Fortunae Filius

Недопредисловие по дороге в недоподвал.

Предупреждение: идиотизм зачастую из добрых побуждений, но чаще неоправдан и почти всегда, всегда заразен. 

      В конце спуска к неоновому имени «Аль Капоне» над нержавеющей дверью, таившей что-то дорогое Гарри Стайлсу, моим решением был подрыв мирового порядка и заключался он в самом сложном. Каждые «это», «этот», «эта», «эти» — названия неимущие должны были заиметь имена собственные, уникальные, доселе никому не принадлежащие. О, что за дивный мир бы это был, имей всякое необъятное значение своё вместительное слово и говори мы именно то, что имеем ввиду. Никаких тебе туманных «понимай как хочешь», «додумай сам», ветреных подтекстов, размытых недомолвок, подводных намёков. Всегда конкретное употребление слова по прямому курсу изначального его назначения. Порой, когда кузины берут на абордаж стену непоколебимого терпения, сестра штурмует отсутствующее везение, отец саботирует безотказное потакание, в Астрид Вухельм назревает бунт, где любовь сродни ненависти, а ненависть — любви. Но вот, что странно: каждый младший ребёнок в семье хоть раз испытывал данную противоречивость на своей шкуре, когда название ей по сей день знают лишь немцы. «Hassliebe» — чувство на грани меж ненавистью и любовью. В остальном мире распространяется словесный паралич, принуждающий говорить о разном одними и теми же благочестивыми обращениями английской речи. Как, к примеру, благодарят одинаковым созвучием за оказанные услугу, разной степени помощь, заботу, внимание по единственному трафарету уже и не счесть сколько столетий. Поразительная экономия времени, воздуха и людских ресурсов, едва ли не культурная революция — за все заслуги человечества величать одним словосочетанием, двумя словами, тремя слогами. Будь на йоту, упаси заикавшегося Георга VI, на букву больше в «Thank you» и минздрав затрубил бы во все радиостанции: люди охрипшие от благодарности, пользуйтесь услугами Siri или записанным восторгом навигационной системы седана на каждого приспешника Манделы и Далай-ламы.        Самодостоинство откинулось у чёрного входа в Editional Hotel на глазах воспеваемого кумира и возлюбленного, не говоря уж о том, что вместе эти двое представляют интересы одного и того же парня, а посему не тратьте милосердного понимания понапрасну. Считайте городской сумасшедшей с картонкой «Апокалипсис сегодня» у крутящихся дверей небоскреба, ведь мне чудится, что уже завтра разменная монета «Thank you» превратится в единственную словесную валюту на каждый вид спасения. Урезая всю благодарность спасенного от погибели, найденного в неизвестности и ненавистного всему миру, но кем-то любимого, до одного несъедобного слова:       » — Спасибо! Даже не представляю, как благодарить за Ваше доброе сердце, — скажет тот, кому теперь ваш «добрый орган кровообращения» не впрок, но кому не чужда память о былом, некогда симметричном алгоритме совместных ударов.       — Ну что Вы, «спасибо» будет достаточно, — ответит навечно увечный и, бывает, даже не слукавив.       — Я всё же настаиваю, мне так неудобно!       — Зато мне совсем несложно было, поэтому не стоит.       — Что ж, тогда я отблагодарю Вас при случае! — Молвит тот, чьё сердце отбивает чечетку теперь не на вашем параде. И, бывает, даже не слукавит.»       Представим, что последний окажется не только красноречивым на условности, но и порядочным на дела. Допустим возможность того, что благодарный в кои-то веки вернёт должок, тогда в свою очередь назреет, хоть и весьма меркантильный, всё же вполне логичный вопрос: а кто, собственно, по итогу будет богаче? Благодаривший или отблагодарённый?       Нет-нет, не всегда отблагодаренные, отдавшие сердце безответно, беднее благодарных владельцев их пульса. Достаточно представить то, как если бы Вавилонскую башню строили лишь отдавшие своё «доброе сердце» на поруку тех благодарных, но всё же занятых получателей. Будь у каждого отблагодаренного в словарном запасе всего по одному английскому прощальному «Thank you very much» от бывших партнеров и жители бесконечной конструкции, не прибегая к другим словам, всё равно освоили бы лифты в конце девятнадцатого века, десятилетием позже того же века брошенные вавилонцы, на пропитании всё той же фразы, взобрались бы на самый верх по эскалатору. Сами Боги не смогли бы воспрепятствовать стремительному росту, посеянному одной ходовой благодарностью мира. Если бы не заплутавший представитель другой культуры, самой закрытой из ныне живущих, не донеси однажды ветер рокочущего шелеста вишни с земли того отъявленного молчуна. Не долети на первый этаж башни его краткое «Arigato» — сдержанный отзвук страны меньшей по площади, чем Швеция. Слово по сей день не имеющее ничего общего со «Спасибо» большей части населения всего земного шара:        » — Вы поставили меня в неловкое положение своим участием, — благодарил японец по-своему, молвив всего-то одно «Arigato», то бишь «спасибо», кое не несло в себе и грамма благодарности.»       Мир обрек себя на «спасибо», кое-просил и кое-заслуживал. Сжатое «Arigato» имело насыщенное, но терпкое содержание рисового вина восточной выдержки. Такое «благодарю» никого не чтило за одолжения, сиё «спасибо» обязывало его, как благодарившего и японец с сожалением признавал, что остался вам за вашу помощь должен, чему во всех представленных случаях спасения разглагольствовать о признательности категорически отказывался. В стране восходящего солнца требовалось быть тихим в условностях и громким в делах. Но вопрос остался равнозначным, как для Британии, так и для Японии: кто по сути богаче? Благодаривший или отблагодарённый?       Мне хотелось верить, что если самая тихая земля Востока иногда выказывает своё ни на чьё не похожее «благодарствую», способное менять достаток привязанного влюбленного и вольного разлюбившего, то бишь менять местами должника со спасителем, то уж на какой-нибудь чуть более многословной площади найдутся по-иному произнесенные «держаться за руки», подразумевающие «безмолвную спайку». Или «спаянный узел», что мял пальцы в пластилин из кармана протертой куртки кудрявого парня, по которому сохните чуть больше, чем дней в году. В противном же случае, вместо индивидуальных подходов, всех нас где-нибудь ждёт своя компроментирующая запись с хриплым, растянутым слогом певца, вторящего с придыханием «Астрид Вухельм» против редкой, невиновной австрийской тёзки в суде. Возможно, кто-нибудь другой где-нибудь ещё с таким же именем рискнул и подал бы на аппеляцию, ну, а я? А что я? Молила бы о койке снизу в назначенной камере. Потому что среди господ присяжных единственными, кто бы встал на защиту недальновидности неудачницы, стали бы эпохальные глаза окулиста Эклберга, в своё время не предостерегшие Великого Гэтсби о несправедливости сего мира, в данном случае конкретно следующую субъективщину: чей-то «Гарри Стайлс» не мог быть тем Гарри, каким его видела Астрид Вухельм. И, Фицджеральдовского глазника ради, не могло любимое место Гарри Стайлса зваться «подвалом».        Хотя бы потому, что именно то место, куда Гарри Стайлс вёл меня за руку в кармане своей куртки, наверняка, именно сей беспросветный «недоподвал» ослепил не одного прозорливого, заставляя доверчиво следовать на прищур нефритовых глаз человека, названного первым именем в псевдониме Г. Гудини. О, ещё всё потому, что лингвисты Британии — приколисты, подсобившие всемирное «пасиб», вряд ли, когда-нибудь найдут единое название тому, что за считаные секунды отворится перед любопытным носом Астрид Вухельм. Что уж там, саму обладательницу вездесущего шнобеля вряд ли здесь когда-нибудь отыщут. Подвал с вывеской «Аль Капоне», казалось, вполне мог сойти за излюбленное место не только всемирно известного исполнителя, но и утерянного предка самого таинственного иллюзиониста в истории. Как же ещё погрешность зрения пояснит вход исчезавший под тускло-зеленой надписью «Кредит-банка» на первой ступеньке и призывно пылающий под неоновой «Аль Капоне» с последней ступени спуска. Переливы металлической двери выходили до того вязкими, что за плавленным фасадом угадывалась, по меньшей мере, преисподняя с её нескончаемым запасом шипящих от кипения угольков:       — Лот уходит счастливчику в бейсболке Кельтского Клыка!        Не поймите меня превратно, но далекая от звания «входная» дверь только что взболтнула лишнего. Причем слажено. Говорящая жестянка, отличавшаяся от всего именуемого парадным входом и черным выходом, похоже, выплюнула пронесшуюся мимо нас женщину и спустя около трети минуты после её ухода, словно выждав момент подходящий — ровно тогда, когда посетители спустятся к порогу, послала оброненное сбежавшей незнакомкой эхо в наши физиономии. Тревожное чувство закралось на задворках сознания и зарывшись в карман кожаной куртки парня грёз, притупилось крепким сжатием пальцев и фирменной ямочкой на порозовевшей от уличной прохлады щеке.       Где-то тут, вот на этом этапе не начатых отношений, вместе с уже отчалившим за буйки рассудком, из-за горизонта от меня запоздало отплевывалась волнующая мысль о том, что счастливчик, посетивший любимое место кудрявого парня с чернильным сердцем над изгибом локтя, не мог уйти, предварительно не заплатив хоть отголоском, хоть лоскутком, хоть куском себя. А с небезизвестными неудачами и безотчетной влюбленностью после спуска в подвал я вполне могла сойти за разовый сюжет Discovery Investigation — стать центром позднего выпуска хантеров с зелеными фильтрами ночного видения в особняках безжалостных убийств, расчлененки целых кланов и гостиничных номерах 1400-ста с чем-то, где отрывался парапсихолог Стивена Кинга. И всё же, при всем почтении, я знала, кто меня поджидал, как у порога, так и за металлической дверью сего заведения. То была самая естественная из всех аномалий, не претендующая на животрепещущий рассказ мастера ужасов.       Матушка-природа, то есть — «при рождении — беру своё с процентами в рассрочку, на экзаменах — в кредит не дам, на свиданиях — плати налоги», как бы всеми языками мира, не исключая японский, имела следующее приблизительное толкование: ракушке слишком долго омывавшейся приливом всеобъемлющего океана положено рано иль поздно раскрошиться в песок. Только вообразите каковы же тогда шансы Астрид Вухельм не рассыпаться в любимом месте Гарри Стайлса на пятку, ухо, горло, нос. Увы, даже с последними тремя я просчиталась — набалдашник отвалился раньше, чем его можно было бы распродавать на отдельные запчасти. Следующие же вещи, на кои Астрид Вухельм будет распыляться весь дальнейший вечер — ярчайшее доказательство бедности отблагодаренных увечных Вавилона, недальновидно отдавших своё сердце на поруку кем-то занятых богатейших благодаривших.

So I put a bullet where I shoulda put a helmet Так что я пустил пулю туда, куда должен был надеть шлем. (Bleachers — I Wanna Get Better)

Глава 10 с загадкой: что за место, где призраки вдоволь угощают, а живых по-прежнему терзает голод?

Предупреждение: большая глотка маленького человека.

