Осень, ведущая в вечность

Очнувшись в просторной спальне и вглядываясь в бежевый натяжной потолок с лампами вместо одинокого плафона, Итачи так сразу и не понял — где он находится. Под боком лежало что-то мягкое и теплое. Окончательно продрав глаза, Учиха узрел спящего рядом с собой кота. Рука машинально потянулась погладить зверюшку, которая единично промурлыкала, резко проснувшись. Приподнявшись с матраса, Итачи живо восстановил картину вчерашнего вечера. Хм, голова покруживается, но состояние в целом неплохое. Следовательно, залитый в себя алкоголь был качественным, а не паленым. Вот чего он так и не смог вспомнить — как лег спать. Одна нога парня опустилась медленно на пол, за ней вторая. Удостоверившись, что вменяем, поплелся в сторону зала. Чисто, прибрано, все по местам, вот только Кисаме не видно. Задумчиво сведя брови, травматолог бледной тенью продвинулся в кухню, дверь которой была прикрыта, и оттуда явно доносились возня и голос из телека. — Ох, ты очнулась, принцесса, — на сплошном позитиве выпалил Кисаме, выглядевший так, словно они вчера не саке коньяком разбавляли, а детский сок водой для инъекций. Его волосы были влажными, судя по всему, после принятого душа. Удобные добротные треники — дело привычное, а вот футболка с логотипом альбома английских вампиров «Midian» стало поворотом неожиданным от человека в фартучке с вишенками, жарящего блинчики, еще и при его весьма добродушном характере. — Сколько сейчас времени? — пробормотал Итачи, присев на табуретку. — Полдень. Начало первого. — Черт, а раньше меня разбудить не судьба была? — возмущался, глядя на Кисаме нифига не отдохнувшим взглядом. — Я думал об этом, да передумал, стоило увидеть тебя в десять утра, блаженно лежащего на животе, со скинутым на пол одеялом, свисающими с койки рукой и пяткой, намотанными на лицо волосами, как у той девочки из «Звонка», и котом, который дрых с тобой на пару у тебя на спине. Тем более, куда тебе торопиться? Завтра выходной, а дома все равно заняться тебе нечем. Кстати, все утро в кармане твоей куртки мобильный разрывался. Я имел наглость взглянуть на дисплей, чтобы растормошить тебя в случае необходимости, вот только имя абонента Рыжая Курица не внушило мне никакого доверия. Поэтому не стал беспокоить. — О, господи, — фыркнул Итачи. — Назойливая подруга? — Не моя, брата. Упаси Бог от таких подруг. Она мне звонит исключительно в одном случае — узнать, не у меня ли скрывается от нее этот характерный уебан? С которым они однозначно повздорили накануне из-за какой-нибудь фигни. Сегодня этой дуре заявишь, что ее борщ — дерьмо, а завтра кормишь своим трупом червей в канаве. Как вообще можно строить отношения на мотиве «Иди на хуй, овца тупая», «Иди сам на хуй, овцееб», — Итачи с ужасом хлопнул себя по лицу. — Романтично, — оценил Кисаме. — Не говори. И вообще, где ты эту майку откопал? В жизни не поверю, что сам купил. — Племянница подарила. Говорит — задолбали твои унылые одежки, вот тебе крутая тема. Она у меня гитаристка в какой-то любительской группе типа мир — тлен, мрак — forever. — Да уж, вот это я понимаю — веселые родственники. Кстати, ты не против, если я душем воспользуюсь? — Пожалуйста. Темно–розовое полотенце с ракушками чистое, им вытирайся. Пошарься по полкам, где-то там новая зубная щетка есть. — Темно-розовое, с ракушками? — улыбнулся Итачи. — Его мне Мей подарила, так что нефиг хихикать, — улыбчиво осведомил. К тому времени, как Учиха переоделся в «родные» вещи и заплел еще влажные волосы черной резинкой, совестный хозяин уже накрыл на стол. — Извращенец, — посмеивался Хошигаки, глядя на то, как Итачи обмакивает фаршированные греческим сыром и помидорами блины в черничный джем. — Вкусно ведь. — Ну, кто бы сомневался, судя по тому, с каким аппетитом ты уплетаешь. — У тебя кулинарный талант, Кисаме, — подметил Учиха с нескрытым восхищением. — Ну, да. Правда, я забыл уже, когда последний раз готовил что-то, а тем более для кого-то. Так что ешь сколько влезет. Чую, в течение недели мы вряд ли с тобой увидимся, у тебя во вторник дежурство, у меня в среду, плюс дневная работа. Буду совсем мертвый. А вот в пятницу можно повторить вчерашнее. Хотя, у тебя в субботу дежурство, выходит. — Ничего, мы тихо посидим, чтобы в больницу я как стеклышко явился. — Ну, если ты не против, то клёво. Вот, смотрю на тебя — мрачный, унылый социопат в свободное время, хоть и врач. А так с тобой весело… — Я рад. В общем-то, взаимно. Проболтав, казалось бы, ни о чем, но с душой, Кисаме-таки отпустил Итачи домой. Хотя, собственно, парня и не держал никто, просто у Хошигаки возникали секундные порывы — может быть, Итачи, на самом деле, трудно ему отказать при его гостеприимстве? Вот она — привычка заядлого одиночества, сложность в том, чтобы различать истинные или ложные порывы человеческих качеств. Оставшись наедине, Кисаме перемыл посуду и завалился на диван.Только сейчас, до него стало доходить — он уже давно ни с кем вот так запросто и искренне не вел бесед, не смеялся и, уж тем более, никому не смел открыть свою душу без фобий и предрассудков.