The Range

      Каждый канал твердил одно и то же: новая, неизвестная болезнь, успевшая заразить практически весь город, начала быстро распространяться по всей стране; находились даже зараженные заграницей. "Лекарства, до этого хоть как-то помогавшие сбить недуг, перестают помогать" - крутили всякую несуразность типа этой, но мне было по барабану. Я-то знала, где искать истоки заболевания. И понимала, что дорога становилась каждая секунда; болезнь на месте явно не стояла — она развивалась, и развивалась благополучно.        У людей, которые, казалось бы, выздоровели, происходил рецидив; было страшно даже выйти на улицу, — хотя, спешу заметить, там почти никто и не ходил уже, ибо слегли многие. Стало ясно — это мор, вот он, он наступил, величественный и ужасный, и от него теперь не деться. Надо бежать, но куда, надо хоть как-то попытаться раскрыть истину, но как?.. На второй вопрос ответ все же имелся: идти туда, где все началось. Но если я повторно отправлюсь туда, смогу ли я вернуться? Или даже так: смогу ли я дойти?        Я сидела за своим письменным столом, крутила в руках дрожащими пальцами бумажку, на которую записала все свои наблюдения по поводу мора. Листок был исписан полностью; я перечитывала его каждую минуту, и каждый раз находила для себя что-то новое. Определенно, что-то прояснилось... А что-то так и остается тайной, и, по ходу, останется еще надолго, — либо навсегда. Тусклый свет лампы периодически помигивал, чем меня неимоверно раздражал, и в конечном итоге я его вырубила, оставшись сидеть в темноте со своими раздумьями.        Так. Две недели прошло с того момента, как вирус задействовал. Пять дней назад на меня было совершено нападение, и четыре дня назад Яну, которая беспричинно вдруг захворала... "Стоп. Беспричинно. Захворала. Вирус коснулся и ее. Выходит так. При том, что она не совершала контакта с зараженными. Инфекция, выходит, передается воздушно-капельным путем уже не через самого человека, а через воздух... С нехилой такой мощью". Я вырвала еще один лист из тетради, включила антипатичный мне свет, и усердно застрочила.        Минуты через две мое очередное "сочинение" было дописано; я пересмотрела его в который раз, скомкала, отправила в мусорное ведро. Все мои доводы заканчивались на том, откуда взялась болезнь. Ни один вариант не подходил. Разумеется, можно было все свести на то, что ее кто-то "привез"; но не странно ли это — болел один лишь город, а распространение по стране началось совсем недавно?        "В любом случае, теперь я не остановлюсь точно. Иначе исход летален", — быстро вскочив с кресла, я опрометью ринулась в коридор, обулась и оделась, мигом вылетела из квартиры, заперев ее, и помчалась туда, где сейчас находилась Яна — главная городская больница, в отделение... Где лежали больные, зараженные известными человечеству болезнями. И это была единственная вещь, которая меня утешала.