I am the color of boom Я — раскат взрыва, That's never arriving который никогда не прогремит. I'm a come on too strong Я — черезчур громкое «давай». I'm a first class let down Я — первое разочарование юности. I'm a shut up sit down Я — «замолчи и сядь». I'm a day late two face Я — день, начатый слишком поздно. I'm a cold night's intake Я — затянувшееся «на один вечер». I'm a lone red rover Я — салки в одиночку. I'm a burn out quick pace Я — переутомление от быстрого шага. I'm a rollin' freight train Я — грузовой поезд на полном ходу. I'm a wreck what I love most Я — уничтожай то, что любишь больше всего. And you are the pay raise А ты — награда, которую долго ждали, Always a touch out of view Всегда мазок кисти, едва различимый. And you are the pay raise И ты — оперная партитура, Always a touch out of view Всегда кстати и впопад. How did it come to this? Так как же одно пришло к другому? (Imagine Dragons — Polaroid)

      Гарри Стайлс всегда оставался верен себе и еще на верхней ступеньке спуска к сомнительному прибежищу чудящейся мне армии красноглазых киборгов, плавящих металическую дверь подвала с обратной стороны, он чувствовал себя дома, методично пересчитав костяшки моих подрагивающих пальцев в нагретом кармане своей куртки. До той поры, пока солист бойз-бэнда с засушенным мотыльком у вековечно-пылающего сердца почувствует себя хозяином не только всего того, что подвал с названием «Аль Капоне» железно оберегает, но и всего того, что Астрид Вухельм хранить слишком поздно, оставался порожек. Как раз около сего бруса покатые плечи коллекционера пылких вздохов и въевшихся чернил заметно ссутулились. Впрочем, распрями Гарри их и тут же повалил бы косившуюся вывеску учреждения.       — Только не сейчас! Fuck… — За ссутуленной позой Гарри последовала череда едва различимой шипящей брани, когда он счёл ненужным посвящать меня в то, что прокрученные им цифры колёсика на железной двери так и не смогли отворить её.       Поздновато для сокрытия криминальной стороны общего дела. Разве неделями ранее у входа в Editional Hotel, до того, как задать первый вопрос о благоразумии смешливой девушки, не должен ли он был знать лучше остальных, что я улавливаю частоту движений до того, как их воспроизводят его скульптурные пальцы с аномальным перстнем меж ними? Будь-то в спальном районе моих родителей или в тёмном закоулке мегаполиса, им не суждено было еще разок дотянуться до замка входной двери раньше, чем назрело горе без капли разума в горле одной до вздорного откровенно воздыхавшей по нему фанатки.       — Спрашиваю только из любопытства, — совершенно по-дурацки хихикнув, вопрошаю я, пока любопытство опережает благоразумие, скороговоркой выстреливая: — какова вероятность того, что, возможно, быть может, я сейчас нарушаю закон, не имея понятия какой?       Татуированная кисть остановилась в сантиметрах от замочного устройства, перестав его выламывать. Вполне, быть может, причина — мой голос, взлетевший на октавы три выше, верно принадлежащий подростку у комнаты страха, чье горло сжали трусость, нетерпение и пристальные очи первой любви. Я не смела посмотреть выше поблескивающих колец его пальцев, оттого что и первое и второе были следствием последнего. Глазами я уже принялась начищать трещавшие по швам замшевые ботинки, ведь их владелец, по меньшей мере, стал догадываться о том последнем, всецело переключив на мою персону своё всеобъемлющее, пронимавшее до щекотки строй позвонков, внимание. Судя по горящим следам нефритового взора в районе сбитого дыхания за натянувшейся тканью случайно надетого маминого пальто, спохватилась я прямо-таки с «рысьей» прытью.       В сущности, что мы имеем: с, только предположительно, угнанным или же не зарегистрированным кэбом Гарри и моим незаконно-купленным на еBay электрошокером в рюкзаке-страховке на плече упомянутого, кстати говоря, и не подозревавшего о всём опасном для жизни в содержимом той ноши. Накинем взлом двери в его любимое место и вдвоём вполне себе потянем на условное.       Я представляла, как отец семейства Вухельм, к его невиданному отцовскому одобрению, самолично заберет меня раньше установленного для кудрявого парня комендантского часа. Сущий пустяк, маленькое уточнение о смене локации свидания: прямиком из обезьянника. Я едва не хихикнула вновь.       — Выходит, — предполагал Гарри, ниже прежнего склонившись над «сейфовым» замком, прервав заинтригованное высматривание подвоха или еще чего во мне. Рассчитывал ли он на то, что механизм сдастся напору его взгляда иль что скроет пляшущих бесенят зелёных глаз от меня. — Не самое приличное, но единственное алиби Астрид Вухельм на вечер, — его голос лился спокойствием, повествовал столь обстоятельно, словно речь зашла о случайной новости из вечернего выпуска. - Я.       Вариться мне в котле «Адской кухни» по расписанию вслед за вечерним выпуском всех тех случайных новостей, если что-то в подборе слов иль в кармане Гарри Стайлса было случайным иль спонтанным, когда подушечки музыкальных пальцев в знающем порядке очертили предполагаемую линию жизни взмокшей ладошки, а нефриты продолжали разбирать дверной замок на шурупы, будто вовсе не сказанное им превратит меня в дрянной фонометр.       Одна его рука граничила напротив стертых цифр железной двери, когда в кармане мужской куртки другая сжигала второй кожный покров моей ладони. Только начала списывать всё на синестезию и прочие расстройства восприятия при взоре на до нелепости не соответствующую порядочность его облика, по меньшей мере, званного гостя приёма в Даунтонском Аббатстве и всё так, если бы не алый уголок обветренного рта Гарри Стайлса, взмывший вверх, слив устроенный им светский выгул королевского Дэша, возможно, против его воли, но по зову натуры сыновей Фортуны, подтрунивающих над дочерьми неудачи.       — Весьма сомнительное в надёжности, учитывая шпионское прошлое. — Покачала головой я, вызвав его хриплый смешок.       Гарри и не ждал возражений безнадёги, лепетавшей лишь песнопениями и вздорным хихиканьем в его присутствии. Он накрыл совершенно неразличимые цифры металла, прокрутив первую комбинацию меньшего колёсика. Дождавшись определенного щелчка, выразительно заедавшего, прирождённый аккомпаниатор истощенного пульса игнорировал наличие стертых цифр, склонившись к сомнительной двери профилем, будто, в данной кодовой комбинации мог полагаться лишь на музыкальный слух. Предполагалось, он действительно поглощен устройством, на долю секунды высунув кончик языка и смочив уголок обветренного рта. Выждав клац звонче предыдущих, с характерной для него одного интонацией растянутого слога, Гарри Стайлс принялся окрашивать цвет моих щек, не оборачиваясь, это был новый уровень.       — С другой стороны, — после того, как последняя на замочном механизме не стёртая временем цифра «6» указала на брус порога, точёное мужское лицо и пронзительные нефриты обратились ко мне, с самым что ни на есть явным принуждением к ответственности за следующую спущенную им гильотину. — Угроза невинности Астрид Вухельм — тоже я.       «Невинность» была синонимом «невиновности» в словаре, не так ли? И еще кое-чего компроментирующего. Долбанные лингвисты, я уже говорила, как сильно ненавижу их?       Представьте себе выдающегося персонажа, чьи реплики что-то из разряда открытого люка, перемещающегося по тротуару хаотичным маршрутом «Карты Мародёров». Ступай поперек иль по краю, рано иль поздно сиганешь в подземелья тролля. Джоан, чтоб её на метле укатали, во всех своих волшебных произведениях писала совершенно не о том Гарри, потому что вне «переносного шкафа с Боггартом», что малодушным народом именуемым лингвистами был прозван «карманом мужской куртки», вне лондонской жизни на узенькой улице Риджет, шум столичного транспорта стал свистом в ушах, смахивающим на пробоину в окне подбитого самолета. Мыш­цы приш­ли в дви­жение быс­трее, чем в ра­боту вклю­чил­ся мозг и от того, насколько мне позволяла непроизвольность реакций отъявленных паникёров на неожиданные выстрелы, я реагировала больно уж ожидаемо — зардевшись и смущенно намылившись правее от наступающего слева.       Гарри, без напускного понимания сумбурных придыханий розовеющей форели, зашелся в, увлекавшем её на скалы, мелодичном и до согнутых пальцев искушавшем смехе, когда выкинутая на сушу рыбёшка, понадеялась, научиться заново функционировать.       — Астрид-Астрид, — с трудом поборов веселье, прицыкнул парень перед тем, как потянуть пластилиновую руку в кармане мужской куртки и вплотную, не оставив и крошечного просвета, подтянуть безвольное тело к твёрдому мужскому торсу. Гарри без особого труда притянул меня ближе, чем когда-либо. Как раз туда, где начиналось неприличное, но единственное алиби Астрид Вухельм на сей вечер. — Боюсь, мне не хватит сил и воображения утолить размах твоей удивительной фантазии.       — У меня довольно скромное воображение. - Заикнулась было я.       — Да ты врешь без "хих", Вухельм, я тебя испорчу.       Мне категорически противопоказано быть до такой степени счастливой, напуганной и смущенной одновременно. Когда я судорожно набрала воздух в лёгкие, тело накрыла очередная микродрожь, идентичная с дерганьем во время акупунктурной терапии и Гарри, что казалось невозможным, улыбнулся даже притягательней, безошибочно, догадываясь: его я тоже принимала за плод своей «удивительной фантазии».       С последним недоброжелательно рыкнувшим на нас щелчком Гарри толкнул железную громадину плечом, уверено потянув за собой Астрид Вухельм, не отрывая мглистых нефритовых глаз, что вот-вот должны были занять место пятой стихии в естествознании.

Blessed be the boys time can't capture Благословенны парни, над которыми не властно время, On film or between the sheets Иль на плёнке или же во сне. (Fall Out Boys — The Kids Aren't Alright)

