Fortunae Filius

The inventors could never design Изобретатели никогда бы не спроектировали The buildings that you put up Здания, которые ты воздвигаешь. Something you can't invent Что-то просто нельзя изобрести, If you could see it then you'd understand. Если бы ты увидела, ты бы поняла. (Coldplay - Speed Of Sound)

      — Джеф собирается выторговать твой рюкзак.       Я подскочила, неудачно задев глазное яблоко билетом, когда Гарри, вместо шотландского пива Belhaven, забивавшего до отказа стенд у барной стойки, поставил на стол два бокала с наклейкой откуда-то взятого Brown Ale. Мне часто доводилось пить его в гостях у парня сестры. Эль не содержал алкоголя и имел свой неповторимый сладковатый, мягкий вкус ореха. Верно, Гарри и не собирался спаивать Астрид Вухельм или побаивался алкоголем усугублённой характеристики и без того неадекватной личности.       — Что? — Я потирала пострадавший глаз, опираясь лопаткой на вскрытый в стене чемодан с тремя стерлингами и до звона в ушах волновалась, подоспел ли парень к позорному обряду-примете, чтобы до конца разобрать смысл произнесённого.       — В основном они играют честно и так же, как и остальные не знают, что в багаже, — словно не замечая шифровальных лазаний по стенке, парень наклонился, поправив в последствии сдвинутый моим коленом рюкзак на лаве, нефриты задержались на капроновых колготках чуть дольше, чем вскользь, принуждая меня оправить юбку.       — Что? — Еще до того, как я проглотила эль, неожиданное открытие заставило меня отпрянуть от стены и позабыть о провернутом ранее маневре. Удивленное выражение лица «Бейсболки Кельтского Клыка» после такого открытия само собой напрашивалось на некий вывод. И тут я вспомнила, что Лэйн скандировал «посылка» вместо «пластинка Костелло» и немедля вслед за покупателем заглянул в конверт, словно понятия не имел, что внутри. — Они не знают?       — Я не сказал о главном? — На мой отрицательный кивок глумившиеся нефриты сощурились в следствии притаившейся хитрости его сногсшибательной полуулыбки. — Ты что-нибудь слышала о багажных битвах?       Макушка Гарри раскачала минимум десять проездных талонов, когда он проигнорировав место через коробку-стол напротив меня, легко поднял внушительный деревянный стул из проема кабинки, ставя его ближе к краю лавы, где сидела я.       Дальнозоркость не работала на меня, когда застигнутая следующей экзекуцией, я погубила себя в изваянных мышцах под натянувшейся, фланелевой тканью инквизитора. Дальнозоркость бросила меня, над ремнем джинс размыв чернильное слово ниже его торса в зазоре подскочившей при подъеме блудного стула рубашки. Я не разобрала ни единой буквы меж V-образных линий натянутой загорелой кожи, очерченной татуированными ветвями. И на заметку, все, что я когда-либо могла знать об вышеупомянутых багажных битвах, уже не вспомнить.       Усадив его в доступе вытянутого ботинка, у меня прибавилось ещё одно сожаление, помимо той неидентифицированной надписи над выпирающей косточкой мужских бедер. Я силилась мысленно убивать себя не чаще, чем все время, за то, что не скооперировалась раньше и не могла теперь в свете обнаруженной скромности, рывком скинуть рюкзак с лавки между мной и лишним стулом парня, предложив место на своей лаве. У меня снова были несварение желудка и помутнение рассудка. Как и ожидалось, Гарри понял это раньше меня.       — Смысл в том, что на дне чемодана из крокодиловой кожи может оказаться грязное белье, а в растянутом старом мешке — бриллиантовая тиара. Но проверить и то и другое можно всего одним способом.       Заплатить — запоздало подкинуло ответ моё растекшееся по стоптанному у его ботинок полу сознание. Возможно, никто из золотоискателей так и не нашел антиквариат Аль Капоне по той причине, что он превратил его в будущий лот багажных битв, раскинув по вокзалам и аэропортам набитые богатством дырявые мешки и крокодиловые чемоданы наполненные грязным бельем?       Гарри разместился спиной к сцене торгов и, вероятно, сразу почувствовал себя в своей тарелке. Несмотря на провал с «бутлегером», Гарри Стайлс радовался как ребёнок тому, что ему все-таки удалось быть первооткрывателем по части истории его любимого места для Астрид Вухельм сегодняшним вечером. Я же могла назвать, минимум, десять невероятных вещей, какие Гарри без каких-либо усилий успел открыть для меня меньше, чем за четверть часа.       До чего диковинно-большой и уместной казалась фигура парня в шалаше из бумаги. Ему пришлось согнуть и просунуть длинные ноги под стул, чтобы вместиться за коробку-стол. Уверена, нет пабов в Англии, где бы Гарри Стайлс выглядел не к месту, но вскрытые багажи подвала времен, как будто всегда ждали парня грёз в выцветших ботинках и аномальных кольцах. Меня с самого порога донимает любопытство: а не здесь ли прибарахлился именованный иконой стиля?       — Люди выкидывают деньги и на менее стоящее барахло, — с деланным безразличием обронил он, однако, то, как испарялись отблески золотистой радужки в темневшей зелени нефрита, подсказывало мне, что Гарри подозревает о чем я, занятая его фланелевой рубашкой, размышляю.       — И нет разницы, когда они узнают — после или перед покупкой, — бессвязно проговорила я, не желая ничего больше, чем выскочить в слякоть за сейфовой дверью, дабы остудить пыл почти школьного воздыхания по старшекласснику.       Не поразительно ли, как мне еще удается вникать в суть разговора, когда, по идее, сопоставив «свидание», «началось», «наедине», «в любимом месте Гарри» и «с Гарри», я поджарю всякую крупицу понятливости Астрид Вухельм. Иная сторона бесчестного аукциона обескураживала, но то, что Гарри прослеживал моё ёрзанье на месте, вскинуло гипертонию до Марса за долю секунды.       — Именно, — его губы расплылись в улыбке неизвестных, осенивших его одного выводов, а всегда внимательные глаза нашли на моем лице подтверждения тем умозаключениям. — Ты первая на моей памяти, кто называл торг коварством, но ведь так и есть, коварство в одном из самых ярких своих проявлений, — Гарри невзначай поддался вперед, подперев ладонью подбородок, коробка опасно прогнулась под давлением его локтя, музыкальные пальцы поддели нижнюю губу, оттопыренную на первый взгляд безобидной улыбкой.       — Тебе по душе надувательство? — Я уткнулась носом в свой стакан, расстроившись, что не смогу в нем охладиться или утонуть, когда парень зашелся в протяжном, хриплом смехе, опустив согнутую в локте руку на стол, еще плотнее заполняя пространство между нами.       — Думаешь, мне нравится это место из-за разбитых надежд самонадеянных транжир? — Его брови насмешливо приподнялись в вызове. — Ты всегда сначала подозреваешь меня в плохом, Астрид Вухельм? — Тоном ниже вопрошал он.       О нет, я только развиваю навыки нетактичности, все дожидаясь, когда же певец сбежит от «Астрид Вухельм-сначала сказать, потом сделать и никогда про подумать». Это же, поди его разбери, Гарри Стайлс. Он ссутулил плечи, казалось, поддавшись еще ближе, направляя до этого неподвижные, музыкальные пальцы к рисунку штампа на коробке в миллиметрах от эля в моих руках, будто печать была его изначальной целью, Гарри задерживаясь на верхушке прорисованного герба, очерчивал символ неизвестный страны подле моего дрогнувшего запястья. Я вспомнила кудрявого парня с дня рождения Алексы Чанг, парня привыкшего к эффекту, какой он оказывал на людей. И только люди никак не привыкнут.       Так повелось, что я с рождения не набиралась мужества справляться со смущающими меня до искромсанной щеки обстоятельствами и могла бы на время стереть то, о чем мы говорили секунду назад, если бы он и дальше продолжил наступать в том же духе методичных выпадов. Но, кто попытается найти истоки непредсказуемости Гарри Стайлса, обратной дороги не сыщет.       — Мне нравится думать, что всему забытому дается второй шанс.       В его глубоком тембре всплыло то, что всего на миг вернуло уязвимость из игры в девять вопросов и непотопляемый задор Гарри Стайлса столкнулся со скалами. Я отдавала себе отчет в том, что парень произнесший на входе вместо «оброненный», «старый», такое словосочетание, как «покинутый багаж», связан крепкой веревкой с предметами подвала времён, а я связала себя с Гарри еще задолго до нашего личного знакомства. Неудачница ни за что не спросит любимца судьбы о втором шансе, пока он не расскажет о первом.       — Ну и ради самонадеянных транжир, конечно. — Всего мгновение и он снова посмеивается, заставляя меня прятать глаза в стакане. Снова образ Гарри с целым миром на огромной ладони, а не отражение того, кто всей душой ненавидит выпавшую роль в топ двадцатке плохих парней.       Репортеры вроде событие снимают, фотографы момент вылавливают, ну, а Астрид Вухельм хотела поймать душу. Я просила слишком много?       Будь я на лучшую треть своей бесстрашной, старшей сестрой, подарила бы Гарри объятия достойные семейства Вухельмов, те, что подразумевают удушье и боль в костях и никакого стеснения, но я была той, кто умудрялся, не переставая, подглядывать за ним через отражение в стекле своего стакана. Отсутствие комфорта в затронутой теме «вторых шансов покинутых вещей» возникло тогда, когда его рука потянулась к шее, а желваки нижней челюсти представили к показу напряженный этюд. Кто в силах остановить понимающий кивок и отказать в смене тематики, если Гарри Стайлс в этом нуждается. Однако, я не очень-то умела подстраивать жесты и мимику под одну мерку с тем, о чем ведется диалог, проверено, испытано: уединение с Гарри в тылу нисколько не помогает осязать мысли и осмыслить эмоции, проецируемые плотью.       — Тебе попадались пустые чемоданы?       — Бесчисленное количество раз, — откровенно признался Гарри, словно, ни капельки не жалел, а он, конечно же, не жалел. — Я безнадежен касательно всего сокрытого, Астрид, — тень улыбки мелькнула на устах со следами кармина, выкраивая ямочки, когда он, словно в оправдание, развёл руками.       