лицо, сменившее тогда оттенок на молочно-белый, так и не порозовело. Она больше не дрожала, но вела себя рассеяно; прежде, чем она начала отвечать на мои вопросы, я успела задать их порядком десяти раз. Последний оклик имени, и ответ уже казался эфемерным, как вдруг подруга развернулась ко мне своим мертвенно-бледным лицом, уставилась незрячими, покрасневшими — то ли от слез, то ли от пыли — глазами, и промолвила, почти не шевеля губами: — Нет. Ничего. Я просто себя неважно чувствую...