      На пороге «Аль Капоне» мне показалось, что запустив свежий кислород в приоткрывшуюся жестянку, мы ненароком выпустили на волю парочку бренных душ, испустивших за сейфовой дверью псевдо-подвала свой последний вздох. Вероятно, мафия обстреляла «Кредит-банк» этажом выше, принудив уйму ячеек, набитых чужим добром, разом нырнуть под свои дорогие полы прямиком в любимое место негласного предка Гудини.       Только это предположение оправдает наличие несметных сундуков и полное отсутствие стен в подвале, названном именем гангстера. Например, пропавшую стенку справа могли обивать бархатом Людовика от четвертого до пятнадцатого, после чего обклеивать плакатами битлов, до того трамбовать больничной плиткой из Никерборкера, в это же время заграждать песочными мешками от немецких бомбардировщиков Второй мировой, а изначально вбивать рисунки в пещерном камне — столь древним выглядел подвал. Вернее то, что от древности осталось, поскольку обои иль письмена былых веков потонули с концами: тысячи и тысячи свертков, конвертов, коробок, бочек, сундуков, чемоданов, сумок и рюкзаков поглотили стены, подобно высококачественной голограмме.       За деревянным брусом, величаво служившим порогом точь-в-точь миниатюрной «выручай-комнаты» Хогвартса, тосковало бессмертие с портрета Дориана Грея и грозился найтись философский камень Николаса Фламеля, ведь все старое здесь продавалось как новое ни седея ни на волосок.       Сей приватный, подпольный ярмарок утраченного времени, как и девиц с устарелыми взглядами на мир, кто-то да создал для Гарри Стайлса, имевшего пунктик на счёт старения и почти поэтичную страсть ко всему старомодному. О датировании не кричали, а настаивали римские цифры с забитых дюжиной гвоздей табличек каждой навалившейся груды самых невообразимых сумок. Начиная с секции не запылившегося тринадцатого века, сундуки скапливались так глубоко, что взор не мог упереться в конец восемнадцатого, а предположения угнаться за завершающим баснословный аукцион сумок веком. Был ли это сегодняшний двадцать первый? Или на одной такой табличке не успел запылиться двадцать пятый век?       Мог ли недоподвал быть своеобразным пограничным пунктом, некой машиной времени, где ещё не изготовленный предмет этого века всего лишь налог на каприз коллекционера следующего века?       Самые крупные коробки, чемоданы и бочки, выпиравшие у подножия своих секций кое-где и кое-как служили столами посетителей, чьи лица оставались «штрих-кодом», известным лишь здешнему кассиру. Лик посетивших подвал «Аль Капоне» съеден бирками, наклейками, талонами и билетами, свисающими на тонких шнурках радужной занавеской с острых рыбацких крючков потолка вокруг их столиков-сундуков и лишь гул бескрайнего помещения выдавал своих пленников.       Однако, непрозрачная ширма в стоптанный пол, не дававшая шанса разглядеть сидевших, увы, так же не давала его на то, что сидевшие не распознали Гарри Стайлса.       Керосиновые лампы на крючках, какими, небось, вылавливали акул или китов, свисали в кризисных метрах от макулатурных занавесок, прятавших гостей. Трепыхающиеся огоньки за мутным стеклом неспособны были целиком осветить багаж хоть одного «вагона» представленных эпох под табличками с римскими цифрами того или иного века, произведшего на свет сумку иль чемодан в секции стенки. Зато стародавние светильники казались вполне пригодными для того, чтобы омрачить, и без того, мрачное помещение и, безусловно, однажды сжечь весь подземный тряпично-бумажный "поезд" дотла. Сложно даже вообразить, сколько требовалось горючего на блеклый свет бесконечного, ни во что не упиравшегося подвала. Может, в конце стена была зеркальной уловкой, удлиняя зал?       Стоит отметить, что благодаря средневековым лампам невозможно было упустить из виду единственный электрический прибор единственной не порабощенной чемоданами стены в псевдо-подвале. Данные блага цивилизации не оставили сомнений в том где, что и кто был главной достопримечательностью заведения. Каждый спрятанный ширмой стола безликий посетитель, как из-за талонов своей кабинки в самом сердце разрухи, так и с самой дальней секции чемоданов за мишурой билетов, мог равнозначно лицезреть оснащенный искусственным светом бар, имевший еще одно спорное предназначение, помимо изначального.       — Кто даст больше? — Застрявшее в двери эхо выплюнутой на улицу женщины нашлось на барной стойке.       Скользящий резиновой подошвой по поверхности лакированной барной стойки отголосок женского голоса оказался приземистым азиатом, звеневшим диковинными «орденами». Ни раз сверху пришитыми, снизу зашитыми пуговицами ничего не слышавших о существовании друг-друга различными кутюрье и тремя складками виртуозно игравшей гармошки в исчезавшем подбородке. Бегающие глазки сужались в пиксели не по наследству восточной нации и не лишним весом, жмущим на веки. Те глаза были столь филигранной хитростью генетики, что она казалась почти прозрачной. Пухлые пальцы подрагивали, словно он вот-вот сорвется и разорвет заведомо-проданный завязанный в свертке предмет, ранее провозглашенный сейфовой дверью на входе, как «лот счастливчика в бейсболке Кельтского Клыка».       Я не забегу вперед, если предположу, что в этом месте встречали по одежке. Более того, сдаётся мне, провожать в таких заведениях предпочтительней было тоже по ней. Шелковый халат крупье китайского квартала из картежного прошлого братца моей мамы, перламутровые четки невладу с какой-либо одеждой в целом и уникальной асимметричностью с пуговицами всевозможных брэндов-миллионников, не могли разубедить книжного червя в том, что советник и одновременно шут короля из прочитанных мною беллетристических романов мог выглядеть как-то иначе. Несмотря на изодранный лак пьедестала, с какого вещал местный шут азиатского происхождения, престол монарха блестел натертым хрусталем бокалов чуточку ниже и немного поодаль, отображая множество миниатюр Его Высочества в стекле прозрачной посуды, что в свою очередь множественной иллюзией отражались в зеркальной стене. Той единственной не заваленной чемоданами стене всего подвала. Готова спорить на что угодно, Его Величество, генезис голубых кровей, «кассир со стажем», не удостаивая взглядом, пробивал лица «штрих-кодов» за мишурой талонов и билетов на рыбацких крючках провисшего потолка. Он восседал на лучшем зрительском месте, прямо за сценой-прилавком азиата, посему выступавший на барной стойке, даже в китайских шелках, был неровней гордым передвижениям бармена с серебристой бородой и генами северян позади. Предположительный монарх наливал пинту пива так, как будто вдоль его лакированной стойки щегольски не вышагивал торгаш и купец самодостоинств. Впрочем, не стоило снимать со счетов торгаша. Скрипевший подошвой по прочесанной стойке перед скандинавским правителем, словно стратег королевского войска или биометрия с необходимыми данными на разыскиваемого преступника, засёк угрозу монаршей крепости. То бишь меня — Астрид Вухельм, выглядывающую из-за широкого плеча высоченного Гарри Стайлса, вновь разбиравшегося с замочной скважиной вскрытой жестянки, на сей раз пытаясь расправиться с ржавым рычагом, который закупорит дверь, не оставив шанса на отступление. У меня неожиданно повысился недурно закалявший уровень тревожности.       Подозрительно сузившись и без того узкие глаза азиата переключились с самой посредственности на её спутника. В услужливой мимике незнакомца лёгкая щепотка интереса к потенциальному карману перерос в назначенный прайс за следующий куш. Глаза-щели преобразовались в форму монеты стерлингов за какой-то миг. Просто восхитительно. Здесь Гарри узнавали со спины в головном уборе водителя кэба и, по всей вероятности, о нем знала прирученная к телевидению часть населения Новой Гвинеи. И не то, что бы меня это останавливало.       Мне еще никогда так не хотелось натянуть на голову кумира скафандр, не считаясь с тем, что сам Гарри Стайлс был убежден — его узнают и в нем.       Клянусь, я не расистка. Узкоглазый, но определенно широколобый мужчина без парных пуговиц поспешно склонился за стойку, за черту рабочих отношений, но в пределах почтительного расстояния от ушей бармена со скандинавской родословной. Тот, в свою очередь, выслушивая торгаша, дважды кивнул, не отрываясь от дела, протирая одну и ту же рюмку, словно та непрерывно наполнялась изнутри. Отчеканенная осанка в накрахмаленной рубашке от чего-то показалась мне самой непринужденной позой хозяина выручай комнаты, подобно ослабленной, но до рези тончайшей струне античной арфы. Отвести взгляд от зеркально-хрустальной уловки северного Китая или, если угодно, китайского Севера, мне удалось, когда парень грёз наконец опустил рычаг с внутренней стороны двери с сейфовым замком. Сквозняк выручай-комнаты, обогнув долговязую фигуру Гарри Стайлса, поднял все висевшие с потолка к протоптанной брусчатке пола бирки, наклейки, талоны, билеты, побеспокоив затаившихся за ними инкогнито, поток прихватил полы пальто моей матери и я наконец услышала запах этого места. Аромат свойственный всем несостоявшимся подвалам.       В букмекерской конторе моего деда часто говорили: «Одна нечестно проигранная игра и всем ставкам придет конец». Смысл фразы приходит через предостаточное количество лет неудач, уж поверьте сверхкомпетентной по этой части.       Кто сказал, что считано удачный день, не такого уж продуманного плана «отсижусь в доме родителей до вечера», гарантировал мне безопасное свидание с Гарри Стайлсом? Оракул Джонатан Кейнер и фаза луны в календаре Райли Коул, к примеру, расплывчато намекали на аперитив сего немыслимого для Астрид Вухельм благотворительного пиршества. Они лишь не уточняли о знакомом запахе в чемоданах незнакомого подвала «Аль Капоне».       Из всех запахов сохнувших в периоде моего взросления, подобно спрятанной лаванде под страницами навеки не искорененного романа об «Убитом пересмешнике», памятному обонянию в любимом месте Гарри Стайлса предпочтительней было всучить запах тырсы из дома, в котором водились испорченные двигатели и неудачи из моего детства. То был смрад бывалых лет, что уже проходился автоматной очередью по всем будущим свиданиям такой неудачницы, как я. Неудачницы, запамятовавшей, как она однажды уже успела побывать в ещё одном недоподвале.       Это было плохо. Отвратительно плохо. Времени почти не осталось.

***

Such feather is like a ton of bricks Такое пёрышко словно тонна кирпичей. (Sleeping At Last — Body)

      Дом с пожелтевшими от дождей ставнями и не ухоженными клумбами чайных роз стал самой важной и обсуждаемой темой лета две тысячи второго, после того, как мой дедушка Том впервые принялся растирать дрянные суставы кислотой высочайшей концентрации, названной «Зостриксом — лучшим средством для вашей боли». Вблизи нашумевшего дома с покосившимся каркасом, на шестьдесят третьем году жизни дедуля Том отправился на покой в тихую деревушку Бьюли у речного порта в Хэмпшире. Не без соли на сердце и ветра в кошельке мамин отец распрощался со званием жаднейшего букмекера Вэст Хэма, но так и не избавился от обязательной издержки профессии — расточительности.       Если вы не можете вообразить жадность и расточительность лейкоцитами и тромбоцитами в крови одного и того же человека или необходимыми навыками букмекера, зарабатывающего на ошибках болельщиков, то вас никогда не окручивали в сезон финального кубка, более того, вы бы и не заметили, как некий стоящий профессионал, вроде отца моей матери, обобрал бы вас, вашего друга и друга вашего друга в три короба.       Охотники за ставками заверяли в выгодном проигрыше чужой команды заблаговременно, давая время на кредит в таких банках, как над любимым местом Гарри Стайлса и, вне сомнений, эти предсказатели чужой удачи были до вздорного расточительны в своем собственном везении. Подстегивая новичков на ставки не имевшие ничего общего с приземленными цифрами в матчах, где сама земля вечно-проигрывающей стороне представлялась калечащим кульбитом, дедушка, собрав урожай на выигрыш проверенной команды в игре с командой молодой-зелёной и никому неизвестной, пренебрег единственно-действующим негласным законом нечестного заработка: новичкам, как правило, везёт.       Так что же такое «нечестно проигранная игра»? Это матч молодой, далекой на карте, но вполне осязаемой в накопившейся обиде лиги, не обнаружившей себя в строю претендентов на футбольный кубок мира по версии СМИ.       То есть матч команды успешной против команды упустившей сто сорок девять мячей подряд. Без дополнительного времени. Никому неизвестная команда Мадагаскара действительно проиграла, на что и ставила клиентура букмекерской конторы дедушки Тома, ещё как проиграла - на сто сорок девять голов продула. Но в чем же нечестность проигрыша? Видите ли, дело не в том насколько голов проиграла молодая команда, а в том, как именно она их продула. 149 голов были забиты в собственные ворота самими проигравшими. По вине преждевременно опубликованного списка кандидатов на борьбу за ФИФА и никому неизвестной команды не обнаружившей себя в нём, мадагаскарцы сами забили в свои ворота больше ста голов в отместку заявляя о себе. Так и состоялся международный суд за так званную «самую нечестно проигранную игру в истории букмекерских ставок». Букмекерской конторе «William Hill», собравшей наибольшее количество ставок на проигрыше никому неизвестной команды, пришлось потерпеть убытки самых внушительных компенсаций для тех, кого убалтывали делать ставки, потому что игру признали нечестной. Вот так правильный прогноз неожиданно нечестного проигрыша сбил все ставки на нет.       Об этом судачили в букмекерской конторе моего деда: одна нечестно проигранная игра и всем ставкам конец. Никому неизвестная Мадагаскарская команда в тот год попала в книгу рекордов Гинеса, а мой бедный дедушка Томас схватился за парашют парящего экипажа букмекерской конторы «William Hill», не дожидаясь пока из пробитого окна выйдет остаток кислорода. Свято руководствуясь еще одним пунктом экономии рыночного атеиста: «мы не верим в призраков на распродажах!», дедушка Том купил самый дешевый дом из самых дорогостоящих и зажил на сердитой пенсии рядом с местом, где инстинкты бабушки Стэф отказывали выгодному ценовому предложению риелтора, а любопытство внучек толкало на подвиги с ночами зажженных, точечных фонариков под покровом многочисленных одеял после. То был возраст первого порно-спама, превращавшего спальню взрослых в зону антисанитарии, даже в те ночи, когда тебе было особенно страшно.       На улице деревни Бьюли, где обживались мамины родители, за три проезда до основного и единственного достояния — Музея двигателей, неумолимо, вместе со сбережениями деда Томаса, ускользало лето две тысячи второго. И когда наш сосед Алек Грэйси хвастал дохлым гигантским червем длиной в три с половиной указательных пальца, мы с Кэсси не могли быть менее прославленными, будучи внучками новоиспеченных соседей вечно отсутствующих Хоук из дома с пожелтевшими ставнями.       Наших соседей Мистера Гейба и Миссис Вэнди Хоук все знали, как многообещающих инженеров, уехавших в Италию, продавать патент своего волшебного двигателя для Ferrari. Молодожены переехали из мегаполиса в деревню Бьюли, мечтая когда-нибудь увидеть своё творение среди экспонатов местной достопримечательности — Музея двигателей. Старшая половина населения Хэмпшира размусоливала о подвигах молодых супругов, скандировала о примере интеллектуальной молодёжи, боровшейся за взгляды патриотичные, прославляющие родину. Поначалу, так оно, вероятно, и было.       Слухи о том, какие чудовищные звуки некогда исходили из опустевшего, проросшего бурьянами дома тогда ещё семейства Хоук, не приумножал лишь двухмесячный младенец Паттерсонов, а в остальном, деревенская легенда за август добралась до городских закоулков. Думаю, она была так популярна по большей части из-за того, что никто не рисковал её опровергнуть или подтвердить в отсутствие хозяев, обходя дом с пожелтевшими ставнями за десять верст. Моя сестра и Алек Грэйси решили первыми проверить быль на достоверность, когда я, будучи младшей среди юных следователей, должна была оставаться на стреме.       — Норман пойдет первым, Кэсси последней.       — С какого перепугу это я последней, решалово ты вшивое!       — Сегодня день маминого крамбла, а все знают, что девчонки блюют от вида крови. Не хочу вступить в чей-то ужин перед своим.       — Какое же ты трепло, Грэйси, меня еще в жизни не тошнило больше, чем от клубничного крамбла твоей мамы. Прощайся со своим драгоценным червём, потому что я прыгну первой!       То ли потому, что я уже тогда слыла нашумевшим аутсайдером, то ли из-за безуспешных потуг стать, хоть на лучшую ступню бесстрашной старшей сестрой, я опередила Кэсси, прыгая в выбитое окно подвала дома двигателей.       Неудачи тогда были для меня чем-то вроде тетриса. Где-то на подсознательном уровне я стала усваивать — победить нельзя, игра запрограммирована на горизонтальную восьмерку — на бесконечное количество проигранных уровней. Но я была молодой, перспективной и имела слабость к набранным очкам. Последнее место в таблице среди четырёх детей как-никак держало имя в списке и здорово помогало убеждать себя, что я та, кто контролирует на сколько очков и когда проигрывать.       Наших соседей инженера Гейба и его жену Вэнди Хоук после того случая прозвали «Супругами Стикс» не из-за многообещающих набросков умного двигателя, способного зажигаться при добавлении любой жидкости от речной воды до сидора. Их прозвали супругами Стикс, потому что поток текший из заржавевших двигателей в их подвале, как и река Стикс в «Божественной комедии» Данте, имел вкус загубленной жизни и унес души тех, кто питал в себе зверства.       Я поясню. Финал трагедии дома с неухоженными клумбами включал в себя разоблачение экспериментаторов над четвероногими подопытными, марш местных зеленых и сюжет в сенсационных новостях о том, как Ferrari хотели сделать живодеров миллионерами. И всё это спровоцировал не предприимчивый Алек Грэйси и не моя смелая Кэсси, а её трусиха Астрид, свалившаяся на мягкое, скользкое, багряное и мёртвое в подвале дома с пожелтевшими ставнями.       Ведь Астрид придавала так много значения своему имени в таблице тетриса.