Парень говоривший с придыханием об упрятанных в багаже выигрышах, сидел спиной к ним и лицом ко мне. Постичь его, как иметь лишь по первой странице от каждой книги.       — Тогда тебе следует обернуться, — бормочу я и мысленно рву себе волосы, чтобы больше не было за чем прятать абсолютно безнадежную, испуганную влюбленность.       От молчания в ответ, сопутствующего прямому взгляду нефритов стало настолько нестерпимо душно в кабинке из бумаги, что было бы неудивительно обнаружить детонатор в коробке под татуированными руками парня. Синий провод в фильмах прокатывает — подумала Астрид. Ба-бах — подумал Гарри.       — Не сегодня, — он продолжил не сразу, но я ни на секунду не забывала, что Гарри не из тех, кто жалует недосказанность. Он обдумывал ответ, переключив надсмотр на мои пальцы, вцепившиеся в стакан до просвечивающихся косточек, — Сегодня припрятанный клад в другой стороне. — Уверенный тон растянулся в мятную резинку во рту говорившего. Как будто к сказанному им возможно было подготовить степенностью медоточивого баритона, когда он отловил мой бегающий взгляд.       — Не понимаю, зачем Мистеру Джефу понадобился старый, потрепанный рюкзак. — Протарахттела я, осматривая страховку на все случаи жизни бытовой и загробной.       Как же Астрид Вухельм старалась не пропасть в эпилоге красавчика и чудовища, когда красавчик говорил так то, что перед сном мозг чудища модифицирует в последние страницы каждой сказки. Меня разъедал изнутри недуг с обманчиво-сказочным названием «вера». Сказки мало, что имели общего с явью, как и с тем, что сказал зазывала-Лэйни. Не могла я быть единственной девушкой, кого Гарри Стайлс познакомил с подвалом времен. У моего рюкзака больше шансов стать званым завсегдатаем в богемном подвале.       — Главное здесь слово — старый. Ты не поверишь, но им не во что паковать лот, — даже нахмурившись, он гораздо более умело подыграл мне, безграмотно переводившей стрелки на безъядерную границу, когда почувствовал исходившую боязнь пред неизвестным сокровенным, ну или сокровенное мне только чудилось там, где ничего подобного в помине не было. — Всё уходит на оснащение этих стен.       Я всегда знала, что страховка из комода походного сооружения дедушки Чарльза выглядела достаточно залатанной и поношенной для того, чтобы достоверно продавать антиквариат. Но вот, где был пробел: богемные развлечения не в ряду со спущенной стипендией Астрид Вухельм. Бармену-Джефу потрепанный предмет приглянулся только из-за того неповторимого, почему-то сопровождающего сегодняшним вечером фанатку, вместо топ-модели, Гарри Стайлса. Так мы выглядели в чужих глазах и я лучше буду прыгать в подвал неисправных двигателей, пока не растопчу все мягкое и скользкое до вязкого и жидкого, чем хоть раз взгляну со стороны под другим углом и окончательно застряну в сказочной уловке, как Алиса в зазеркалье. Бармен-Джеф еще когда мы вошли наклеил на мою вещицу с плеча знаменитого певца переоцененный ценник. Мне стоило носить свою ношу самой.       Немногим ранее в поисках багажа под монеты, я насчитала около восьми чемоданов меж сумками, портфелями, посылками и это без метра под потолком, завешанным бумажным шатром, быть может, им и впрямь не хватало упаковки. По сути заведение само по себе досье на посетителя и хозяина: когда вещей мало, людей волнует сколько у других, когда вещей много, их начинает заботить лишь насколько больше, чем у других.       — Полным-полно добротного антиквариата без соответствующей обертки. Для аукциона вслепую — это все равно, что свежее молоко в пакете с просроченной датой. — Про молоко я не поняла, у меня в виске застучал дятел, когда Гарри глядя мне в глаза, залпом опрокинув свой эль, слизал пену с уголка обветренных уст. Я нервозно поднесла стакан ко рту, расплескивая пару капель на коробку и подбородок. Стоит ли говорить, что я подавилась. Глаза заслезились, но я держала кашель в себе, как настоящий партизан.       — Джеф готов прилично раскошелиться и я почти уверен, что единственный в Великобритании «Юэбин» от Лэйни должен лишить тебя выбора. — Терпеливо растолковывая, Гарри Стайлс не спускал меня с зрительного крючка и закрадывалось впечатление, что это он должен лишить меня выбора, заслышав, как громко я проглатывала эту мысль вместе с элем.       Джеф и Лэйн непременно сочтут меня жадной подружкой поп-певца, но эта перспектива представляла собой приём великодушней, чем Гарри, увидевший, как перед продажей рюкзака, я выворачиваю наизнанку его содержимое. Весь комплект для изощренного Хэллоуина без которого Астрид Вухельм не переживет и одного неудачного дня.       — Мне, правда, жаль, но это что-то вроде талисмана… — В принципе, я не до конца врала, так, приукрашала малость.       Содержимое позволяло называть рюкзак щитом-трансформером, никак ни девичьим талисманом. Астрид Вухельм привыкла искать помощь в этом предмете и обворуйте меня до пени, я по прежнему буду кусаться за свои доспехи, спасавшие меня в дни без четырёх-листового клевера. В день, когда застряла в лифте или в день, когда утонула в луже размером с детский бассейн, налетела на злющего кота, попала под град, под падающую лестницу, под кипяток из супницы, вообщем, заработала все свои солидные трофеи.       — Я сказал, что он не продается. — Прервал меня Гарри, заставив сердце исполнить что-то смутно напоминающее фокстрот плохого танцора.       Гарри Стайлс был уверен в моем отказе еще до своего вопроса и без запинки перескочил на дальнюю станцию, никогда не позволяя возвращаться к его бесчисленным заслугам, предпочитая мои до скромного одноразовые успехи.       — Ответь мне, потому что чем больше я узнаю тебя, тем меньше могу представить, как ты строишь финансовые пирамиды, превращаешься в будущем в зануду-бухгалтера или чванливого банкира, — Гарри будто прогоняя последнюю мысль, передёрнул плечами. — Каждый раз я всё больше сомневаюсь в том, способна ли ты в принципе видеть выгоду. Возьмём хотя бы рюкзак, на полученные от Джефа деньги, ты могла бы купить себе какую-нибудь дорогую брэндовую сумку. Если малость поторговаться, то две или три сумки. Так ответь мне, Астрид Вухельм, что ты забыла на экономическом факультете?       Поздно винить сестру за её трёхметровый язык и подаренные певцу сведенья обо мне, когда она встретила его перед самоувольнением из отеля, потому что в методы Гарри входила тщательная экспертиза, не чтущая петицию о помиловании тормозивших девиц. Его пытливость занимала равную позицию с подвалом семьи Стикс и эскалаторами мегамаркетов в моем списке «умри, но не сейчас». Если он развлекался так, проставляя мне минусы и плюсы, то очень рисковал наткнуться на табель без отличий.       — Я не создаю впечатление шибко умной, — только шибкой, хотелось добавить и еще до того, как открыть рот с запинкой, я знала, что у него найдется обратный довод, потому не поднимала глаз, боясь быть прерванной. Каждый вопрос Гарри был поводом моих заезженных оправданий, ведь я не хотела врать напрямую. — Не то что бы я уж очень разбиралась в сбережениях, но в математике довольно сложно ошибиться надолго, кто-нибудь другой обязательно да найдет правильный ответ, цифры упрощают буквально всё… — так и не начатая серия изживших себя заготовок была прервана его упрямой любознательностью:       — Этим ты только подтверждаешь мои слова, — снисходительно пропел Гарри.       Я помнила, что он не принимал ни своей, ни чужой неуверенности. По тому, как постепенно заострились карамельные скулы, я могла предположить, насколько парня выводили из себя мои комплексы, несмотря на то великодушие, кое он пытался сохранить.       — Нет ничего более постоянного, чем математика, — с перехваченным дыханием скандировала я. У меня была уйма таких выражений, чтобы продолжить эту схватку. Честно говоря, в Кембридж я ходила за ними.       — И нет ничего более непостоянного, чем статистика. Видишь, я тоже так умею. — Прервал меня Гарри с едва прикрытым сарказмом. — Значит, твоя сестра прошла Икс-фактор, а тебе нравится считать?       После этого вопроса или же утверждения все Вейерштрассы и Гауссы во мне разом заткнулись. И не было чем крыть в том размагниченном воздухе выручай-комнаты.       В отличии от меня, Гарри хотел правды. Пора было научиться справляться с открытым ртом в общественных местах, в частности, когда затянувшееся молчание не дает повода для лишней надежды сменить предмет дискуссии, а моя не моргающая сосредоточенность на остром крыле ласточки под контуром высеченной ключицы наталкивает на заключение, оскорбляющее душевнобольных.       Гарри Стайлсу ничего не стоило вытянуть из меня правду и ему правда-правда было дозволено многое, но помимо врожденных проклятий, у меня тоже были «вторые шансы», в которые не хотелось посвящать кого-либо и Гарри в особенности. Он специально провоцировал меня подобным подбором слов и нагревал кожу, отторгающими вранье, нефритовыми глазами, но мне удавалось прикусить, помимо щеки, еще и язык.       — Исправь меня, если я глух, — поймав на готовности к паническому отлыниванию, Гарри сбавил обороты. Он смягчился, взирая на то, как я продолжаю душить бокал. — То, что я слышал сегодня в машине и тем субботним вечером в отеле не требовало чьей-либо оценки или судейского решения шоу талантов.       Найдя предмет обожания, мы чаще готовимся к лучшим качествам человека и никогда к худшим. С Гарри всё с точностью до наоборот. Репутация шла впереди него, но я должна была признать, что он целиком и полностью был олицетворением лучшего, интересуясь дольше положенного социальной проблемой вроде меня. Его попытки разузнать причины, почему моя жизнь складывается тем, а не иным образом, в отличии от жизни Кэсси или, быть может, его собственной, могли стать удачным благотворительным проектом и это объяснило бы даже волонтерский фарс с приглашением на это свидание. Кто знает, Астрид Вухельм и «удачный» могли бы фигурировать в одной строке, если бы Гарри Стайлс не был последним из последних людей, на кого я вылью ушат помоев из своей биографии.       