***

       Медицинская сестра в регистратуре выглядела измученно, и даже похлеще некоторых из числа зараженных, коих удавалось узреть. Меня она заметила не сразу; моих вопросов будто бы не слышала, только помигивала время от времени уставшими, сонными глазами. Я, поняв, что нормального ответа и ответа вообще не добьюсь, отошла от стойки и неуверенно поплелась к лестнице, ведущей наверх, к покоям больных. Куда конкретно идти я, тем не менее, не знала.        По пути встречались врачи, но те куда-то так торопились, что расспросить их возможности не имелось. Все ходили в масках, что, в принципе, неудивительно — даже я прихватила с собой из дома одну, дабы самой не стать одной из... Жертв мора. Наконец мне удалось осведомиться у вроде бы никуда не торопящегося фельдшера, где можно хотя бы узнать номер палаты моей подруги. "Припоминаю фамилию... Кажется, другой корпус больницы", — фельдшер порылся в бумажках, которых нес с собой, и вскоре добавил: "Точно! Палата номер пятьдесят два".        Фраза "другой корпус" мне не понравилась сразу. И мои догадки были верны — прибыв туда, я убедилась в этом окончательно. Да, это было то место, куда клали больных без будущего — больных неизвестной болезнью. Здесь стояла нерушимая тишина; слышно было только, как идут стрелки на настенных часах. Здесь даже не имелось какой-либо мебели, растительности — вообще ничего, только коридор, пол которого устлан белой кафельной плиткой, вентиляционные люки над головой и черные двери по сторонам. Я смотрела на их номера и мысленно начала отсчитывать: сто один, сто, девяносто девять... Палат в корпусе действительно находилось много, и оттого коридор казался нескончаемым; как бы то ни было, этаж скоро начал подходить к концу. Его завершала большая, скрипучая деревянная дверь, ведущая на лестничный пролет и дальше — на второй этаж.        Окружение сильно давило на психику. Второй этаж оказался точно таким же, как и первый — коридор, двери, и более ничего — пустота. Тут, однако, все же проявились некоторые изменения — слышимость, например. Причем хорошая такая слышимость. Все, что происходило за стенами — стоны, крики, — все идеально прослушивалось. Даже самый тихий шепот отдавался повсюду; и он был самым страшным — разрезал больничный воздух, вводил в беспамятство и мгновенно из него выводил, напускал дрожь и самый исполинский ужас. Меж тем я почти добралась до палаты Яны — через две минуты уже была у пятьдесят второго номера. Чуть поколебавшись, я потянулась к дверной ручке и повернула ее, — и зачем-то еще постучала в дверь. Чертовы манеры.        И лучше бы я за порог не заходила. То, что я увидела в тот момент, осталось в моей памяти навсегда. Люди, живущие с ревматоидным артритом, ни за что бы не сравнились с человеком, под которым я подразумевала свою подругу. Она не лежала в постели, как обычно встречают больные навещающих их родственников или друзей; она сидела на ней... патологически. Было видно — позвонки сильно сдвинулись, межпозвоночные диски стерлись бессомненно, и чем больше я всматривалась в спину Яны, тем больше мне хотелось развернуться и уйти; убежать отсюда навсегда, из этого города, этой страны... Куда угодно, но избежать последствий. Так или иначе, но последствия были неизбежны для каждого. Я ведь тоже успела пострадать: рука ныла до сих пор. И все же с этим мне было не сравниться...        Она не шевелилась. Я тоже сохраняла бездействие, но только потому, что боялась. Да, страх — он проявился, казалось бы, почивший вовеки, он вновь пробудился и теперь овладел мною полностью. Руки, опять начавшие дрожать, невольно потянулись к заветной дверной ручке; я схватилась за нее, крепко-крепко, и не отпускала, пока Яна не повернулась ко мне лицом. Она взглянула на меня и, будто бы осознав, что внушает лишь неприязнь и опасение, отвернулась и уже не смотрела.        Это не могло продолжаться вечно. Кто-то должен был нарушить тишину, и я сделала это первой: — Меньше недели... Такие результаты. Ты... Как давно ты стала такой? - я осознавала, что моя речь звучит нелепо и обидно; что Яне скорее хотелось бы услышать по крайней мере соболезнования, но других вопросов и фраз в голову не приходило вообще — безотрадность будто бы вселилась в мои слова, не собираясь покидать их.        Подруга вдруг встрепенулась, промямлила тихим голосом: — Постепенно... Я не следила за временем, — и, уже чуть бодрее, добавила: — я думала, ты не придешь.        Все то, что не относилось к ответам на вопросы, я воспринимала второстепенно. Говорить становилось все тяжелее и тяжелее, как Яне, так и мне; за такой короткий срок болезнь перетекла в хроническую форму... Я видела эту непосредственность; и, конечно, ее было не оспорить — однажды искривившийся настолько позвоночник уже никогда не приобретет точную прежнюю форму.        Яна резко высказалась: — Наверное, это мой последний "приют". Никто не знает, чем меня лечить и чем лечить всех больных этого корпуса; мое же состояние с каждым днем становится все хуже и хуже, — тут она пала на перину, но свою речь продолжила: — я уже не в состоянии сидеть больше, чем несколько минут — что-то будто начинает давить на легкие, и наступает удушье. Ни разу не видела свой нынешний вид; но мне хватает и ощущений, чтобы все понять. Дина, — ее голос вдруг дрогнул, — я действительно доживаю свои последние дни. Кто мог знать, чем все закончится... Но что мы могли сделать? Отсюда нет выхода. И мы все обречены... Пока есть возможность — беги, уезжай отсюда, куда угодно, лишь бы... — я видела — Яна впадает в бред. Эти дни действительно были последними для нее.        Мне было нечего сказать. В чем-то она была права; но у меня также не имелось выхода, я не могла никуда уехать, потому как ехать было некуда. И моя судьба, в принципе, была ясна; но я не тот человек, чтобы сразу же впасть в уныние — я живу с надеждой на будущее и не вижу безвыходных положений. Никогда.        Взглянув последний раз на разговаривающую саму с собой Яну, бывшую некогда мне столь близким другом, я выдохнула воздух и тихо, незаметно прошептала последнее, фатальное для нее слово: "Прощай".