***

If he said: Help me kill the president, Если бы он сказал: «Помоги мне убрать президента» (The Neighbourhood — Wires)

      — С чего я взял, что тебе понравится.       Когда вернулась из ошметков сырой тырсы и кровавых следов на ней, длинные пальцы превращавшие самые сложные музыкальные инструменты в самые податливые, с волевого подбородка примкнули к рисунку его алевшего рта. Гарри оттягивал нижнюю губу указательным и большим пальцами в стоическом ожидании. Он наблюдал за моим трансом дольше положенного или около того? Никогда не угадаешь, как долго нефриты приговорены меценатствовать над Астрид Вухельм, потому что мы до сих пор стояли у порога псевдо-подвала, а шоры ослепительных зловоний из прошлого уже опустились на настоящее время, создавая страх, какой не позволяет однажды скинутому наезднику еще раз взобраться на седло.       — Похоже, что я более чем самонадеян, — низкий тембр, за рулем такси голосивший со мной под самый нафталиновый хит из сборника Элтона Джона, пуще обычного сел в незнакомой натянутой полуулыбке, коей он скрывал смещение с дистанции парня, до этого не перестающего шокировать прямотой своих поступков.       Гарри не входил в число тех, кому доводилось взвешивать собственный выбор и когда сомневавшийся взгляд мглистых омутов направился к ближайшим багажным секциям, прозвучавшие слова, словно чернильный якорь с его кисти тащили на себе, цепляясь за чужедальние для Гарри Стайлса берега сомневавшихся в принятых решениях.       В кудрявой голове зарождалось или разрасталось зерно мысли, что мне не понравилось. Не исключено так же, что Гарри Стайлс мог принять мою затянувшуюся отмороженность за вежливую попытку не выказать разочарования обстановкой его любимого места или что то была не выказанная просьба дождаться привыкания к ней.       Он ждал от меня ответа на так и не прозвучавший вопрос повисший в общем гуле. Парень моих грёз умел читать мысли и ещё много чего, но он не мог знать о двух вещах в естестве неудачниц попавших в еще один недоподвал. У них, как правило, едва проходит ступор, подкрадываются шесть настойчивых фаз, а вслед за ними вламывается, снося всё в ошметки тырсы, поганая паническая атака.       Не сложно прикинуть, что смогло вызвать с затянувшегося отпуска мою закадычную товарку. Диссонанса стресс-факторов в взрывоопасной смеси с обострением рецепторов было более чем предостаточно для визита давней знакомой: первого свидания с парнем, к которому я испытываю самое светлое чувство влюбленности в локации напоминавшей и даже пахнувшей местом, где я испытывала самое скверное чувство страха, достаточно, чтобы выслать пригласительное.       Пять лет — большой срок, сразу и не признаешь забытые черты, а встретиться, конечно же, мы должны были именно сегодня, иначе меня можно было бы причислить к удачливым мира сего. Мира, следует заметить, уже несколько перед глазами расплывшегося, покачнувшегося или это голова закачалась неуёмной качелей?       Меня бросило в холодный пот, а сердце забилось с частотой, какой позавидовали бы барабаны Джои Джордисона в разгар рок-фестиваля. Воздух застрял в груди тугой пробкой и не желал валить из легких. Лучше задохнуться на месте, чем показать Гарри всю истину моего положения. Необходимо было срочно применить едва ли забытую тактику борьбы с пред-стадиями, но в заковыристых глубинах сознания кролик Алисы из страны чудес уже очень и очень громко вопил, что я чудовищно опаздываю и никакая пилюля в рюкзаке не поможет.        Пять лет назад Кэтрин Вухельм со святым отче пыталась прогнать её святой водой, десять лет назад Стивен Вухельм со школьным мозгоправом пытался избавить от неё кляксой Роршаха. Одиннадцать лет назад сестра пыталась оттянуть её от меня в примчавшей скорой у недоподвала с кровавой тырсой. Теперь же я должна была противостоять ей одна на глазах Гарри Стайлса в его любимом месте, пропахшем тырсой и проклятьем неудачниц, и всё, что у меня было — огрызки нещадно спешившего времени.       Пошла минута до того, как состояние станет очевидным не только для парня, смотревшего на меня так, будто моё мнение что-то значит. Сократить каждую из шести пред-стадий панической атаки до десяти секунд — вот мой нехитрый план, моя идея фикс, дабы сохранить мой единственный известный глазам парня грёз образ.

Пред-стадия первая: молчание. Инструкции: Немая, ори!

      Горло свирепо дерёт тырса, несмотря на то, что двадцать минут жизни под домом супругов Стикс остались в Бьюли, за сотни миль от парня прилагавшего усилия, дабы собрать воедино неладное начало еще не до конца разгромленного свидания. Глотку сжимали болезненные спазмы, невзирая на то, что ни один парень не тратил столько сил на Астрид Вухельм до того или попросту не имел столько на моё губительное общество. Посему в оболочке малорослого гремлина, напуганного содержимым чемоданов в недоподвале пока еще спящей зверюги из прошлого, я больше всего хотела быть той, кто заслуживал предложенную Гарри Стайлсом взаимность.       Когда кудрявый парень обратил взгляд на мою подозрительно онемевшую личность, его длинные пальцы с обветренного рта рвано переместились за воротник фланелевой рубашки, коснувшись напряженной линии вены. Я мало, что смыслила в решении своих проблем, но всецело была озабочена тем, что беспокоило Гарри Стайлса и в тот момент, как и во все бывалые с парнем грёз, отдала приоритет не своим переживаниям.       Накапливался ли в сундуке на входе в подвал криптонит, подавляющий не только силу супергероев, но и самоуверенность идолов поп-музыки, не побоявшихся шутить рядом с Полом Раддом «Субботней Ночью»? Без написанных под него любовных гороскопов Джонатана Кейнера, вчера прижав к стене самым примитивным из первобытных обычаев, Гарри Стайлс позвал Астрид Вухельм на свидание самыми верными предписаниями байронистов. Сегодня он чуть не лишил меня чувств прелюдией к недопоцелую около порога ванной родительского дома, немногим позже он едва не совершил ненамеренное убийство предложенным на вечер алиби у порога в недоподвал. При всех сих сражающих безоговорочной решительностью завоеваниях, второй раз за вечер неуверенность рыскала по его черезчур длинным татуированным рукам и я заставила себя говорить.       — Здесь невероятно, — пискнувшее крещендо сразу же захлопнулось в чемоданчике у выцветших ботинок Гарри, но я бы пыталась вновь и вновь до тех пор, пока не удастся вернуть углубленные ямочки и юношескую самоуверенность их хозяину.       Парень по руку от Астрид Вухельм все так же оставался невероятным, чего хватило вволю для того, чтобы превращать дремучие склепы полные кровавой тырсы в зал сундуков доверху набитых сорванными с неба светилами. Чего хватило, чтобы заставить меня говорить. Жаль только, что славословия оказалось ничтожно мало в убеждении Гарри Стайлса, вербующего верного оруженосца Фобоса в ряды пухлых Амуров с конфетти и светомузыкой, когда ямочка на его щеке скупо появилась без пары. С кудрявым парнем ложь во благо была равна наглому обману.

Пред-стадия вторая: пляшущие конечности. Инструкции: сосредоточься на одной части тела и направь на неё заклятие «Остолбеней».

      Десять лет назад мозгоправ найденный Стивеном Вухельмом, дал названия и инструкции шести пред-стадиям. Повзрослев, я стала догадываться, что там не было и двух, как не было и выдуманных самим доктором стадий, была лишь проглатывающая до пяток, паническая атака, что не делилась на фазы. Но вот незадача, когда взрослый дяденька в очках с кучей обрамленных сертификатов на стене, белым халатом на плечах и маятником в руках говорит, что пред-стадии есть и их шесть как раз для того, чтобы их количество могло дать время на предотвращение снежного кома, где все видимые и невидимые симптомы, на самом-то деле: слиты в один хронометраж — это работает.       Гарри Стайлс не знал ни об одной пред-стадии, но невидимые испанские кастаньеты в моих руках не обратились цыганской пляской туловища, так как потрясающий парень только что инстинктивно сжал мою ладонь. Это сработало без очков, халата, маятничка и медицинской квалификации. Пускай таким образом, Гарри Стайлс предостерегал лгунью и открыто демонстрировал в какой степени ему не приглянулся лукавый ответ Астрид Вухельм. Пусть, зато я не стала недоделанным танцором фламенко.       Интересно, знал ли Гарри Стайлс, что только что вёл в танце?