Разве ожидать, что парень примет все как есть без лишних вопросов, эгоистично? Другие парни не копали глубже звона лопаты и мой друг Шон не обременял себя и меня подробными расспросами, за что я благодарна ему по сей день. Разве не проще для всех, если есть девушка на экономическом, потому что она хороша в математике? А не девушка с экономического, потому что математика кое-как не дает ей права на ошибку.       Гарри Стайлс со всеми своими лучшими качествами был хуже оракула Джонатана Кейнера. Он не гадал, он анализировал. Парень, прощупавший, что в моем резюме замазано корректором, парень, знавший, что в его присутствии я не могу достойно лгать. И все же, кое-что дано мне свыше. Я умела быть фанаткой.       — Ты говоришь не о том человеке, Гарри, — я заранее косноязычила с самым что ни на есть извиняющимся тоном, когда красивые черты его лица были преисполнены выражения готового спорить и глушить мои связки до победного. — Пение Кэс — это, как Нина Симон и Бонни Тайлер в дуэте или намного-много круче. Пение Астрид Вухельм — пьяная гитара у костра на пляже, — я шатко засмеялась, неловко замолкая, уловив, как Гарри строго, отчасти разочарованно сверлил меня нефритами, не поддержав это соло, только не в данном проекте. — К тому же, кто-то должен вести учёт гастрольных затрат, ты не представляешь сколько денег у Кэс уходит за одни выходные. В семье хватит одного Барри Гибба, вспомни сколько раз Робби уходил из-за напрасного расточительства в группе.       У меня закончилось дыхание на имени поп-исполнителя, но я почти не выдала себя и под «почти» я подразумеваю, что Астрид Вухельм произнесла вступительную кампанию против распада братьев Bee Gees с тем количеством слов, кое Гарри Стайлс, вряд ли, слышал от нее за все встречи вместе взятые. Все это я осознала, когда услышала его, уже породнившееся с моими поступками, терпение.       — У тебя в запасе огромное количество чужих историй на каждую свою, не так ли? — Его рука примкнула к основанию моего бокала как раз тогда, когда я успела в конец потерять голову и неосознанно тормознуто кивнуть. Идиотка.       Он еще не коснулся, поддерживая хрусталь в дюйме от моих отнявшихся пальцев, но тепло уже пробралось под рукава и вовсе не от дорисованного воображением прикосновения. Так беспрекословно мог действовать лишь успокаивающий хриплый тембр без уловок обещавший принять и обезопасить всех твоих приговоренных скелетов в бесконечном строю шкафов.       Будто он давно был осведомлен, Гарри смотрел мне в глаза с тем стойким принятием любой криминальности, с готовностью выдумать целый полк пошлых алиби, но пагубнее было то, что я с чего-то поверила будто доброты и понимания Гарри хватило бы на каждую отдельную самооборону в моем рюкзаке.       — Этого хотели родители? Астрид, я спрашиваю не для того, чтобы осуждать тебя, — можно было спутать сиё прикрытое нападение с отступлением, но Гарри всегда дожидался белого флага с моего фланга и в попытках узнать неудачницу его голос был пронизан особой мужской лаской, от какой спутаешь прилив безопасного моря с отливом открытого океана. — Даже если бы я и захотел, то не смог бы.       Сложно было идти против кого-то столь прекрасного внутри и снаружи, когда он всецело занят твоей внешней реакцией и скрытым переживанием. Но, когда Гарри Стайлсу было что-то нужно, он не пренебрегал запрещенными приёмами, подразумевая под «родителями» моего отца.       — Они никогда не заставляли меня. — Можно даже говорить о том, что я не заикалась, всего-то уши горели, как факел Прометея. Если я собираюсь лгать ему в лицо о своем рюкзаке и настоящей ноше в нём, то Гарри заслуживал честности хотя бы во всем остальном. — У меня никогда не было чего-то такого, что бы я по-настоящему умела делать. Нет ничего плохого в том, чтобы выбрал кто-то другой, если это сделает его счастливым.       Кто-то мудрый когда-то сказал, если знаешь кем хочешь быть, неминуемо им станешь и это превратится в твое наказание, но если не знаешь, то можешь стать чем и кем угодно. На словах выглядело симпатичней. Люди не делятся на экономистов или певцов, есть Астрид и есть Гарри. Но на деле он был тем, кто мог стать всем, а я оставалась дочерью и сестрой с припасенным папой местом для Кассандры на экономическом факультете, кое не должно было пропадать. В кои-то веки решительность в моем голосе не ступала в одну колею с позором, какой я испытывала, отвечая парню, что жил своим собственноручно избранным выбором, парню, в чьих беспощадно-внимающих нефритах мне не хотелось выступать инженю.       — Но пение, твой голос, — мужская рука подкралась исподволь, взявшись бережно разгибать замерзшие пальцы один за другим, рассудительно медля на каждой задержке, казалось, моего последнего вдоха. Не представляю кого из нас двоих это успокаивало больше. — Я не слышал что-то отдаленно-похожее и не думаю, что услышу.       Его тон был отстраненным и сосредоточенным одновременно. Гарри говорил не со мной, но обо мне, я словно получила возможность узнать, как меняется лицо парня грёз, когда он вспоминает обо мне за перекусом дома иль за работой в студии. Если вспоминает. Когда его слова повисли над коробкой, я признала, что если бы довелось выбирать речь, какую мне хотелось бы слышать в свой последний удачливый день, это была бы она и от того человека.       — Не так-то просто выкинуть его из головы. — Мягкие прикосновения и тон Гарри может и прощупывали дозволенную почву, но нефриты говорили о том как твердо их обладатель стоит на земле. — Звучит до скверного банально, но кто-то включал у меня в голове приёмник каждый раз, когда я вспоминал день рождения Алексы.       Вот так прытко сдалось сердце его попыткам и, каюсь, Астрид Вухельм поверила в фей и в свой врождённый дистрофический голос на фоне цикад. Но лишь до того момента, пока Гарри не полез на Эверест:       — Я бы мог познакомить тебя с нужными л… — еще до того, как я его оборвала, мужские пальцы предусмотрительно направились к моему запястью.       — Нет! — Запротестовала я пряча руки под стол, с желанием бежать от прикосновений, таких невесомо заботливых в своей хватке. — Ни в коем случае!       Гарри выпустил мой бокал из пальцев и тот опасливо зашатался, когда парень, уже безо всякого принятия и стальной выдержки, всплеснул руками над стеклянным сосудом.       — Невероятно. Ты до невероятного несправедлива к себе и к тем, кто мог бы услышать тебя. Я надеюсь, хоть это ты не станешь отрицать. — Клянусь, можно было видеть сколько усилий тянуло у Гарри Стайлса самообладание вдоль поджатой линии обветренных уст.       На самом деле, я очень даже справедлива к миру. Но, если без ужимок с самой собой, опустив великие, благие намерения сеять меньше зла люду и среде их обитания, я была трусихой, прикрывавшейся невезением.       — Почему ты пошел на Икс-фактор? — Это был ва-банк, задавая подобный вопрос, я молилась, чтобы он никогда не вернулся к умопомрачительной идее продюсирования меня и в тоже время не попрощался со мной тут же за посягательство на причины его выбора.       — Ты совершенно не умеешь этого делать, — парень набрал побольше воздуха в лёгкие и покачал головой, откинувшись на спинку стула, словно расстояние давало силы на дальнейшее взаимодействие со мной.       Он принялся перебирать аномальный перстень, не отводя карательных нефритов с зачинщицы конфликта и, конечно же, не собираясь давать ответ.       Переключать темы, как вообщем-то и острить с Гарри, не то, что можно себе позволить, оставшись в дамках, но мне срочно нужно прервать разговоры о следствии моего тернистого пути и в целом обо мне. Я ненавидела говорить о себе и влюбилась в Гарри, после встречи с кем в немногочисленных беседах только и обсуждаем меня. О нем от него — вот моё рождественское желание. Не имело значения слышала я об этом раньше иль нет. Когда говорил Гарри — произнесенное либо было впервые, либо становилось «впервые».       Не обладая чем-либо из того, что позволило бы идти напролом, вырывая подробности из его прошлого или настоящего, я смела только выжидать, поскольку, казавшийся всему свету самым открытым парнем в музыкальной индустрии, Гарри не собирался делиться со мной, не получив того же взамен. Он просил ничтожно мало, но я не могла дать и песчинки. Интуитивным наитием или пальцем в небо, он узнал обо мне больше, чем кто-либо, но не заполучив всего, Гарри только разогревался. Нефриты прослеживали мое взволнованное катание по лавке, словно решая уравнение. Из всех задач мне бы решить всего одну. Что же не переставало вызывать необратимый интерес Гарри Стайлса к неубедительной персоне Астрид Вухельм?       — Тогда мое будущее менялось в зависимости от слабо-неслабо и я не боялся ничего. — Гарри всё ещё проделывал во мне дыры нефритами, оградив уста треугольником соприкасавшихся кончиков пальцев, как будто боялся что-то добавить или заранее не желал давать ответы на вопросы, какие не хотел услышать в следствии.       — Ваш крамбл! — Провозгласил низенький мужчина, до этого прятавшийся точно на дне сундука с криптонитом.       Рыжеволосый незнакомец лет от ровесника бармена-Джефа до ровесника зазывалы-Лэйни был поваром в форме не иначе как с мертвеца снятой. Серая роба больше походила на одеяние тюремного заключенного, что каким-то чудом ожил после казни на электрическом стуле, впрочем, горевшие нездоровым блеском глаза повара тоже ничем не хуже свидетельствовали о возможной поножовщине в его прошлом. И только подумайте, сей местный шеф посреди стола-коробки поставил тарелку румяного клубничного крамбла с двумя приборами.       