Вина

Паша успел накормить кота, приготовить ужин и принять душ, когда в замке повернулся ключ и в квартиру деревянной походкой зашёл Юра. Пашка замер на месте, жадно вглядываясь в выражение его лица. Пономаренко закрыл дверь и прислонился к стене в прихожей. Свет из комнаты рассеивал сумрак, и Паша видел, что глаза у Юры закрыты, а самого его сотрясает крупная дрожь. Паше мучительно захотелось броситься к Юрке, обнять, заслонить собой от всех навалившихся бед, но, проявляя чудеса выдержки, он просто ждал, окидывая Юру внимательным взглядом. От Пашки не ускользнула ни одна деталь в облике любимого опера. Бледное до синевы лицо, тени под глазами, сцепленные намертво зубы. Заметно пахло алкоголем. Опустив глаза, Ткачёв посмотрел на Юркины кроссовки. Комки грязи, налипшие на подошву, говорили о том, что Пономаренко в мороз где-то нашёл сырую землю. Где был? Что делал весь этот холодный зимний день? Ответа не было. Внезапно Юра покачнулся и с глухим стоном со всей силы саданул кулаком по стене, разбивая костяшки в кровь. Этого Пашка выдержать уже не мог. Подойдя к Пономаренко, молча взял его за руку, провёл в комнату и усадил на кровать. Как был, в грязных кроссовках и намокшей куртке. Нащупав выключатель и погасив свет в комнате, Паша просто сел рядом, прижавшись к Юре плечом. Так они и замерли молча, в темноте, освещаемые только бледным светом луны, тускло блестевшей за незашторенным окном. Юра сидел, широко расставив ноги, упираясь предплечьями в колени, опустив голову на скрещённые в запястьях руки. Кровь с разбитых костяшек капала редкими каплями на ковёр. Паша повторял Юркину позу, подпирая друга плечом и искоса наблюдая за ним. Он ждал. Чего? Он и сам не мог ответить. Просто ждал. И дождался. Глубоко вздохнув, как перед прыжком в воду, Юра глухо заговорил: - Сегодня два года как погиб Петя Матюшин. Опер из нашего отдела. Застрелился… Я ВИНОВАТ В ЕГО СМЕРТИ… Шок – это по-нашему! Что можно сказать в ответ на подобное признание? Паша ожидал услышать всё что угодно, но такое... Дико хотелось заорать: «Нет!», - но он продолжал молчать, только непроизвольно дёрнулся всем телом, словно отрицая услышанное. Поверить в то, что Юра мог быть виноват в смерти товарища? Юра?! Дичь какая-то! Бред! А Пономаренко, словно не замечая ничего вокруг, неживым металлическим голосом продолжал: - Петька недолго у нас работал. Парень как парень, нелюдимый только. Ни с кем близко не сходился, разговаривал мало. Сам по себе… Спустя некоторое время мы начали замечать, что с ним происходит что-то странное. В разговоре зависает на полфразы, сидит, подолгу уставившись в одну точку. Ну и заподозрили неладное. Петя тогда по сбытчикам работал. Когда постоянно копаешься в этом дерьме, очень трудно удержаться, чтоб не окунуться с головой. Вот мы и забеспокоились. А Матюшин всё больше замыкался в себе, отдалялся. Поведение, опять же. Рукава не закатывает, зрачки расширены. Тут ещё и наркота стала понемногу из вещдоков пропадать. Мы с парнями между собой перетёрли и сделали вывод – герыч. Надо было что-то предпринимать, нам же работать вместе. Вот я и не придумал ничего лучше, как настучать Стасу. Дебил! Больно резануло слух, - «настучать». Не «рассказать», не «поделиться», не «доложить». «Настучать». Юра не жалел себя, давая оценку своему поступку. Весь Пономаренко в этом – честен, прямолинеен, безжалостен. Прежде всего, к самому себе. - Карпов его уволил. А вскоре поступил вызов, самострел. Петька вышиб себе мозги. Стас сам рванул на адрес и там столкнулся с бывшей Петиной женой. Она и рассказала, что у Матюшина была тяжёлая травма головы и, как следствие, эпилепсия. Петька подкупил медиков, чтобы его не комиссовали. Сидел на сильных препаратах от головной боли. Юра снова замолчал, погружённый в тяжёлые воспоминания, а Паша затаил дыхание, подавленный горьким трагичным рассказом. - Стас тогда меня чуть не убил. Неделю в больничке провалялся. Лучше бы убил!.. Никогда себе не прощу!... Никогда! Паша резко поднялся и вышел. В ванной долго стоял, опустив голову под холодную воду, пытаясь прийти в себя. Откровения Юры потрясли Ткачёва. Как можно жить с таким грузом на душе и не рехнуться, Паша даже представить себе боялся. Безысходная тоска заполняла сердце, причиняя почти физическую боль. В отражении зеркала увидел страх в глазах. Не за себя. За того, кто сейчас понурившись сидел в темноте. Тряхнул головой, отгоняя наваждение. Всё! Хватит! Несколько раз глубоко вздохнув, взял необходимое из аптечки и решительно шагнул в комнату.