Пред-стадия третья: до смерти страшно. Инструкции: думай обо всём, кроме страха, кроме страха. P.S.: Кроме страха.

      Страхи капля за каплей наполняли бассейн до краёв. После «добрый вечер, я ваша мама, папа, пёс», я опечатала родительскую дверь. Впредь, если мне когда-нибудь доведется встречать Гарри, то только с порога нашей с Кэсси квартиры. Из тех же практических намерений, я была недалека от того, чтобы сжевать щеку с внутренней стороны до небольшого просвета, хоть немного пролить его на мрачные опасения вдоль метрового языка: это моё первое и последнее свидание с Гарри Стайлсом. Причин тьма, но есть одна переплюнувшая даже назревающую паническую атаку, ведь в стандартном кембриджском курсе психологии не было параграфа о прежде блистательной, голливудской уверенности известных певцов на все тридцать два и возникавшем в ней кариесе под крышей их любимых мест.       Гарри Стайлс серьезно подойдя к вопросу истребления ворота своей фланелевой бардовой рубашки, не замечал, как смял его в кулак до побелевших костяшек. К тому же, придирчивый взор принялся стирать в порошок пыльный «криптонитовый» сундук у входа. Парень грёз не ведал, что рядом с ним стояла единственная запятнанная из представленного в подвале инвентаря, вглядываясь в трещины любимого места, очевидно, не отходя от порога, чтобы отвезти меня домой.       И за всю удачу мира я не стала бы той, кто заставит Гарри Стайлса искать недостатки в любимых вещах, потому с весьма надоедливой ущербностью, не без протяжной судороги во всей ладони, отдающей у изгиба локтя, я затряслась турбулентным трусом во второй раз уже не из-за панической атаки. Я тряслась перед разоблачением своей неповторимости — моей неудачи. И это сработало.       Астрид Вухельм отвлекалась от страха пред панической атакой страхом омрачить любимое место для теперь малахитового блика зеленых глаз. Абсурдно, но факт: пока страхов так много, мне нечего бояться.

Пред-стадия четвертая: ты упадёшь. Инструкции: падай на что-то мягкое.