Есть три самых кровожадных способа испоганить первое свидание Астрид Вухельм. Подвал с запахом тырсы — есть. Клубничный крамбл по рецепту мамы соседа из детства — Алека Грейси — заметано. Но худшее из всего, что могло произойти — это неожиданный гость, объявившийся в минуту откровения таинственного во всех смыслах Гарри Стайлса. Момент не успел толком настать, как уже был утерян в сундуке с криптонитом на неизвестные сроки. Мои губы выдавили нечленораздельное «большоеспасибо», но шеф всё время смотрел на молчавшего певца. Когда повар, нехотя, прошествовал в мишуру занавесок из билетов, я подумала, что с садистским удовольствием всадила бы пирог в его спину, ведь нутро подсказывает, что озвученное Гарри не было чем-то, что он рассказывает за крамблом и я, вряд ли, когда-нибудь услышу продолжение. Меня больше никогда не покинет мучившее тяготение к знанию того, чего же Гарри не боялся тогда и чего боялся теперь.       — Похоже, обещанный Лэйни «Юэбин» нельзя унести в непродажном рюкзаке, — прокомментировал Гарри, переводя лукавые, щурившиеся нефриты с крамбла на меня.       Что ж, зазывала-Лэйни не удостаивал китайским десертом тех, кто шел вразрез с субъектными и объектными интересами бармена-Джефа, не продавая ему упаковку для будущих лотов.       Неравенство утробного смеха с моим поросенко-подобным «хихихи» в который раз не имело значения и, я почти уверена, что для Гарри Стайлса тоже, когда мы не могли вздохнуть из-за смеха. Он умел воплотить неловкую ситуацию в то, из-за чего у нас двоих будут болеть мышцы живота. Когда мимические морщинки вокруг его рта сгладились, Гарри потянулся за ножом и разрезал блюдо, не претендующее на звание лакомства в столовой моего университетского корпуса. Он торжественно вручил мне вилку и я решила, что с этого момента клубничный крамбл заслуживал второго шанса.       — Мужчина в кроссовках Стива Джобса удвоил ставку! Ещё есть желающие попытать удачу? — Обращался к подвалу времен Лэйни, стоя одной ногой на барной стойке, другой зависая в воздухе, театрально целясь чехлом с-под клюшек для гольфа в кабинки с не шелохнувшимся бумажным занавесом. — Ну же, господа! Неужели вам и на грош не любопытно, что кроется в этой сумочке? — Лэйн немного иронизировал, будучи прекрасно осведомленным, что в чехле с-под клюшек для гольфа кроются… Клюшки для гольфа.       В присутствии Гарри мне оставалось следить за тем, чтобы внутренности не свернулись в клубок ниток, отнюдь не странно, что я только сейчас задумалась о том, как проходит потрошение кошельков в подвале Великого Ала.       Мишура из бумажного оригами имеет функции павлиньего хвоста. Он не только маскирует, но и завлекает. Чтобы поднять ставку от сидевшего за столом требуется всего лишь провести вдоль свисавших билетов кабинки. Гарри не зря упомянул схожесть прически покупателя «Брутальной молодости» с Барри Гиббом, а мужчина «попытавший удачу», как позже выяснится, действительно был обладателем кроссовок Стива Джобса. Вот оно, чудачество бесчестного аукциона — безымянность, но образность клиентуры до конца. До тех пор, пока не придешь, расплатиться за «Год роз» Костэлло, ты «Бейсболка Кельтского Клыка» и заплати, хоть в трое больше, так и останешься головным убором на своей голове. Весьма справедливо по отношению к изначальным, неизвестным и посему безымянным владельцам лота. Несправедливым было только то, что Лэйни помнил отличительную черту в одежде каждого спрятавшегося клиента за билетами кабинки, когда я уже не помнила вводимый Гарри код на входной двери.       Торги впервые за вечер оторвали меня от извечного портрета, но уж гарантировано не избавили от отметин нефритов на зудящей коже. Гарри не отрывал от меня глаз, когда я корпела о своей деланной сосредоточенности на торгах, то есть колики запыхавшегося бегуна у меня не прекращались и в сидячем положении.       — Пожалуйста, — еле слышно то ли себя, то ли его просила я. Десерт мамы моего соседа детства Алека Грейси после кулинарии Дю Касса в печи родной матушки был хлебом без масла, а когда Гарри Стайлс не позволял кусочку осесть на языке без предварительного осмотра, вилка грозилась выпасть из потевшей ладони. — У меня не получается есть, — неразборчиво взболтнула я, мысленно стуча по лбу, мечтая о том, чтобы он не прокомментировал мою выводившую из себя робость уместной хохмой.       — Так сладко? — Адамово яблоко дернулось, он перевел взгляд на тарелку, отрезав следующий кусочек с неприятным скрежетом.       Озвученное вошло бы в пятерку пошлых замечаний Гарри Стайлса, если бы он не преобразился за то мгновение, пока я оглядывая сцену, не поворачивала к нему головы.       Когда желваки ожесточились в характерной строгости мраморных скульптур Микеланджело, я проматывала последнюю минуту до того, что будь плёнка материальной, разорвалась бы в нескольких местах от перенапряжения. Напущенная уравновешенность Гарри была ни чем иным, как сдерживаемым исступлением и неприглядной обидой. Он нарезал крамбл в миллиметровый слой и пару раз костяшки его пальцев хрустнули. Гарри злился на меня и раньше, но всегда та злость не имела ничего общего с самим значением «зло». Сейчас же парень, выступавший супергероем миллионов, вёл себя так, словно я припрятала труп Лоис Лэйн в одном из чемоданов за спиной и попросила его понести мой рюкзак с её головой в отсеке на молнии. Перед тем как замедлиться до ритма часовой стрелки, пульс больно ударил в барабанные перепонки.       Страховку на Салимов удел, когда и что я успела натворить? Невольно схватившись за рюкзак, я не знала на что вообще рассчитывала. Уйти перед тем, как разревусь?       — Что у тебя на шее? — Потрескивающая ярость клокотала хрип в его голосе, а нефриты не переставали кромсать крамбл в порошок.       Если Астрид Вухельм уже была в неустойчивом положении, то теперь она тот эмбрион, какой не развился даже для того, чтобы по-взрослому свалиться с лавы на пол. Я на автомате потянулась рукой туда, где сполз свитер, предоставляя нелицеприятный вид. Ничтожность моих обстоятельств осталась бы в тени и Гарри бы не злился непонятно на что, если бы минутой раньше я не сочла должным устранить волосы, мешавшие поглощению «величайшего кулинарного шедевра» в истории человечества. Ощутив жжение после того, как шерсть гольфа натянулась обратно на увечье, я постаралась не скривиться.       — Ожог от плойки. — Тише воды призналась я.       Это было все равно, что сказать: «Я потратила час на то, чтобы уложить волосы, но затем ты вывел меня в ветреный Лондон и, знаешь, спасибо, что не посадил на мотоцикл». Унизительно. Гарри почти что подавился, закашлявшись, подняв расширившиеся глаза от тарелки.       — Так ужасно выглядит? — Я почувствовала себя еще хуже, покрывшись корочкой страха, представив его выражение лица, если бы ему открылся доступ ко всем остальным болезненным маркам, усеявшим моё тело.       — Нет! — Скоропалительно выпалил Гарри и в подтверждение принялся энергично вертеть головой, как будто словесного отрицания было недостаточно. — Чёрт, нет! — я не дала ему договорить, скинув волосы на плечи, закрывая шею.       Гарри по прежнему был самым воспитанным парнем из моего окружения и я не хотела смущать его отторгавшим ожогом на шее.       — Вовсе нет, — повторил он с чем-то довольной, чтоб мне пусто было, растянувшейся на алевших устах улыбкой. Руки с отпечатками чернил будто непреднамеренно вновь раскинулись на столе, по обе стороны достигая моего крамбла, обезоруживая и лишая малейшего шанса на избегание.       Ущипните Астрид Вухельм сейчас же, потому что это сновидение доведет её до богадельни. Сей дремотный рецидив, повторно вводящий в клинч, заставлял совсем уж очевидно-нервно растягивать рукава гольфа и давать повод сидящему рядом потешаться над душегубкой ещё больше.       О, смертный Джон Сноу, что же мне предпринять, с этим парнем я словно не покидаю фотосессию со всем правильно падающим на него светом, небрежно закаченными рукавами и взглядом в мгновение обуглившихся нефритов, которым невозможно отказать даже в покушении на королеву. Никогда не знаешь, что станет твоим невольным спасением. Например, мужчина в «кроссовках Стива Джобса» отвоевав лот, высыпал из чехла под клюшки, ну надо же — золотые подставки для мячиков гольфа и, вообразите только, ни одной клюшки.       — Всегда считала их бесполезной частью игры, — знаю, я нехороша в этом, я так же ужасна в подставках для мячиков гольфа, как и в переведении темы, но после того, что устроил Гарри, не приходится выбирать, остается хвататься за горящую сторону спички в диалоге.       И что же, дамы и господа, девяносто девятую неловкость свидания мы перебороли. Гарри обернувшись, посмотреть на лот, прыснул и незамедлительно зашелся в хриплом смехе, который, стоит отдать ему должное, силился подавить, прикусив костяшки. Не вымолвленная отдушина за последнюю минуту.       — Не могу поверить, что позвал на свидание девушку, ничего не смыслящую в гольфе, — без обиняков выдохнул он, будто не мог перестать удивляться себе или своему выбору спутницы на вечер, вглядываясь через стол-коробку и покачивая головой с все теми обезоруживающими ямочками. — Найл будет разочарован.       Гарри любил гольф, Найл любил гольф. Еще одно развлечение миллионеров. Я уже говорила, что не умею переводить тему? Непомерно кропотливая работа — стирать галочку с интересовавшего Гарри пунктика.       — Это «ти», при первом ударе они необходимы, ты получаешь более чистый и полный контакт с мячом. — Вы замечали, что парни становятся сверх-привлекательными, когда объясняют структуру или устройство своих увлечений? Впрочем, возможно, всё дело в том, что объяснявшим был Гарри Стайлс. — Однажды я научу тебя.       — С этого начинаются все «звездные войны», а затем падаван превосходит своего мастера-джедая.       Это я только что вслух сказала?       Магистр Йода, общение с Шоном Уэлчем мне не на пользу. Капитан Чубакка, когда я выучу твой язык и перестану позориться на своём?       — О, тебе придется постараться, Скайуокер. — Гарри Стайлс только что заигрывал со мной на мотив «звёздных войн»?       