      Хорошо, что стадии не повторяются, иначе, страх пасть в глазах Гарри перерос бы во вторичную паническую атаку.       Мне всего-то требовалось воздержаться. Хоть раз воспользоваться всеми прелестями пред-фаз панической атаки и запасами чахнувшей выдержки где-то неподалеку от банок десятилетиями консервировавшегося целомудрия. Только и требовалось, прилежно следовать порядкам трезвенника ко всему, что касалось Гарри. Хоть раз отделить чернильные цифры у острой ключицы от запаха хвойного одеколона. Хоть раз дозировать сглатывания адамового яблока с хрипотцой в его голосе. Могла ли я соблюдать сей пост, работая над аэродинамической частью бесновавшегося дыхания, кое в дальнейшем, вполне возможно, вызовет колики? Организм взбунтовался, а сердце провозгласило: «Viva la Vida»! Астрид Вухельм собиралась сделать то, чего хватило бы, чтобы не смотреть прекрасному парню в нефритовые глаза не только до конца свидания, но и до конца её дней на планете Земля. Оценивая нынешнее положение вещей и тушки, прикидываю, что и до конца свидания и дней моих осталось в равнозначной степени недолго.       Едва ли Гарри мог заметить, как невесомо, почти мысленно, в кармане мужской куртки я замерила подушечкой пальца острую костяшку цепко держащей меня руки. Астрид Вухельм боролась с собой, чтобы не придавать самого Миллеровского значения столкновению с металлом обжигающе-ледяного перстня в нагретом кармане. И просила парня сокровенных мечт миллионов не придавать самого честного значения заминке в дыхании одной непутёвой фанатки рядом. Потому что в следующий момент она пала на него.       —Я не прошу тебя лгать мн…       Хотелось бы мне сказать, что это был ход на ферзя пешкой или что-то в этом духе. Что это не оказавшийся трос в лапках неповоротливой верзилы-Вухельм.       Не попадая в поле зрения тянувших в трясину зелёных глаз, я впервые не извинялась перед Гарри, хватаясь за уходящее тепло кэба в коже его куртки. Похоже, выставить апачи против легионера такая же бредовая затея, как поиск лазейки в тетрисе.       Он не закончил мысль, замерев, не сдвинувшись и на миллиметр. Оборвавшись, не вымолвил ни слова. Ничем не прокомментировал мою неуклюжесть, наше положение, вес верзилы или тот пункт маршрута, где у девушек встречается грудь. Мои вдохи-выдохи были столь громкими, что часть их я присудила и ему. С большой допустимостью, присосавшееся к руке парня тело совсем недавно пытавшейся ускользнуть у него из-под носа в доме родителей, лишили парня дара передвижения так же транквилизирующе, как и речи.       Самый длинный подвал из всех лишь у одной посетительницы вызывал небывалые симптомы клаустрофобии и визиты позабытых пред-стадий панической атаки. Гарри поймет или уже понял, что падение — намеренная прихоть. В другом подвале, в другой жизни я бы до последнего оправдывала своё падение в его сторону, если бы могла оправдать тележку непреодоленного детского страха, что будет волочиться за мной, покуда я не выберусь на этот раз чистой и целой из еще одного недоподвала, набитого тырсой. Падая так, словно в этом заключалась цель моего существования, я уткнулась носом в широкое плечо, запасаясь на два обещанных часа нейролептическим запахом лесной чащи, где колючая роща выступала зеленеющей мятой и никакое переработанное дерево, набивавшее коробки и чемоданы, в подлинной миниатюре выручай-комнаты Хогвартса не перебило аромат мужского парфюма, когда мое сердце бесстыже заколотилось об еще не остывшую кожу его куртки, под не плотной материей мышцы сократились, натягиваясь, твердея с каждым моим шумным вдохом.       — Это невероятно, — промычала я против кожаного лоскута на мужском предплечье не громче, но, как мне хотелось бы верить, увереннее. Для скоропостижно ускользавшего равновесия воровато хваталась пальцами свободной руки за его рукав, чтоб устоять. Когда Гарри Стайлс не смотрел на меня, легче было закрепить за своим дохленьким голосом, как можно больше энтузиазма и как можно меньше предрассудков ребёнка свалившегося в выбитое окно темного подвала.       Нефритовые глаза распахнуты, возможно, прожигают очередную дыру в запылившемся сундуке с криптонитом, а всё, что предоставлялось моему взору — непослушные локоны из-под забавной фуражки таксиста, щекотавшие низ его шеи и цветную напряженную линию вены за помятым воротом фланелевой рубашки.       С момента, как парень, утративший мальчишескую самоуверенность в ямочке на щеке, сообщил, что он слишком самонадеян, не прошло и сорока секунд. Со старта первой стадии до финиша четвертой моё восприятие времени растянулось, почти остановившись.       Бывшая Астрид Вухельм, девочка стыдившаяся крикнуть о помощи под домом с неухоженными клумбами, имела что-то общее с Дон Кихотом, боровшегося не с мельницами, но с направлением ветра. Сегодняшняя, обновленная версия Астрид Вухельм, словно это было оговорено с самого начала контракта, шла в титры с неудачными дублями за гонорар в ямочку на щеке парня грёз.       Быть может, единожды свалившаяся в недоподвал, сегодня перестанет оглядываться туда, откуда сквозняк гнал запах тырсы из еще одного не состоявшегося подвала. Я справилась на четвертой стадии из шести и это был мой лучший результат. Нет, не так. Это был феноменальный результат Гарри Стайлса.       — Как всегда бесчестно, Астрид Вухельм, — резанул пространство осипший голос и его обладатель выровнявшись во весь рост, медленно отодвигался от налетевшего на него тела нескладухи, высвобождая её руку из кармана, но не из хватки.       Гарри взялся там, откуда била ключом жизнь, музыкальные пальцы намеченным путём оказались на кисти, где с хирургической избирательностью подушечка большого пальца перечеркнула плетение жизни в приподнятом манжете маминого пальто, задержавшись на отчаянно бьющейся жилке, наверняка, поставив летальный исход. Мои глаза нужно было видеть, о и он видел, неотрывно вглядывался, когда спустившись к моим пальцам, по-хозяйски сцепил их в замок с собственными.       Рентген? Пфф, нет, то была компьютерная томография. Слышала, что это, как если бы сто рентгенов одновременно. Тлеющие нефриты всматривались с тем острым вниманием, какое запрещает моргать. Знаменитые ямочки Гарри Стайлса за всё наше общее времяпровождение ещё ни разу не появлялись из ниоткуда, без существенной причины, от того-то я никак не возьму в толк. Откуда взялись эти?       — Тот бармен, что строит из себя мажордома Букингемского дворца — Джеф, — не до конца прочистив горло, молвил он, расплывчато кивая куда-то, где должен был быть монарх с генами северян, не отводя взгляд.       Гарри Стайлс просто взял и сменил тему, словно был занят вещами поважнее, всё так же скурпулёзно прослеживая то сбивчивое дыхание, то взмывшую к моим ушам и, не исключено, лбу, расцветку.       Но он отошел. Послужили образовавшейся дистанции мои нерасторопность, несговорчивость, меры приличия Гарри или только что пережитое им, по моей вине, покушение? Я начинала совсем по-детски расстраиваться до того, что называется «щиплет в носу и отдает в глаз» и уже не была столь благодарна за то, что Гарри Стайлс так и не озвучил очередной вопрос, закравшийся крошечной складкой на лбу, искусно сочетаемой с морщинками плохо подавляемой улыбки.       — Он перенял бар в наследство от отца, тот в свою очередь от своего старика и так восемь поколений кряду, а парень с неподражаемым чувством стиля — зазывала-Лэйни, — Гарри прокашлялся сквозь смешок, предприняв очередную попытку снять с голоса из ниоткуда явившуюся хрипоту.       Меня не покидало чувство, что все веселье британского певца шло в ногу не с его собственного авторства комментариями об обывателях подвала, а с его интерпретацией моей недопонимающе-затруднительной реакции на сотворенное им пространство меж нами. Как бы говоря: ты же сама хотела этого часом и мгновением ранее, что изменилось? Не могла Астрид Вухельм быть более очевидной, разве только, забрав кусок хлеба у зазывалы-Лэйни, вспрыгнув на барную стойку с одой любви к Гарри Стайлсу.       Несмотря на его нелестное представление скандинава и критичность по поводу вкуса азиата, я была убеждена, что парень способный предлагать свои время и участие мертвячке первой минуты «Улицы Вязов», непременно дорожил обществом бармена и зазывалы в творческой разрухе, отожествлявшей его богемы. За налётом издёвки крылась безоговорочная гордость о загадочном ремесле друзей.       Гарри снял с плеча мой рюкзак и поставил подле сундука с криптонитом у входа, после чего на скорую руку избавившись от фуражки, поднял хаотичный, кудрявый вихрь. На ресницы упали спутавшиеся локоны и он раздраженно запустил в них пальцы, зачесывая назад. Металлический вкус заполнил рот, кажется, ещё малость и от внутренней стороны моей щеки ничего не останется.       Мягко расцепив наши руки, точнее с трудом деликатно отцепив мою клешню, от чего-то торопившийся парень скинул куртку к остальным вещам у сундука, не заправив рубашку и бегло закатывая рукава, Гарри Стайлс всё ещё куда-то опаздывая, не прекращал кидать испытывающие взгляды в мою сторону. Рисунки вен на его руках, переплетаясь с наколками, обрисовывали месторасположение всех доселе не найденных сокровищ, а нефритовые глаза в открытую вступили в конфронтацию с воротником моего свитера. Всё бы отдала за дубляж его мыслей, но, скорее всего, не поспела бы и за одной.       Он в два счета сократил расстояние и второй раз за вечер, не предупреждая, напустив деловитость поверх привлекательной увлечённости авантюризмом, обошел меня, вставая позади. По некому несогласованному, но вступавшему по надобности в полноправие, договору, он владел моим личным пространством в нужный ему график. Имея представление об этом однажды, я с чего-то уверилась, что подготовлена к холенной «воспитанности» Гарри Стайлса. У бокового зрения мелькнула татуировка старинного якоря на тыльной стороне кисти, словно подвергаясь её влиянию, Гарри вдруг перестал торопиться, а я поняла как заблуждалась в своей осведомленности о воспитании недовикторианских джентльменов.       Снимая пальто моей матери позади, он оставлял и тут же стирал отпечатки пальцев вдоль плеч. Гарри Стайлс намеревался заклеймить меня окончательно. Ставлю всё на то, что слышала хриплый смешок свидетеля моего замирания, когда большая теплая ладонь по пути накрыла бретельку под тонким гольфом.       Я не выслеживала умысел в его чувстве такта, не после того, как упивалась своей спланированной неуклюжестью на рукаве мужской куртки. Происшествия подле ванной родителей и мои руки на джинсах Гарри в кэбе были каруселью, у которой на глазах слетали петли. У меня были проблемы с чувствительностью, но больше никаких с запахом тырсы из подвала особняка Стикс. Вот вам и показательные манеры Гарри.       — Парни выискивают и свозят сюда весь когда-либо покинутый багаж, — говорил он вкрадчиво у моего затылка.       Куда делась здоровая потребность держаться подальше от Астрид Вухельм у этого парня? У него нет иммунной системы? И куда, скажите на милость, подевалась брешь в его самоуверенности?       — Аэропорты, вокзалы, судна, такси, телефонные будки, сортиры, свалки. Ты даже не представляешь, где люди умудряются оставить чемоданы весом в пол тонны.       Едва ощутимо сгладив пальцем невидимую складку гольфа над моей лопаткой, Гарри покончил с кардио-тренировкой неудачницы, оставив в покое горевшие участки потряхивающего тела. С самой непричастной, самой едва заметной «от скромности не умирают» полуулыбкой, он направился к широкому ремню перевёрнутого вверх-дном чемодана, где, вероятно, могли поместиться упомянутые тонны из чемоданов в туалетных кабинках. Сложив нашу верхнюю одежду в свободное отделение на молнии, затянув ремень чемодана потуже, он вновь, будто всегда носил его с собой, подобрав с брусчатки, взвалил мой потрепанный рюкзак на своё плечо.       Я никогда не сталкивалась с более свободным в своей самодостаточности человеком, имевшим неподдельное стремление поделиться преимуществами достигнутой жизни с самой никудышней знакомой из всех. Теперь-то я знала, куда подевался сверхчеловек Стайлс и откуда взялся тот, кто вглядывался в пыль на сундуках, мял воротник и внезапно умножал расстояние между нами на два. Предполагать так же самонадеянно, как в Лондоне полагаться на вчерашний прогноз Уэльса. Но, исключительно из любви к махинациям парня грёз, я всё же задаюсь вопросом: мог тот Гарри, каким его знает остальной мир, нуждаться в одобрении никудышных знакомых, леденевших перед часом, когда он узнает, что от него изменнически прячут в рюкзаке-страховке за его же спиной?       Страшен не тот, кто плавит сейфовую дверь подвала с обратной стороны, не тот, кто красит тырсу в багровый в особняке Стикс, а та, что в голове уже прокрутила с десяток оправданий в полицейском участке для парня, взламывающего кодовое устройство растопленного металла двери подвала. Но что я могла знать об обаятельном взломщике, кроме того, что он позволял о себе узнать?       Гарри выглядел взволнованным и абсолютно точно воодушевлённым пребыванием в родном его вековечному сердцу месте, подобные эмоции тщетно таить за подколами и флиртом. Он тянул воротник своей рубашки в тот угол, куда смотрела я. Парень грёз не желал выдавать, сколько миров для него значит одна бомбардированная выручай-комната и как ему хотелось, чтобы подвал времен понравился такой никудышней знакомой, как Астрид Вухельм. Почём мне было знать? Часом раньше он побывал в моём любимом месте и я тянула юбку в сторону стенки на линейку-жирафа с сердцами вместо глаз, едва Гарри Стайлс мимоходом окинул нефритами то направление.       Как бы проказливая игривость Гарри Стайлса не ёрничала, его энтузиазм очень скоро отражался и на моей счастливой мине. Посетители за бумажными занавесками могли представить, как фанатке, приставшей к известному певцу снаружи, удалось уговорить его провести её в закрытый клуб. Они не знали лишь о том, что я несколько недель готовилась к тому времени, когда меня попрут вон. Вообще-то, трудновато блокировать напоминалку, кричащую о том, что если Гарри Стайлс в радиусе ста метров, вероятно, только вероятно, люди будут видеть сквозь билеты, талоны и стены. Но вот, что невероятно, так это на виду у всех тех заинтересованных зрителей усмирить усердствовавшую вне дозволенного часа влюблённость. Особенно для той, что пренебрегала всеми попытками.       