Я нервно прикусила губу, но было слишком поздно, ранее сказанного мною хватает, чтобы в нефритах поселилась идея, окрашивая предвкушение штормовыми вкраплениями.       Парень грёз собирался научить играть в гольф вандала, разбившего витражные, антикварные окна двадцатого века мячиком для тенниса, баскетбольным мячом угодившего в свой же нос и наконец футбольным мячом припечатавшего соседского кота.       Зазывала-Лэйни с помощью жилистых рук бармена-Джефа затянул на барную стойку коробку с половину меня и фантазия подкинула яркий плод, где зацепи Гарри бумажную мишуру, повысив ставки — обнаружит в коробке золотые ботинки в своём стиле да своего размера. Повысь сумму я и из той же коробки посыпется тырса золотистого оттенка с багровыми вкраплениями. «Хих» пока сдерживалось, но губы так и дергались. Ничего с этим не поделаешь, как и с самым проницательным собеседником напротив.       — Тебе здесь нравится? — Спрашивал меня он.       Это не взаправду, это видение спящей глубоким бредовым сном и сейчас зазвенит трель будильника. Потому что я слышала в голосе Гарри, позабывшем о размеренном акценте, самое краткое волнение, самое краткое переживание, какое только можно уличить в спектре голосовых связок. В глазах и на коже, в позе и во всё ещё сжатых пальцах. Либо крамбл на галлюциногенах, либо я видела щепотку неловкости и смущения этого непоколебимого во всех отношениях парня.       Он сам подписался и пусть теперь принимает парадоксальную эмпатию психопатки со скачущими в разнобой предпочтениями.       — Даже слишком, — вылетел искренний ответ, о чем я ни разу не пожалела. Было в нём заверение девушки не прыгавшей в разбитое окно подвала, а спускавшейся по ступенькам за руку в нагретом кармане парня грёз, посему хотелось сказать ему больше, чем стоило бы. — Мне нравится наблюдать за чужой удачей.       Ему ни к чему знать почему, хватит и того, что он не догадываясь, мирится с тем, как донельзя много и попусту я растрачиваю его удачу. По совести во всю заскребли аморфные коты, когда я наткнулась на волшебный и редчайший в своем роде процесс формирования морщинок в уголках нефритов.       — Мы вернемся. — он обещал тем скрипучим, утратившим изыски риторики, тембром.       Гарри Стайлс приподняв бедра, достал монетку в кармане протертых джинс, разок подкинув в воздухе, он замахнулся с места, ловко попав в крышу самого верхнего чемодана в стене.       Выходило, Гарри Стайлс видел ранее, как я позорно закидывала в чемодан в стене три монеты подряд, веря в примету возвращения.       Он мог быть до вздорного пылким, поспешным в выводах и обидах, как с в разговоре с Луи и Лэйни при том, что они-то считались его друзьями и иногда я со своим горе-рюкзаком ходила по оголённому проводу. Раскрытая ладонь иль сжатый кулак Гарри Стайлса — всё в самый раз и всё того стоит, вот только я ни за что не поверю, что всё это может достаться и такой как мне на какой-то миг.       Гарри был бескорыстным, искренним, понимающим парнем. И перечисленная данность возымела тот же противоположный эффект, что и у ванной в доме родителей. Самые ценные, угодные сердцу моменты доводили меня до раскола на пути, словно возможность ступить дальше и наткнуться на то, что внутри, сначала требовалось залатать, укрепить и перепроверить. Если разговоры о продюсировании можно причислить к возможному этапу обольщения от Мистера Гарри Стайлса, то жест с монеткой и вовсе нельзя было оценить, расценить или хоть как-то приплести к числу или цене. Одним броском он перевернул отношения фанатки и кумира вверх-тормашками и из нас двоих лишь для меня одной обратной дороги не будет. Я искала скорую помощь.       — Глазам не верю, — придушено шепнула я, стрельнув опасно заслезившимися взором на яркую сцену.       Нашлось вовремя инсценированное оправдание на суде неподкупных нефритов.       Террорист-смертник-Астрид Вухельм, неудивительно, что ты не жалуешь меня, Господи. Второй раз была предпринята самая гнуснейшая попытка убежать от самого потрясающего из всего, что только мог сказать и сделать Гарри Стайлс. Вот, что в новинку, так это знак, посланный чудачкой-судьбой своевременно, как никогда в масть, и поскольку удача для меня одноразовая я не разбрасываюсь предложенным. Кинутый жребий подогнал лекарство от болезненного счастья, которое странным образом заставляло всё страдать и радоваться синхронно и больше всего на свете бояться потери передатчика этих симптомов. Зазывала-Лэйни повернул к зрителям коробку с пол меня и я её сразу же опознала, выучив наизусть инструкцию в возрасте шести лет, когда сломала то, что было внутри.       — Мои родители познакомились благодаря этому пылесосу, точнее предыдущей модели, — слепо кивнула я куда-то в или за плечо Гарри, подобно ворюге, пересекшимся с однажды поймавшим его офицером и теперь боявшемся нарваться на полноценный арест.       Как бы медленно Гарри не оборачивался в попытке установить связь с моими уж слишком живо моргавшими, мокнувшими глазами или проанализировать нервные сглаживания внезапно обнаруженной складки на идеально выглаженной стороне юбке. Складывать подкинутую оборону со барной стойки-сцены я не норовила.       — Мама по горячей линии выиграла эту пародию на технику. — Тараторя, я заполняла пропуски, куда обязательно вклинится следующий устный подвиг Гарри, окончательно спустив концом копья воздух в одном из моих лёгких. — Отец только получил место оператора теле-магазина и должен был сделать всё, чтобы удачливый клиент не выпал на его смену. Он расплачивался из личного кармана за П-580 несколько месяцев и это не беря в учёт расходы на ухаживания за мамой.       Угрызения совести имели непомерное право трапезничать нажитым и кусать лишь помалу зарождавшееся. Не собираясь делиться всем, я оторвалась от стола, обращаясь к парню. Гарри Стайлс, чтоб он жил веками, только того и ждал. Ему придвинувшись с нетленной улыбкой, однажды выманив меня, удавалось не отпускать суетившийся ум из вольного самозаточения столько, сколько было нужно. А нужно Гарри Стайлсу, кажись, всё, что у меня есть.       — Какое совпадение, мои родители тоже познакомились при покупке этого пылесоса. — Произнес он совершенно правдоподобно. В который раз я молилась на парня с фокусами в рукавах фланелевой рубашки.       — Ты смеешься надо мной, — смущение было упущением, когда сей парень стал входить во вкус в своем маленьком представлении.       — Ну почему же, им приглянулся последний экземпляр и они одновременно стали тянуть насос, каждый в свою сторону. Натяжение столкнуло их нос к носу и тогда они слились в своем первом, — речь Гарри без торжественности — не речь, он поднял свой бокал в одну руку и, конечно же, невзначай задев замерзшую кожу пальцев, прибрал мой в другую, звонко чокнувшись ими в воздухе. — Горячем поцелуе.       Баланс зла и добра в мире — разводилово для неустанных романтиков, коих всякий раз волнует запоздалое пробуждение Джульетты на смертном одре. Здесь и корень зла, откуда милосердному Скоту Фицджеральду досталась жестокая Зельда Сэйр, а не преданная поклонница его творчества. Мир несправедлив, но неужели настолько, чтобы кто-то вроде Гарри Стайлса до сих пор не опомнился и не убежал от Астрид Вухельм сию же секунду?       — Ложь. — Не в силах преодолеть безоговорочное расположение в неволей поддавшемся к нему положении, обличала я на полувздохе с улыбкой.       — Почему твои родители могут познакомиться из-за П-570, а мои нет? Не находишь это немного несправедливым? — Он уже знакомо склонился над столом, а я, увольте, всегда трусила, стратегически нагоняя дюймы от «вплотную», больно сталкиваясь лопатками о спинку своей лавы. Мой трусливый шаг лишь придал ямочкам Гарри Стайлса вероломства.       Под ложечкой что-то умоляюще сжалось, когда нефриты и карие глаза были на одном уровне, но отнюдь, не на одних условиях. Страшно подумать, как много он видел в мнимой приторности плавившегося под его теплом карего цвета.       — П-580 не выдержал бы и веса котёнка, к тому же, его перестали выпускать сразу после того, как Кэтрин Вухельм выиграла его. — Нашлась я, чуть ли не заикнувшись в позе кролика во всю глазеющего на проголодавшегося удава.       — И откуда только такие познания? — Он скептично вскинул бровь, отвлекая от длинных пальцев у моей кисти. Тянувший в дебри всех припрятанных желаний тембр, словно это было в силах природы, стал еще притягательней в своей пытливости. С упрямой напористостью Гарри почти добрался до меня по другую сторону стола, об этом кричали не оставшиеся сантиметры, но решительный блеск зелёных глаз. Ему хватило бы и разминки пальцев.       — Он сломался задолго до моего рождения и родители хранили его как память, пока на шесть лет мне не подарили набор следопыта. — Поясняла я, ощущая, как пекут, как электризуются губы под пускавшими разряды нефритами. — Ты где-нибудь видел джунгли без лиан?        Гарри характерно фыркнул и во всю захохотал, когда я с робкой улыбкой подглядывала за ним сквозь занавесу волос. Было ли на свете большее удовольствие, чем его приподнятое настроение на каждой моей невразумительной истории?       — Вообще-то, мама сильно расстроилась. Какой-то задней мыслью она верила, что прочность их с отцом отношений зависела от того насоса или пылесоса в его целом и невредимом виде. Я накопила порядочную сумму подарочных денег от бабушек, дедушек, когда папе сообщили, что Phillips сняли с производства сиё недоразумение еще до того, как он выплатил всю сумму за мамин удачливый звонок в теле-магазин.       — Астрид Вухельм, на тебя сложно произвести впечатление, — его смех, переходя в свист, вдруг оказался на моей переносице. Когда он успел приблизиться? — И все же, — мятное дыхание стремительно проникало на мои губы, пользуясь чарующим хрипом мужского голоса и претендуя на весь кислород кабинки. — Мои родители познакомились в моле и я почти уверен, что там были пылесосы и поцелуи. — Подмигнул он, вероятно, согрев щеки Астрид Вухельм новым оттенком. — На самом деле, я удивлён, что знакомство состоялось не в спорттоварах на примерке Ливерпульской формы. Мой генетический отец буквально помешан, у него в коллекции автографы всего золотого состава руды. Да он выследил Кенни Далглиша, как чертов шпион, можешь в это поверить? — Речь Стайлса была столь яркой, столь распаленной, что в глаза не сразу бросился треск мальчишеской полуулыбки и малахитовая блеклость забравшая вкрапления цветной радужки. — Дез часто уходил, не оставляя ни единой закорючки. Когда же он свалил насовсем, перебравшись в Штаты, я нашел их в гараже. Все до единого, даже золотой мяч Данглиша. И знаешь, — Гарри запнулся на полуслове, взвешивая следующую мысль. — Мне полегчало. Ведь о них-то он заботился, боже, он их иконизировал и если не вспомнил след ливерпульского капитана в натертой до дыр раме, то до меня и Джеммы очередь бы не дошла.       Я не имела права на жалость к парню грёз, особенно тогда, когда он выбивая пальцами нагнетающий ритм по коробке, впервые избежал прямого взгляда, вероятно, трёхкратно жалея о сказанном. Точно не я. Но имел ли кто-либо право оставлять человеку такие воспоминания? Имел ли кто бы-то ни было право на то, чтобы заставлять маленького мальчика проходить через сравнение с автографами команды Ливерпуля? Точно не отец.       Верил ли Гарри в то, что говорил о покинутых вещах и их втором шансе с новыми хозяевами? Или желал, чтобы нашлись старые владельцы, как ушедший отец? Пел ли Гарри в известной группе потому, что не хотел быть забытым? Пускай я не имела право на жалость, влюбленность запретить куда сложнее.       — Когда мы с родителями возвращались с Италии, я в спешке забыла футболку. На самом деле, именно ту, что была на мне вчера. — С опущенным на стол взором и, не исключено, тахикардией, я упорно растягивала облегающие рукава. Почему я не могла помолчать? Вряд ли, Гарри понравится история о том, как его забыли под подушкой в отеле чужой страны. Мне так захотелось вернуть время вспять, надеть кричащую футболку с пятью лицами One Direction на свидание, невзирая на его запрет носить каких-либо парней, кроме него. — Мы отъехали на сто с лишним километров и мне пришлось пообещать отцу, что я буду мыть его машину год, если он вернется за ней.       Я всё ещё, дико смущаясь, сверлила коробку-стол, дёргано перебирая край юбки, когда мягкое давление музыкальных пальцев настойчиво направило мой подбородок вверх к сокращению считаных миллиметров от его обветренных уст. Сердце ёкнуло. Я открыла было рот, пытаясь смастерить очередную глупость — словесный побег от взвинчивающей, пугающей, будоражащей и такой сумасшедшей, желанной близости, но вместо слов получился невнятный полувздох-полувыдох в состоянии полужив-полуздох, потому что в горле закончились звуки, а в легких не осталось О2. Гарри лишил меня всего без особых на то усилий.       — Если отчаяние новая форма искусства, — доверительно близко проговорил Гарри, смотря так, сколько не будет стоить удача всего мира. — То ты, Астрид Вухельм, определённо шедевр.       Моё сердце не вернуть, ведь не столько за бумажной ширмой и грудой чемоданов, сколько за парнем грёз, показалось, что я могу всё. Стать самой удачливой на свете и при этом остаться собой, потому что кто-то смотрел на меня так, как это делал он и потому что ни кто-то другой, а именно Гарри, именно Гарри Эдвард Стайлс, будь проклята его неразборчивость в девушках, кажется, хотел поцеловать меня, до одури хрупко нажав подушечкой пальца на уголок моего рта, наклоняясь до «ничего не осталось».       Опыт наглядно показывал, что с этим парнем нельзя было расчитывать на помощь в адаптации уединявшейся с ним, но и после длительной реабилитации меня бы не научили вовремя закрывать глаза. Лучше бы кто-то немедленно взялся за это неблагодарное дельце, потому что я видела, как сам владыка утраченного времени отправившись увесистым шагом в направление нашей кабинки, преодолел большую часть пути, заставляя билеты других ширм ограждающих столики послушно танцевать, собираясь выкрасть чужое время.       Бармен-Джеф загородил собой обзор на покинутый им трон, но крохотного просвета хватило на обозрение того, как позади из коробки с-под П-590 «Женщина в полосатом пуловере», вместо пылесоса, вот те на, вынула клюшки для гольфа.       У колумбийских контрабандистов перед казнью спрашивают: серебро или свинец? У Астрид Вухельм: неудача или, быть может, неудача?       — Добрый вечер.       Обветренные уста так и не коснулись моих. Гарри остановился, заметив мой испуг раньше приветствия Джефа. Быть может, со стороны Мистер Стайлс для кого-то и олицетворял повелителя кричащих заголовков и завоеванных барышень, парня, что не упустит своё, но Астрид Вухельм же ранее заглядывалась столь одержимо, вот и стала ей чудится та часть, что никогда не посягнёт на чужие границы. Свободная татуированная рука съехала к краю коробки, смяв жесткий картон. Мгновения назад лишенный всякой бдительности взгляд потемневших нефритов заострился вместе с резким штрихом мужского подбородка и напряжением в предплечиях.       — Прошу прощения, что прерываю, хотел лично убедиться. Астрид, верно? — Осведомленность бармена-Джефа, образовавшегося меж стулом певца и моей лавой, не назовешь учтивостью, но и скепсис во взгляде на длинные пальцы мягко державшие подбородок неудачницы, не подразумевал безосновательную вражду, не так ли? Кажется, Гарри не согласился бы со мной. На выточенном лице парня грёз нечетко ожесточилась тень неизвестного мне выражения. — Видите ли, мое предложение неокончательное.       Теперь я знаю, существуют люди, в чьей крови разбавлены капли голубой краски, той, что рисуют на гобеленах в монарших крепостях, потому как Джеф умел выдавать любую грубость за милость.       — И вы простите… — начала было я, багровея и неуверенно отстраняясь от Гарри, который не торопился поворачиваться и вообще отодвигаться, мужская кисть повисла в воздухе в том же положении, что касалась моего лица, скульптурные губы сложились в узкую линию. Но Джеф в отличии от чужого времени, своим не торговался.       Хоть извинялась я перед барменом, глазами прощение просила у Гарри за то, что была самой отвратительной девушкой для первых свиданий и поцелуев.       — Хорошо подумайте об этом. — Сверля страховку на все случаи жизни в виде рюкзака на лаве, владелец недоподвала как-то даже необидно пренебрег моими извинениями, перебивая.       Для него я олицетворяла ту ещё выскочку, набивавшую себе и своему дырявому рюкзаку цену, но к счастью для меня, некто неземной, кто заслуживал большего, избрал меньшее.       — Мы, кажется, уже обсудили это, Джеф. — От Гарри с обманчиво ровными нотами не ускользнуло движение моих пальцев, на всякий пожарный, пролазивших в ручку рюкзака. — Этот рюкзак не продается.       Картинка безвестного в поведении солиста бойз-бэнда сложилась. С незыблемой позой и предостерегающим видом Гарри Стайлс был намерен заступиться за неудачницу вроде Астрид Вухельм перед собственным другом не первый раз за вечер.       — Это решать не тебе, Гарри, а хозяйке. В конце концов, могу я хотя бы взглянуть из профессионального интереса… — Джеф, стопроцентно, годами разрабатывал требовательный тон в примесь к вежливым просьбам, который до чего ловко, так будто в этом нет ничего зазорного или нетактичного, помог ему прытко схватить то, что принадлежало мне.       Для равновесия мира злодеям должно везти постоянно, а хорошим ребятам лишь раз. Моё «лишь раз» прошло давным-давно или же я всё-таки принадлежала к категории особых никудышных злодеев. Король подлинной выручай комнаты потянул за ручку рюкзака влево, я потянула вправо. Так уже было с дверной ручкой съемочной площадки. Стоит пометить себе на ладони, кисти, локте и лбу, что перетягиваю канат всегда не я. Ведь я та, кто кладет на самый верх рюкзака глушащую дамскую сирену, неузаконенный электрошокер, перцовый баллончик и швейцарский нож.       Не что иное, как эти четыре вещицы оказались у ботинок Гарри Стайлса на нашем первом и последнем свидании в подвале Аль Капоне.       Бывают невезения закономерные, а бывают нон-стоп. Вряд ли, Астрид Вухельм испытывала несчастье большее, чем тогда, когда нефриты рассматривали на полу неприглядную часть её жизни. Рядом Джеф удивлялся, как того просила ситуация: «Это что? Подготовка к террористической атаке в моём баре?». Каялся, как полагалось: «Моя вина!». Просил прощения, как не умел: «Я возмещу! Сейчас вам вынесут Юэбин.». Но суета вокруг не имела никакого значения. Потому что настоящая жизнь, кою я намерена была скрывать в тайниках, обманах и предлогах до тех пор, пока Гарри Стайлсу не осточертело бы произносить мое имя с упреком бархатистого тембра. Настоящая жизнь без казавшихся очаровательно-увлекательными загадок, жизнь девушки с экономического факультета почти вмещалась под подошву ботинка певца из бойз-бэнда. И если прислушаться, можно расслышать, как её топчут. Гарри не видел, как задрожали мои губы, как стрелка пошла от кромки юбки к коленке, как на коже в том месте вырисовывались одна за другой лунные отметины ногтей под капроном. Теперь он лицезрел меня настоящую в упавших предметах.       К гадалке иль к шаманке не ходи, о чем он подумал, когда узнал, что Астрид Вухельм взяла на первое свидание с ним столько самообороны. Никогда в своей жизни я так не боялась смотреть в чью-то сторону.       Непозволительно нанести его репутации еще больший урон в подвале времен, не хватало сюда глаз и камер остальных посетителей. Мне подобало быть той, кто тихо, быстро встанет и уйдет безвозвратно, в конечном счете, это его любимое место. В конечном итоге, он слишком везучий для такой как я, давно пора было прекратить испытывать его судьбу.       Вот только я забыла, что парень грёз всегда опережал трусиху и её слабые потуги стать лучше.       