Я не упускала золотистые вкрапления сюрреалистической радужки малахитов, дрожащую тень ресниц, трогательную родинку ниже обветренных губ, таких внимающих и чувственных, что каждое слово, покидающее их, казалось истиной и благом. Непослушный локон, очертивший резкие скулы, нижнюю челюсть, сотканную из окаймленных напряжением резких штрихов, невольно сутулившиеся плечи, определявшие степень комфортности шедшего. Довольно заметно по вине всех сих перечисленных уважительных причин я спотыкалась об брусчатку подвала. И всё это могло порядком надоедать, учитывая мою назойливость, не знавшую меры, так же разницу в нашем росте и длине конечностей, но уголки обветренных уст Гарри Стайлса не переставали приподниматься в благосклонном снисхождении на каждые спотыкания и запинания Астрид Вухельм.       Пожаловавшую заботу о помятости маминого пальто в отделении перевёрнутого чемодана, куда Гарри его с трудом вместил, я беззаботно придушила в шипении тоненького свертка доносившегося у барной стойки. Лицо объявленного ранее «Счастливчиком в бейсболке Кельтского Клыка» было удивленным и до одури счастливым, когда он нетерпеливо вспорол бумагу приобретенной у азиата покупки. С обзора очевидца выглядело всё так, если бы покупатель не подозревал, что в его руках засияет клад, какой я узнала по пестрой розе за желтыми буквами. Зазывала-Лэйни нагнувшись со стойки, заглянул из-за спины молодого человека, но стоило тому вскрыть лот и ястребиные глаза, словно наткнувшись на легкую добычу после насыщенного обеда, вернулись к бармену-Джефу, в чьих руках ждал своей очереди следующий лот — запечатанный прямоугольник. Кто знает, возможно, с десяток лет тому назад чей-то семейный альбом. Я могла вообразить фотографии еще не померших владельцев в нём.       — Какое коварство, — бессознательно прошептала я. Как и всё, что своим ходом вылетало на кончик языка по руку от Гарри, я забывала, хоть как-то контролировать коррумпированную таможню, просто надеясь, что он не услышал.       Слишком самоуверенная надежда в присутствии человека с музыкальным слухом.       Сдержанность, как и чаяние не впрок, когда мужская ладонь, совершенно колдовским жестом опускается между лопаток. Шерсть изумрудного гольфа оказалась до того тончайшей, что можно говорить о том, который из музыкальных пальцев Гарри Стайлса окольцован и подсчитать, у какого из позвоночников тлел не менее мистический кусочек сплава перстня. Тонкой ткани, помимо упомянутого преимущества, вшили один существенный недостаток, позволявший рукам основоположника губительных воздействий на Астрид Вухельм вести подсчеты: раз перевернувшаяся мурашка на спине, два восставшая мурашка, три сбежавшая мурашка, четыре пропищавший сверчок, пять загоревшийся светлячок на коже откровенной неудачницы. Подсчитывал Гарри иль нет, что бы он не проворачивал, его проба превращалось в тест на жизнепригодность, поскольку все физические показатели умоляюще взывали к медицинскому досмотру, а длинные пальцы всего-то оставались на месте между худощавых лопаток. На моем новом любимом месте.       — Не стоит волноваться за горе-путешественников, — разбавившая шутливый тон забота поддела прищуренные нефриты, когда он смотрел на меня столь обволакивающее уверено, совсем не убавляя треклятой дрожи и трепета. После всего пережитого со мной в кратчайшие сроки, Гарри, по-видимому, догадывался, что я была невыносимо восприимчивым сенсором печали из ниоткуда, беспокоящимся обо всем и ни о чем одновременно. — Истекает приличный срок прежде, чем чьи-либо вещи попадают на подобные торги и если бы люди по-настоящему горевали о своей потере, нас с тобой здесь бы не было.       Проследив за стихийными глазами, обращенным к чемоданным застройкам, я не купилась на равнодушие к пропажам ни на пени, только не в нефритах, затянутых трясиной.       — Я не бывших хозяев жалею, — неразборчиво гнула я, уже досадуя на свой длинный-предлинный язык.       Гарри, к моему огорчению, замедлился и вовсе прекратив наш путь. Его ладонь между моих лопаток перестала направлять и затаив дыхание, я безбожно молилась, чтобы она не исчезла. Превращавший пыль в кодеин, высматривал то, что другой бы списал на первое ляпнутое. Но Гарри Стайлс не спустит мне этого, только не кем-то благословенный и тут же проклятый Гарри Стайлс. Заправив дрогнувшими пальцами мешавшую прядь за ухо под красноречивым интересом спорно-зеленых глаз, не отрывавшихся от сего действа. Парню с вековечными чертами стоило бы знать, что это делу не поможет.       — Мне очень жаль, что нечто похожее на «Год роз» Костелло кто-то смог забыть, — оправдывала я свою сентиментальность, вспоминая пластинку с розой на обложке, выглянувшей из обёртки в руках удивлённого «счастливчика в бейсболке Кельтского Клыка». И, если мои догадки верны, то куда больше жалею семейную память в альбомных фотографиях следующего запечатанного лота, чуть не прибавила я к тому лепету, нервно приглаживая пожеванную складку юбки.       «Бейсболка Кельтского Клыка» в самом деле был в кепке с эмблемой клыка спортивного клуба, а еще счастливчиком. Он ушел с лучшей пластинкой, какую только мог произвести на свет двадцатый век. И все же, неужели, кто-то до него так легко бросил поиски утраченного сокровища? Покончив с изложением никак травмированного подростка, Астрид Вухельм решилась поднять глаза и стать свидетельницей зрелища несущего ответственность за светочувствительный припадок у эпилептиков. В слабом освещении керосиновых ламп, но живее, чем в лучах прожекторов съемочной площадки, клянусь, нефриты заискрили. С нашего знакомства в редкие мгновения искрящиеся огни разбавляли нефрит и от чего-то казалось или хотелось верить, что не все девушки, знавшие Гарри Стайлса, довольствуются тем фейерверком после сравнения с Бадди Холли или упоминания друзей с анусами, так к слову. Зеленые глаза полыхали, вглядываясь в мои скудные-карие.       Музыкальные пальцы в своём по-свойски организованном пути спускалась вовсе не размеренно вдоль спины. Гарри Стайлс двигался по диагонали, оказываясь на всех участках свитера, замедляясь на позвонках. Тело предательски-чувствительно льнуло к умелым касаниям, выдавая безоговорочную подвластность, заставив выгнуться, когда большая ладонь окольными, но устремленными путями съехала с пространства меж лопаток на поясницу, неосторожно оставив крошечное ничего над поясом юбки. Лишь консультанты обуви Columbia знали, чего стоило устоять, не разбив колени об пол. Он склонил голову набок, уголки обветренных уст, напротив, взмыли, определенно подытоживая внешние признаки того, как потерпела впечатлительная Астрид Вухельм, от его лёгких манипуляций утрачивая способность элементарно выдыхать. Знаете, как выглядит лицо недавно тонувшей?       — Полагаю, моя удача, встретить тебя после пятницы торгов «Брутальной молодости» и предотвратить слёзы на еще одном свидании.       Я сглотнула. «Бруталья молодость», в отличии от «Года роз», не была моей излюбленной пластинкой Костелло, но удача и впрямь всегда принадлежала Гарри. По его взгляду уже можно было судить, как он жалеет об упомянутых слезах неудачницы, учитывая вчерашний опыт несостоявшегося свидания в комнате отдыха на съемочной площадке. Гарри обхватил зубами нижнюю губу так же многословно, как из-под шнурованных Columbia выползла моя вторая тень, скорченная тень пристыженной совести за слёзы безосновательных обвинений неповинного парня грёз на студии Syco вчера.       — Не знаю, стоит ли упоминать, покупатель носил прическу Барри Гибба и унес запись за сто двадцать девять фунтов, — поспешно молвил он, перекрывая пути раскаяния и проводя эксперименты с ретроградной амнезией на славу Bee Gees. Только его длинные пальцы, смявшие тонкую ткань гольфа на моей пояснице, свидетельствовали о том, что Гарри чувствовал вину за то, на какое уязвимое место наступил выцветшим ботинком.       — Ты это несерьёзно, — становилось все тяжелее подавлять счастливейшую улыбку из-за того, что мне в который раз удалось поймать Гарри Стайлса на нервах первого свидания, отчасти походивших на мои собственные.       — Я бы не посмел. — Ссутуленные плечи расслабились, тон выдавал облегчение, а вся его актерская деятельность ушла на то, чтобы не дать выхода хмурости за камуфляжем улыбки.       — Это же…       — Выпуск моего рождения! Просто варварство! Нет, коварство!       И прежде, чем я начала с занудных фактов о том, что «Брутальная молодость» Элвиса Костелло была в числе наиболее редкой платиновой коллекции пластинок и никак не выпущенной в год рождения Гарри Стайлса, а годом позже, в голове замаячил вопросительный знак. Почему певец с состоянием в несколько миллионов не потягался с суммой в сто двадцать девять фунтов за бесценное приобретение. В голове тут же всплыло удивленное лицо «Бейсболки Кельтского Клыка», словно он понятия не имел о том, что покупал на сегодняшних торгах, вытянув пластинку из упаковки и пазл бы сложился, если бы не…       «Коварство!»       Гарри с присущим ему одному поддразниванием исковеркал мои слова о продаже позабытого. Парень мог сражать меня жалостливым тоном и грандиозными выдумками сколько угодно, если бы в харизматичных чертах не виднелись непролитые слезы по извращенцу-псу Форрэсту из ванной в доме семейства Вухельм. Жалкой попыткой я собралась задеть его бок локтем, но парень с подкупающей смехом убрал свою руку с тонкого гольфа, вынуждая полыхавшую кожу противоестественно зябнуть, ловкими пальцами перехватил заранее обреченное возмездие, впрочем, ему и без ловкости хватило бы одного преимущества в росте. В который раз мне удалось стать поводом для его веселья и я, сердечно говоря, не была в обиде, когда длинные пальцы хватко окольцевали костлявую кисть, прежде чем взялись за мою ладонь. Похоже, сей жест вызывал через чур скорое привыкание, а что там на очереди за привычками? Неужто зависимость?       Мы прошли, как минимум, тридцать секций прежде, чем дойти до коробки с приклеенным на скотч резервом в виде авиационного билета по центру следующего века. Я не Астрид Вухельм, если место на резерве не значится тринадцатым, а иначе, кто и зачем придумал карму.       Цифра привела к мысленному фырканью и обильному потовыделению на ладонях, мы прошли пятьдесят четвертый, сорок первый, двадцать восьмой и я наивно предположила, что тринадцатый уж точно миновали. Мотор — следующая фобия в студию, оно бы так, пока на глаза не попался мелкий, но пестрый логотип заведения на краю коробки, замещавшей столик. Тот логотип, что делал метод Астрид Вухельм «лучшая защита — нападение» действенным. Ну, по крайней мере, не таким ничтожным в век пустозвонов.       — Перед тем, как сесть за стол подвала, торгующего прахом Элвиса Костэлло по ценам Элвиса Пресли, было бы неплохо знать, какое отношение ко всему этому имеет чикагский гангстер? — Тараторила я, как заяц в волчьей облаве, испугавшись собственной смелости еще на первом слоге.       Астрид Вухельм и первые свидания. Не пособие, не сборник, не трилогия, всего одна короткая пьеса без тиражей, ведь она всегда обрывалась на первой сцене. Обменяла на опыт Кэсси все до последнего считано-удачные дни, продала печень за благосклонность астролога Джонатана Кейнера. Вот, что будет значится в моей больничной карточке. Да что угодно, лишь бы никогда больше не испытывать стресс, расчленивший умение вести беседы с парнями. Еще до встречи я подготавливалась к хриплой брани пьянящего тембра на давно зарвавшуюся наглость. Трусливо вынырнув из-за шлема волос, измазанного в томатный сок на кончиках ушей, я наткнулась на парня, чьей заботой было вносить неясность, по крайней мере, в антропологию.       Эта странная жизнь в какой-то степени всё ещё принадлежала мне и Гарри Стайлс только что пришел в необъяснимый восторг от наглейшего грубиянства. Разрази меня гром, если кому-нибудь удастся вычислить, что кроется под копной кудрявого вихря. Всемирно-известный певец верно ждал, когда ему зададут вопрос о чикагском гангстере в интервью с Беном Уинстоном. Гарри отправил мой рюкзак восвояси — на лаву за коробкой-столом. Я только и того, что успела захлопать глазами и скрестить пальцы незанятой руки, заприметив провод дамской сирены, вываленной из наружного кармана страховки-рюкзака, перед тем, как Гарри Стайлс бескомпромиссно потянув меня за обе руки, укрыл в водовороте билетов, талонов, бирок и наклеек кабинки.       Шею вместе с гольфом охватил огонек, подхваченный вожделением и смущением, вполне способными объять адским пламенем всю ту макулатуру скрывшую двоих совершенно несовместимых посетителей от зевак. С ювелирной осторожностью мужские пальцы убрали подальше от моих глаз квитанцию, горячие подушечки прибирая прядь волос, зацепили второй гвоздик в ухе. У меня не было мига на подумать, что из всего этого со мной произошло случайно и секунд на то, чтобы подсчитать мелкие трещинки на его устах. Я лишь позорно пискнула, когда темные кудри парня грёз пленительно скользнули вдоль моей щеки, а он с нетерпеливой, замышлявшей уготовленные мне одной испытания улыбкой склонился к ушной раковине, обжигая кожу мятным шёпотом.       — Капоне был бутлегером.       Я всё удивлялась, почему до сих пор не шёл дым и не слышен запах гари. Стайлс, кажись, выжидал, когда некто выхватит импровизированный микрофон из его рук, не заметив, что смена давления воздуха наедине с ним творила с Астрид Вухельм. И если бы напротив него на том же нещадном расстоянии стояла некто попривлекательней, то я бы предположила, что Гарри Стайлс проделал все манипуляции с доведением до полуобморочного состояния близостью и дыханием на моей саднящей коже нарочно. Низ живота истомно ныл от самого сильного зелья-приворота и я боялась, что напиток действовал только на одного из нас.       — Все, кто знают тебя, Гарольд, за глаза называют выпендрёжным засранцем. — Развеял гипнотический эффект посторонний голос напротив.       Гарри никогда не подводит интуиция, кроме, разве что, в выборе девушек, но вот микрофон у него действительно отобрали.       При всех задатках "ходячей вечеринки" в зазывале-Лэйне, азиат звучал, как сетовавший на кражу бумажника старик в полицейском отделении, телепортировавшись перед нами и едва не вызвав у меня икоту.       Парень грёз больно уж не поэтично выругался, горячие пальцы с второго гвоздика на моем ухе, раздосадовано зарылись в его собственную кудрявую шевелюру, ни коим образом не поспособствовав опрятности раздраженного хозяина. Однако, Гарри и на дюйм не отстранился от меня, заграждая целиком метр с кепкой в Астрид Вухельм от зазывалы-Лэйни.       — Ты приводишь в чужой клуб девушку и рассказываешь истории, которые тебе не принадлежат. Как низко, друг.       Всё китайское в Лэйне заключалась в глазах-щелях и шелковом халате. Шипящий говор, коим он подпитывал торги, сменился на самый дотошный британский. С вдохами перламутровые четки исчезали в гармошке шеи, но отталкивались от пивного брюха, когда он начинал говорить. Рукав халата с пестрыми пуговицами разных брэндов был залит неизвестной жидкостью, создавая темный оттенок. Мужчина проследив за моим взглядом, перекрутил испачканную ткань с потрясающе невозмутимым видом.       — Последний раз сюда ступала ножка молоденькой девушки очень и очень давно, что уж говорить о прелестных девушках, — Лэйн играл милосердного филантропа со мной всего мимическую долю секунды, ведь другая мимическая доля ушла на то, чтобы все его естество вновь ополчилось против Гарри Стайлса. Невероятное зрелище, как выражение глаз-щелей сменяло его расположение к тому или иному человеку со скоростью света. — Разумеется, я считаю с того дня, как у единственной кудрявой шатенки начала расти щетина. Ты мерзавец, парень.       — Скажи, что тебе не нравится и я сбрею.       Еще сильнее искромсав внутреннюю сторону щеки, дабы ни в коем случае не издать таранящее губы «хих», я не переставала попадаться под прирожденную харизму и очаровывающую искренность Гарри в кругу его близких. Спутанные ресницы парня нескромно захлопали во взгляде обращенном ко мне, давно распознав затруднения, с коими я вытянув уста в трубочку боролась, стараясь не заработать увечья уже от других слабостей.       — Ты позарился на единственное из существующих правил. — Азиат пропустил юмор мимо ушей и неумолимо посмотрел на певца, отчасти из-за роста снизу-вверх, но так, будто это было худшее наказание из всех. Не возымев должного влияния на парня с исключительно несерьезным подходом, который и глазом не повёл, Лэйн переключился на меня всё в том же секундно-благодетельным образе.       — Добрый веч.. — Предприняла было попытку я, будучи прерванной.       — Мисс, вам ни к чему связываться с тем, кто не может отличить кисет от слинга, саквояж от хобо. На подпольном шоппинге требуются действительно стоящие профессионалы.       — Просто поведай Астрид сказку и возвращайся к своим делам, Лэйни, — несмотря на возвратившуюся улыбку, адресованную моей маме часом ранее, дружелюбие в тоне певца было совсем иным — таким же неплотным, как шерсть моего гольфа.       Лэйн был похож на статуэтку Будды сделанную в шведском IKEA, которая, к тому же, умела себя продавать. Я могла лишь строить догадки относительно сосуда неизвестной жидкости на рукаве его шелкового халата, как и о производителях наворованных пуговиц того же элемента убранства, так и, собственно, о происхождении их хозяина. Но зато зазывала-Лэйн совершенно точно знал, к кому себя относил. Голос подвала пришел не за беседой с другом и знакомством с его новой компанией. Как и в общении с двумя другими стоящими профессионалами — дедушкой Томасом, дядюшкой Хэмитчем, я улавливала непреодолимое стремление впарить бодягу. Мало того, что говорил он, будто в нем умерли сразу два Питера О’Тула, сквозил в том багровом пятне и глазах-щелях тонкий дар убеждения, коим мошенники преподносили бракованный товар, подобно самому изысканному подарку. Не от того ли он так напоминал буддистскую статуэтку шведского производителя, что босс Лэйна за барной стойкой сам принадлежал к северному сословию?       То как Гарри не спешил выйти из шуршавших билетов, не выпуская моей руки из своей, постепенно, но верно превращавшуюся в тиски силков, говорило о том, что зазывала-Лэйн среди раздававших добро выручай-стоек был нетипичным экземпляром. Впрочем, как и всех подлинных мастеров своего дела, его невозможно было не слушать, не тогда, когда всякая фраза аранжировала выверенный опыт в изумительных историях из личного кладезя редкой профессии.       — Лишь истинный приказчик способен посвятить в дело Великого Ала. — Ораторствовал Лэйни.       Мне думалось, что один из них двоих взрослее, но незримые метания молний спалили талон и билет, а азиат двинувшись вперед, кинулся ко мне, провоцируя досадное выражение лица у парня грёз.       — Астрид, зовите меня Лэйни. Вы знали, что с древнескандинавского ваше имя означает «страстная»? В то время как Альфонсе несёт в себе два значения — благородный и готовый к бою. — Он скакал с одной интонации на другую, подобно раскачивавшемуся маятнику, пытаясь подстроиться под нужный собеседнику темп и я понимала Гарри, когда зазывала с заискивающей улыбкой чуть не растоптал ему ноги. Я пообещала себе загубить значение имени Лэйни в поисковике.       — Мистер Лэйни, — смутилась я, отодвигаясь глубже в круговорот билетов в неловком обращении возрастного барьера, на что Гарри весьма показательно хмыкнул, потянув обратно за ладонь, не позволяя далеко уйти. — Не обижайтесь, но в Лондоне тяжело представить что-то вроде бойни на день влюбленных.       И не было большей отчаянно-занудной зубрилы, коей я выставляла себя, дайте слово. Ничего не поделаешь, если один из двоих твоих друзей — Шон Уэлч, парнишка с памятью мнемониста и стопкой биографий всех значимых фигур патриархата в противовес справочнику с контактами верзил матриархата другой твоей подруги — Ралли Коул. Кажется, в раздел мафии и самые крупные стычки донов они стали посвящать меня по пути к Скоту Фицджеральду и Зельде Сэйр. Я хорошо помнила об итальянской расправе и, как следствие, шести трупах конкурирующей ирландской группировки четырнадцатого февраля.       — Прелесть! — Лэйн щелкнул пальцами в сантиметре от моего лица и я оступилась, спиной падая на лаву у коробки, заменявшей стол.       Азиат чуть дольше положенного задержался на наших с Гарри до смехотворного разнящихся в масштабе руках, когда парень предотвращая погром, вновь потянул за обе лилипутские ладони без остатка помещавшиеся в его. Гарри уберег кабинку от моих сотрясавших землю движений и я пробормотала «спасибо», поспешив укрыться за волосами, про себя помолившись, чтобы зрячий зазывала-Лэйни не раскусил припрятанное признание на растянутых в идиотской улыбке губах. Опасения быть разоблаченной обострились после стычки с столь же любознательным оператором Тимми. Если, конечно, еще было, что скрывать. Впрочем, Гарри вряд ли обратил внимание на мои метания, метая полные осуждения взгляды в Лэйни. Когда-нибудь моя совесть завопит в громкоговоритель, но не сегодня.       — Будьте осторожней, душенька, — в его тоне было ровно столько беспокойства, сколько требовалось в подобных случаях и ни на стерлинг больше. — Вернёмся к истории, уверен, даже вы не знали, что бутлегерство и мафиозная мишура была не более, чем имиджем и прикрытием дела всей жизни Аль Капоне.       Не переживая о деланном равнодушии, кое-стоило бы примерять на лицо одержимых, я навострила уши, едва ли не открыв рот. Уж слишком сильно неудачнице были любимы истории чужого успеха. Лэйни, искавшего разинутые рты, больше нельзя было заставить молчать. Такие, как он хмелели от записей в книге жалоб и предложений.       — Многие заблуждаются, полагая, что Альфонсе был всего-навсего гангстером и бутлегером, бутлегером времен сухого закона, — он смерил Гарри взглядом, как бы указывающим на ранг клерка перед чиновником с выкупленными активами на «бутлегером, бутлегером», словно пытался вернуть слову утраченный престиж. — Бутлегером разливавшем по стаканам запретное пойло и гангстером привлекавшемся за семейные стычки. Уж ему-то был не писан сухой и какой-другой бессмысленный закон чертовых бюрократов. Ну кто из нас не грешил, когда что-то запрещают? Скажите мне на милость, прелесть. — Он выдержал подходящую мизансцене, а не чьему-либо ответу, паузу, перед тем, как продолжить. — Ал даже не был предводителем мафии, всего-то частью своей дрянной семейки, как и все мы в неком роде, а посему простительно вдвойне, ведь из одной, представьте, прелесть, всего из одной надписи его визитной карточки мы можем изъять целый смысл подполья, — достав из кармана длинного халата блеклую, потрепанную картонку, он зачитал не своим голосом:       — «Альфонсе Капоне, торговец старинными вещами.»       И заверяя в достоверности цитаты, Лэйни выхватил мою руку из расслабившейся сноровки Гарри, вызвав еще большую угрюмость последнего и беспечно вручил кусочек бумаги моджахеду. Я уже представляла, как бесценный антиквариат сотрется в порошок при контакте с фалангами моих пальчиков. С завидной осторожностью сапера мне удалось вернуть визитку в руки азиата в то же мгновенье.       — Это подделка, — прыснув, заверял Гарри, разумеется, увидев с каким опасением я глядела в зубы даренного коня.       — Идентичная копия оригинала, — с достоинством униженного художника, парировал Лэйн и требовательно вернул мне сувенир. — Подлинную нашли в пиджаке на уже остывшем теле Господина Альфонсе. И знаете, прелесть, на ней даже значилось название одного из его баров в центре Чикаго. Что ни говори, а задачку Ал подкинул занятную, так как под названием бара значились несоответствующие девятизначные координаты. Как будто Сэр Капоне решил пошутить перед смертью и выдумал для визитки несуществующее место с ссылкой под ним на, в действительности, существующий бар. Координаты маршрута по сей день не опознаны, они не значатся ни в одном штате США, ни в какой-нибудь Зимбабве или иной части мира. Вы ведь хотите узнать об указанном на ней баре, не так ли, прелесть? Хмм, боюсь, я вас разочарую, его, как и все остальные, изъятые органами заведения Ала, без капли малейшего уважения, постигла участь наживы. Однако, поразительно другое: ни один, вообразите, дорогая, ни один маломальский антиквариат так и не был найден ни властями, ни современниками-золотоискателями. До сих пор ни одна живая иль мёртвая душа так и не раскрыла загадку визитки Великого Ала. — Лэйни разгладил складки халата и с значимостью посла перекрутил испачканный рукав, словно далекие разношерстные предки могли видеть его в тот момент. Взвешивая бесценные ноты чужой цитаты, зазывала подытожил: — Впрочем, как вы могли догадаться, решающим толчком в выборе достойного имени фамильного клуба пра-пра-прадедов Джефа стала беспроигрышная фраза Великого Ала. «Во все времена бизнес — это просто бизнес и ничего личного.»       — Как никогда подходящая аукциону старинных вещей, проданных без уведомления предыдущих владельцев, — завороженно подбила я, не сразу опомнившись от захватывающей истории и когда мужчина удостоил меня взглядом в десятизначную монету, осознала, что до боли потянула за прядь волос. И всё же, едва не лишил меня той пряди взгляд другого человека, что повсеместно скатывал сердце в йо-йо, то складно подкидывая вверх, то юрко роняя вниз. От такой способности нефритов, распахивавшей сердечные клапаны, я силилась разобрать последнее, о чем продолжал голосить Лэйни.       — Прелесть, я позабочусь, чтобы вам приготовили «Юэбин», какой не сыскать во всём Пекине. — Ручался зазывала, доселе не ожидавший и крупицы понимания его изысканного ремесла от пигалицы на побегушках у знаменитого артиста, а единственное китайское слово из уст мужчины подвала выпало, как живой актер из-за ширмы кукольного театра.       — Лэйни, это мое свидание, — с фирменной улыбкой проговорил Стайлс и отпустив меня, похлопал по плечу не замолкающего приятеля. Я не успела удивиться заявившемуся радушию парня, ведь спустя секунду он той самой рукой разворачивал Лэйни в противоположную от нас сторону.       — Был рад нашей встрече, прелесть, мне порядком наскучили визиты этого его Герписшоу, — теперь уже с акцентом восточного иностранца без гражданства, зазывала-Лэйн увернулся в силу мелкого роста и поспешил возвратиться, обойдя суровую фигуру Гарри, дабы взять мою руку в манере на сей раз святого отца, не глядя на то, что произнесенное им и в самой толерантной интерпретации можно было причислить к святотатству.       — Ну сколько можно! Его зовут Гриммшоу, Гримми, Грим! — Раздраженно поправляя имя друга Гарри, уже, в прямом смысле, оттягивая мужчину за плечи. И клянусь неудачей Ахиллеса, что солиста бойз-бэнда, как ни что другое, смутили слова Лэйни.       — Я так и сказал, в конце концов, Герписшоу не такое уж и сложное имя для того, чтобы его запомнил иммигрант. Приятного вечера, прелесть, тряхните билетиками, если вам приглянется та или иная упаковка. — Проворковал мужчина, выпустив мою руку. — Долго не раздумывайте, иначе кто-нибудь другой украдёт вашу удачу!       Лэйни и представить не мог насколько его слова были близки к истине. Он в буквальном смысле проплыл к двери слева от барной стойки, насвистывая знакомую мне мелодию группы, игнорируя испепеляющий взгляд исполнителя той песни.       — И это даже не худший из них. — Еле слышно бормотал Гарри перед тем, как обернуться с кающимся выражением, каким он провожал меня в гримерку к остальному составу One Direction. Запустив пятерню за шею, Гарри качнул головой, не веря моему ободряющему выражению. — Я принесу что-нибудь выпить. Есть особые пожелания?       — Тоже, что и тебе, — ни капли не раздумывая, ляпнула я.       — Пиво? — Он изогнул бровь и, стоит отдать ему должное, попытался прогнать растущую ухмылку на подрагивающем краешке рта, но снедаемые весельем нефриты выдали его с потрохами.       — Угу, — нецелесообразное мычание.       Конечно, пиво. Мне же не помешает пара-тройка поводов сделать вечер Гарри еще забавней.       Я начинала вести себя, как влюбленная туча проблем. Постойте-ка, я именно ею и являлась. Когда парень, тактично сдержав очередной назревавший смешок, направился за Лэйном, Астрид Вухельм кинулась на лаву, со скоростью света защелкивая верхний и боковой карманы рюкзака. По-спартански втолкнув провод карманной сирены, едва не сдавшей меня с поличным.       Я подозревала, что неизлечима, говоря о себе в третьем лице, обвиняя во всём Бога, в которого верила, и следуя всем суевериям, в какие не верила, но я очень хотела еще раз вернуться сюда с Гарри Стайлсом. Мне нравились люди, предпочитавшие уединение в занавесе бумаги, нравилась их независимость перед современным миром беспрерывной моды, нравилась их непредвзятость к старым пожиткам чужаков; нравилось отсутствие музыки в длиннющем подвале, оставлявшем отголоски бесед в стенках чемоданов; и пройдоха-Лэйн, буравящий наш стол с лицом всезнающего советника короля, певшего на ушко бармену-Джефу раздобытые и смастеренные сведения из подполья, нравился мне.       Но больше всего мне нравился Гарри, когда его глаза мерцали бенгальскими искрами. И, как раз, поэтому я спрятала в чей-то чемодан в стене целых три монеты, вместо одной, чтобы уж наверняка вернуться.       — Джеф собирается выторговать твой рюкзак.

If words could make wishes come true Если бы желания исполнялись благодаря словам, If I had a box just for wishes Если бы у меня была коробка для желаний And dreams that would never come true И грёз, которые бы никогда не сбылись, The box would be empty, except for the memory В этой коробке не было бы ничего, кроме воспоминания о том, Of how they were answered by you Как они были исполнены тобой. (YUNGBLUD - Time In A Bottle)

Обращение к читателям: Если существуют ответы на загадку 10-той главы, то каковы они?