Гарри Стайлс встал из-за стола, подняв руку в жесте, повелевавшим Джефу заткнуться или уйти, мне неведомо. Но владелец подвала так и не пошёл на попятную. Вот только парень грёз встал не для последнего и даже не для того, чтобы уйти самому.       Гарри поднялся лишь для того, чтобы опуститься на корточки у ног неудачницы. Как будто на пол упала серьга или заколка, вилка, что угодно, кроме представленного.       Мне хотелось собрать в цепочку предложение с адекватным пояснением того, что все эти жуткие предметы никогда я бы и в самом страшном сне не направила против Гарри Стайлса. Что все они были против меня и моих монстров, коим давала жизнь неудача.       Как могла я произнести подобное и остаться понятой?       Гарри подтянул к себе раскрытый рюкзак и сдержанно-невозмутимо, не комментируя, поочередно вложил сирену, электрошокер, баллончик и нож обратно.       Все у той же наследницы панических атак из подвала испорченных двигателей увлажнялись глаза. Я не отважилась поднять их выше шага его выцветшего ботинка, когда длинные ноги выпрямились напротив меня.       Самое время, пора тебе свалить раз и навсегда, Астрид Вухельм. Вот, что должен был произнести Гарри после того, как учтиво опустил отжившую свое страховку мне на колени.       — Мы уходим.       Что за знак на потрескавшихся губах — поджатое обвинение или вытянутое разочарование? В его тоне последствия сего проступка, окончание не начатой истории? Повернувшись ко мне спиной, он достал из кармана купюры, оставив их на коробке-столе. Выдержав удары глушащей сирены, перцового баллончика, не узаконенного электрошокера и швейцарского ножа, Гарри задержался, стоя спиной ко мне, дожидаясь, когда я последую за ним.       Обрести пол под ногами с чужими глазами под черепушкой не тяжко, идти за Гарри в последний раз не так уж и трудно. Он шел медленнее обычного темпа, давая мне время нагнать себя. Астрид Вухельм шла еще дольше обычного, давая фору одному из сундуков-тяжеловесов слететь с петель и вынести её в двери, чтоб поделом. Вру, один из сундуков обязательно должен был прибить меня сиюминутно, чтобы найти оправдание, кое-позволило бы не объясняться перед Гарри Стайлсом.       Бармен-Джеф что-то талдычил о чистой случайности, а зазывала-Лэйни о следующем лоте в грязном мешке. Жизнь что-то втирала мне о справедливости и «всё на круги своя», а парень грёз надев на меня мамино пальто так, словно на Астрид Вухельм был документ о неприкосновенности или справка о недуге прокаженной, перестал устраивать кардио-нагрузку прикосновениями, избегая их по максимуму. Больше я не слышала свой пульс.       Нечего было бояться, кудрявый парень не ловил мой взгляд, не разглядывал, даже не смотрел сквозь, но он открыл для меня двери подвала и придержал двери кэба. Он так же закрыл их для меня, потому что такова природа Гарри Стайлса, к рюкзаку он не притронулся с того момента, как вернул его мне на колени в подвале чужих потерь.       Все люди рождаются более или менее похожими. Строение генофонда. Двадцать три пары хромосом. Две руки, две ноги, два полушария головного мозга. Гормоны. Рефлексы. Кому-то мутацию в виде веснушек. Кому-то в виде ямочек. Кому-то довесок с базу морали, не позволявшую скверной знакомой добираться самостоятельно по темноте, а кому-то врожденное невезение, обрекавшее на одиночество.       Все мы рождаемся с одинаковым желанием быть счастливыми, но у каждого, как видно, своя персональная единица счастья. Так и у нас с Гарри до смешного и в равной степени трагичного абсолютно разные определения счастья и те методы, что позволяли оставаться на седьмом небе. Отсюда, собственно, и следовало начинать.       Сев внутрь, Гарри завёл машину, выждал клац ремня с моего сидения, прежде чем тронуться с места и непреднамеренно покарать меня сильнее, чем когда-либо всего одним предложением.       — Я думал, ты доверяешь мне.       А я подумала, что меня выкинули на обочину квартала Риджет-стрит и еще, что я заслуживала это. В частности так Гарри употребил отголосок «доверия» в произнесенном, в частности так звучали последние слова для не оправдавшей его доверия.       Все, как и должно было быть три недели назад или несколько жизней назад. Изумрудный океан рано или поздно выкидывает сор из своих чистых вод и я позволила себе малость расклеиться раньше отведенного времени. Но прошу учитывать, что и влюбилась я намного, много раньше положенного. Ведь все, что осталось мне от не шедших на компромиссы часовщиков — крупицы минут в кэбе, пропахнувшем древесным одеколоном Гарри Стайлса.       — Доверяю, — срываясь на свист иль шелест в ответ, признавалась Астрид Вухельм, — больше, чем себе.       — Тогда потрудись объясниться, потому что у нас чертовски разные представления о взаимодоверии, — он наконец взглянул на меня. Не получив ни пояснения ни оправдания, лишь виноватое притягивание рюкзака к себе поближе трепещущими руками и горько-тихое «Прости, Гарри, прости», он отвернулся к дороге, суставы длинных пальцев железно сдавили руль. — Дьявол, Астрид, я же действительно пытаюсь.       Больше он не оборачивался ко мне.       Если бы Гарри попросил перестать смотреть на него, я бы хваталась за его тень, потому что такова природа Астрид Вухельм. Завтра я буду плакать, послезавтра и после-послезавтра тоже, возможно, спустя месяц меньше, а может через год больше, поэтому в отведенный мне, ускользавший сквозь фаланги песок времени с парнем грёз хотелось видеть напряженный подбородок выточенного профиля, поджатые, обветренные уста, нещадную складку меж хмурых бровей, кудрявую прядь вздорно раздражавшую своего обладателя и его волевые черты. Видеть всё это до ширмы слёз, чтобы познать то, чего не могло быть и чего не будет.       Я приготовилась к тому, чтобы перестать просить прощения, а предложить «прости» по истечению оставшихся минут. Просить что-либо я не смела, как и испытывать скользкую жалость к себе. Прикрывая ладонью пущенную ногтями стрелку на колготках и красный след там же, я перебирала тщетные варианты извинений: пожалуйста, прими «прости» за то, что скрыла или «прости» за то, что собиралась скрывать и дальше?       Элегия по его алевшим губам впечаталась в ребра. Не стыдно признаться, что сейчас из-за своей глупой робости я скорблю по неоправданному третьему клавишному поцелую — «Х» в строке с его контактом в телефоне.       Выходит, это будет «прости за то, чему я в любом случае позволила бы случиться».       Та дорога домой была самой короткой из самых медленных кончин, потому что я была бы готова даже на подобные втаптывающие часы, лишь бы они оставались часами подле Гарри Стайлса, попрежнему бы игнорировала новую стрелку на капроне и противную резь в полумесяцах оставленных ногтями. То был неравноценный обмен мук от созерцания Гарри больше не желавшего иметь что-либо общее со мной и меркнущий перед этим недостаточный телесный урон.       Гарри заглушил машину. Циферблат радиоприемника сообщал о том, что еще не было десяти, когда кэб остановился у родительского газона, так и не выехав на подъездную дорожку. Что ж, Гарри Стайлс успел раньше комендантского часа моего отца.       Дрожащей конечностью отстегнув ремень, не шелохнулась от громкого клаца, но вздрогнула от хриплого тембра в тишине за всю дорогу не включенной громкости радио системы, под кою мы голосили дорогой в его любимое место не так давно. Казалось, это было в другой жизни.       — На шее действительно ожог? — Понизив тон до гусиной кожи на моих руках, Гарри так и не взглянул в сторону пассажирского сидения.       Не думала, что он вновь заговорит со мной, потому жидкая надежда пустила в кровь своего яду и я кивнула, не понимая, что его так зацепило в этом увечии.       — Твой отец знает об этом?       — Наверное, вся улица слышала мой жуткий… Вой.       Если бы не разбитый голос круглой неудачницы, отвечала я так, как ответила в первый вечер с ним — без задней мысли. Если бы не странная интонация хриплого голоса парня грёз, его вопрос был бы столь привычным в своей простоте, будто мы только что впервые столкнулись у порога в Editional Hotel.       Глаза жгло сильнее, чем однажды в подвале с кровавой тырсой, но я всё так же бессовестно крала и накапливала в отсек долгосрочной памяти каждый его вдох и выдох, каждое его движение, когда он обернувшись, наверное, наткнулся на влажные следы от слёз на покрасневших щеках. Я ненавидела себя в те минуты, когда непроницаемые, красивые черты бессмертного и по всем канонам нечувствительного к людским слабостям Патриция дали оскомину. Огранка нефритов исчезла. Даже самая твердая порода камня выплавляется. Но только не нефриты. Их огранка рассеивается, темнеет, окрашивая зелень в сумрак и я не посмела предложить ему опрометчивое «прости», когда на моей душе те самые нефриты, кажется, выискивали участок для не стиравшихся чернил. Надежда - редкое явление, а в случае неудачниц - Фата-моргана.       Гарри не колеблясь, наклонился над подлокотником, всего на секунды позволив атмосфере ожидания неизбежного повиснуть в накаленном воздухе, прежде чем он сместился, открыть пассажирскую дверь через меня.       Гарри Стайлс с самого начала был в той категории грёз, которые никогда не захочется делить с миром. Вот только мир не мог присудить Гарри Стайлса одному тщедушному сердцу.       Не мог ведь?       С головы как-то само вылетело, что парень грёз всегда открывает пассажирские двери снаружи.       Лишь с обратной стороны.       Его дыхание и сладость эля оказались там, где челюсть соединяется с шеей прежде, чем дрогнувшая татуированная рука убрала мои волосы с плеча. Гарри придержал их, когда его обветренные уста едва не коснулись горлышка тонкого изумрудного свитера. Моё сердце замерло.       Гарри Стайлс был так близко, что невозможно было идентифицировать — жар уст иль дыхания я чувствую пострадавшей кожей через горлышко гольфа.       Это уже не представлялось таким важным. Весь мир представлялся таким начхать, каким неважным, когда испепеляющие до тла уста Гарри Стайлса обрушились на ожог через тонкую ткань. Мое тело отмерло единым духом. Вегетативная система не собиралась больше выполнять свои функции в качестве здорово организма, нарушая всю внутреннюю организацию.       Чёрт и дыши. И чёрт. И дыши, чёрт. Смыкаю веки до красной ряби. Я так складно, так прилежно схожу с ума, что видеть галлюцинации смогу и с закрытыми глазами. Воображение не проблема, вот уж, что совсем не беда. Я лишь никак не ожидала, что галлюцинация будет обладать телесной осязаемостью, располагая сжигавшими до горстки пепла касаниями.       Во мне зарождался, гори оно всё, уже взрывался хаос, сотворенный, на удивление, не мною принятыми решениями.       Казалось, парень грёз опомнился и отстранится, еще секунда и, наверняка, вспомнив четыре жизнеугрожающих предмета, взятые девушкой на первое свидание с ним, либо же почувствовав окостеневшее под его губами тело отключившее заодно и разум Астрид Вухельм. Потому что Гарри, на краткое мгновенье сжав мои волосы, словно сдерживал свои и мои движения.       Я что же? Что же я? Же я что? Должна была привыкнуть к его алевшему рту на тончайшей ткани свитера, купленного по акции два по цене одного?       Кто я?       Сейчас я не назову своё первое имя по слогам. Сейчас я умру, а в чертовой аптечке родительского дома нет средства, чтобы оказать мне помощь.       Гарри никогда не позволял себе ничего подобного. Ничего, кроме одного единственного целомудренного поцелуя в щеку на прощание у входа на конференцию посвященную «Сумеркам». А это… Это, это, это не было поцелуем. Это был чёртов ожог третьей степени в виде безмолвного ответа Гарри Стайлса на поставленный им же вопрос об увечье. Не держи я плойку в собственных руках часами ранее, подумала бы, что ожог есть метка горящих оскорбленных уст.       Когда его язык прошелся по чувствительным нервам над воротом, я дернулась и мужские пальцы предостерегающе зарылись в мои волосы, нежно впутываясь в корни у основания затылка, склоняя голову набок, нерезко, мягко отбирая возможность убежать.       Будто я могла. Будто после такого я была наделена хоть самым примитивным атомом воли. Во мне сейчас кричало много-чего первобытного, однако же, уверяю, волей от рождения свободного человека там и не пахло. Дыхания не было.       Возникнувшие из ниоткуда пальцы другой его руки, словно предупреждая о намерении, методичным протяжным темпом спускали ворот вниз почти к ключице. Изводящий, выкидывающий безгрешных из рая, рот Гарри Стайлса в тот же момент настойчиво накрыл ожог от плойки без преграды в виде одежды. Большой палец тонко помечал участки ниже, осторожничая в отличии от обветренных губ и иезуитского языка, будто рискуя сбиться с намеченного пути, он шероховатой подушечкой прорисовывал следующие остановки, прежде чем накрыть их устами, пока не наткнулся на забившуюся в припадке жилку чуть левее яремной впадинки.       Чей-то рот, чьи-то пальцы, гипотетически, можно назвать одновременно внимательными и властными? Долбанная лингвистика.       Оцепенение, одеревенение сняло рукой в прямом смысле слова. Астрид Вухельм бесхитростно громко задыхалась, тело повинуясь одному распорядителю, безропотно прогнулось в пояснице навстречу давлению стратегических в своей мягкости и пылкости ласк парня грёз. Потому что Гарри чувственно пытал ртом и языком открывшиеся зоны горла, непременно возвращаясь к особо-впечатлительному месту, что ещё в подвале «Аль Капоне» разглядывал с не присущим ему гневом.       Мужчина сотканный из противоречий. Ко мне слишком поздно пришло осознание, что он принял часом ранее ожог за оставленную кем-то метку, за чужой засос. Но вместо того чтобы разуверится во мне еще больше после набора террориста на свидании, Гарри ласкал обожженный участок кожи, словно намеревался избавить от саднящей боли, то оставляя едва ощутимые касания губ по периметру, огибая рану подобно прикосновениям крылышек бабочки, то истово припадая словно к источнику в засуху.       "...у нас чертовски разные представления о взаимодоверии."       Кажется, таким образом парень грёз пытался показать мне, что для него подразумевает доверие.       Грудная клетка бьется так, словно куёт железо. Вероятно, возводит себе лифты от земли до небес. Ведь сердце догадывается, что скоро не выдержит и окажется наверху, впрочем, не мало вероятно, где-то внизу.       — Тшш.. — не знаю, ласково успокаивали или настоятельно рекомендовали увлеченные уста парня в обожженную кожу. Ни черта не знаю, кроме того, что алевшие кармином губы принадлежали парню верно где-то на рулетке просадившего всю-всю свою фортуну, ведь унимая неудачницу, он оторвался от её проклятой кожи лишь на миг.       Предательскими, не слушающимися руками, как за последнее, не мне предназначенное спасение, теперь я хваталась за мужские предплечья. Всё потому что Гарри Стайлс подмечал абсолютно всё, не удивлюсь, если при этом вел некий особый учёт.       Не спрашивая, Гарри убрал с ноги попытку навредить себе самой, бескомпромиссно скинув мои руки, с ревностной бережливостью тепла занимая их прежнее место. Его ладонь от края до края охватила тыльную сторону бедра, ограждая от меня район для проб на царапины, кои я уже успела оставить.       Мужские руки, как будто заглаживали вину за спешность, принялись, в точности на все двести желая мне смерти, медленно, чтоб меня никогда не излечили, ласково оглаживать оставленные ранее девичьими ногтями полумесяцы. Пальцы Гарри Стайлса, точно зная, что делать, с шелковистой требовательностью забирались под порвавшийся капрон колготок.       Настало время умереть от гиперчувствительности?       Прижавшись всем корпусом в ответ на мое инстинктивное и до одури очевидное желание быть ближе и, наверняка, причинявшее ему боль сжатие предплечий острыми ноготками сквозь тонкую кожаную куртку, Гарри Стайлс был повсюду, пробуя и изучая пороги возможностей простой смертной. Пуговицы его фланелевой рубашки впивались в живот под тонким материалом моего злосчастного свитера. Где заканчивался стук сердца лузерши — начинался пульс любимца судьбы.       Умолявший, о чем конкретно я пока сама не знала, кроткий и отнюдь не тихий стон слетел напротив ушной раковины парня, едва ли, по моей воле.       Что ж, пришло время умирать со стыда.       Как только звук слетел с воистину изменнических губ неудачницы, веки Гарри задрожали против моей кожи. Парень грёз перестал восхитительно терзать ожог, то бархатисто едва задевая, то взыскательно посасывая пёкший участок. Скользнув лицом к выемке обнаженной ключицы, заставлял девичье сердце пуще колотиться против мужской рубашки, он глубоко вдохнул воздух и прекратил всё так же неожиданно, как начал. Уже привычно оправив мою подскочившую юбку пониже, Гарри трепетным нажимом в последний раз аккуратно обрисовал самую длинную ранку-полумесяц подушечкой указательного пальца.       Не в пример ранней спешке, как будто что-то могло навредить мне сильнее его поцелуя, длинные пальцы Гарри Стайлса с осторожностью вернули ворот моего свитера на место, задержавшись лишь для того, чтобы заправляя прядь спутанных им волос, неощутимо скользнуть по мокрому от слёз следу на щеке, наверняка, убирая и ненамеренно размазывая тушь по скуле. Для того, чтобы привычно невесомо зацепить тёплыми пальцами второй гвоздик в моём ухе. Я не могла скрыть дрожь, я не могла спрятать реакцию на эффект Гарри, сомневаюсь, что в его присутствии это когда-нибудь представится осуществимым.       Когда я открыла глаза, парень грёз поспешно потянулся через меня и открыл дверь.       Гарри Стайлс отстранился так, будто изначальным его планом было открыть эту проклятую дверь кэба.       И всё бы так, если бы не напрочь сбитое мужское дыхание и алчные искры в окраске нефрита.       Он терпеливо наблюдал, как руки-миксеры подбирают доселе опрокинутую им с моих коленок страховку на коврике кэба, как ботинки Columbia вываливаются на тротуар, как мои мысли точно и верно утекают в решетку канализации возле переднего колеса его кэба, как за напущенным на лицо занавесом волос я тщетно прячу всё, что прятать поздно.       — Завтра в два и лучше тебе прихватить свой рюкзак со всей его подноготной.        — Дд-а.       Я где-то читала, что имена имеют свойство влиять на судьбы своих обладателей.        — Спокойной ночи, Астрид.       Звучало бы иное мое имя из уст Гарри Стайлса в окне кэба с такой же предопределенностью и хрипом в сбитом дыхании или, быть может, он забыл бы его на следующий день? Уж точно уехал бы после того, как я не контролируя руки, случайно хлопнула дверью его машины так, что могли осыпаться окна. Уж точно не сидел бы в заглушенном автомобиле на протяжении пяти минут после того, как я нервно и громко закрыла входную дверь родительского дома.       Подводим итоги: ещё одно свидание в слезах, но третий «Х» последующий за именем Гарри Стайлса в контакте моей телефонной книги больше не безоснователен, а еще я пропала.

Sometimes justice you will find Порой правосудие, которое ты находишь, Is just dumb and blind Оказывается немым и слепым, But it should jump up on Judgement Day Но оно воспрянет в судный день, And say to the Almighty «I'm still smelling of sin» Заявив Всемогущему: «На мне все еще запах греха». (Elvis Costello — Complicated Shadows)

Обращение к читателям: Как считаете, кто истинный король, а кто советник короля в подвале «Аль Капоне»? Хотели бы вы побывать на торгах покинутых вещей? Подозреваете ли бармена-Джефа в намеренном «свержении» рюкзака с лавы? Как думаете, что за мысли копошились в мохнатой головушке Гарри Стайлса после того, как на свет пролились четыре тайны рюкзака Астрид Вухельм? Как бы вы повели себя на месте непрушной Астрид после вываленного наружу подле ботинок Гарри? И, самое важное, что думаете о «сдержанности» Мистера Гарри Стайлса под конец первого свидания?