Много времени Хошигаки не мог припомнить столь ярких и веселых выходных, последний раз это было, минимум, несколько лет назад. Сейчас же, Кисаме вновь являл из себя сурового качка, который на очередном дежурстве бездумно может кинуться в горящее здание, не помышляя о завтрашнем дне, на который еще недавно было совершенно пофиг.Как-то даже ему одиноко стало. А вот это зря. Одиночество ведь — норма жизни. Это не должно выходить за рамки непривычных вещей. Приобретенные холодные ноты в настроении Хошигаки сохранили свой цвет и на следующий день. Понедельник — хуедельник, называется. И все вокруг выстраивают хитрожопые моральные атаки, от того, что нету сегодня у человечества настроения. — Ебись пропадом эта чертова организация! — закипал Кисаме, комкая в руках неверно заполненные листы по модернизации и предметные сводки. Мобильник в кармане формы отвратно завибрировал. — Блять, знаю я, что мой баланс ниже плинтуса. И с тарифа «Пиздабол» меня переводят на тариф «Допизделся», — причитал злостно, как никогда. «Улыбнись, до конца рабочего дня всего полтора часа осталось, и свалишь, подальше от всей этой неблагодарно руководящей рутины. В гости заезжай, моя очередь тебя угощать. Только по дороге купи чай какой-нибудь вкусный.» — Хорошо тебе, Итачи, лежа дома на диванчике, мне приветы слать, — приулыбнулся Кисаме. — В гости, так в гости, черт с тобой, жди. Выполнив после работы о чем просили, Кисаме заявился в квартиру к Учихе. И снова посиделки до ночи, только в трезвом виде плюс болтовня ни о чем. * * * С тех пор, как Кисаме занимает руководящую должность, каждую пятницу он благодарит Бога за то, что тот подарил ему еще одну неделю хлипкого терпения на этом долбанном месте. И сегодня тоже благодарит, сидя в уютном пабе в центре города, распивая красное вино, пока сидящий напротив Итачи хлещет вермут. Вино он не переносит, а с вермута не бывает похмелья, так что на завтрашнее дежурство заявится вменяемым на сто процентов. До центра Учиха с Хошигаки добирались на автобусе. Видимо, тот факт, что если вдруг они напьются до невменяемости и решат прогуляться до дома пешком, вместо такси… По отвратительной сырой погоде и при низкой температуре — объясняет, почему на обоих надеты свитера, вместо какой-то принятой выходной одежды. Оба сидели за дальним столиком напротив узкого окна из затемненного оранжевым оттенком стеклопакета. Типичный затворнический подход. — А то, что ты вино не пьешь — это какой-то обычай, или личная неприязнь к напитку, — полюбопытствовал Кисаме, глядя в большущие глаза Учихи, которые сейчас смотрелись особенно темными и необыкновенными. Парень, вздохнув, заулыбался. — Это очередная история из цикла «Жизнь замечательных людей», — предупредил Итачи. — Студенческие годы, поездка в Будапешт, дяденька-священник угощал ребят церковным кагором. В общем причастились до такой степени, что утром я был уверен однозначно — умер и попал в ад. С тех пор я не могу на вино смотреть. - Так ты еще и по миру попутешествовать успел, — оценил Кисаме. — Университет имел такую привилегию, как организовывать различные поощрения для студентов-отличников, кто обучаются на бюджетной основе. Вот доставались таким образом путевки за границу. Мне посчастливилось посмотреть на Будапешт, Хельсинки и Дублин. Полазить там с приятелями, разведя глаза в стороны, и фотографировать все вплоть до асфальта под ногами, — поделился Итачи, допивая второй бокал. — Ботаник, значит. А по тебе не скажешь, — прикинул Кисаме. — Я никогда им не был, а на четвертом курсе, когда начались преимущественно профильные предметы, мне все само-собой давалось. До этого, к примеру, практики по отоларингологии и акушерству я провел бледный в коридорчике. И, разумеется, руководители это не одобряли. У меня в принципе, была необыкновенная история становления врачом, особенно следующий день после получения диплома. Я весь из себя сиял от радости, а родители удивленно разглядывая мою физиономию, спросили: «Ну и нахрен оно тебе сдалось — ковыряться в гное, ранах и крови, когда мог бы спокойно сидеть за столом в чистоте и уюте.» После этих вот слов, я особенно радовался тому, что в меня вселился Сатана, и я никогда не разделю участь офисной работы, или предпринимательства, со всеми его циферками, головоломками и прочей ересью. Реально, просто — не мое. Мне кажется что деятельность без экстрима и движения меня убьет, как и предвзятое мнение родственников в адрес моей профессии. Да и, собственно, крайне рад тому, что живу за три-девять земель от их глаз. Хотя, друзья постоянно названивают, капая на мозги — типа что я гнию в своей Сонной Лощине, когда надо возвращаться в Канто, с моим-то талантом пилить кости. — Как у вас все сложно в семье. В моей гораздо все проще. Родители сами себе — дети сами себе. — Это как? — удивился Итачи. — Ну, меня вот мама в шестнадцать лет родила, естественно, в те годы еще не до воспитания детей, поэтому за мою персону отвечали, в основном, бабуля с дядей. Бабуле на тот период тридцать семь было и ей тоже надо личной жизнью заниматься. Ну, а дяде четырнадцать. Сам понимаешь, какая тут веселая ситуация, поэтому, как только я научился ходить — стал вообще полностью самостоятельным типком, — поделился Кисаме. — Эм, позволь спросить, а отец твой, что? — Ходила легенда, что жив — здоров, и у него своя семья. Но, я этим никогда не озадачивался, — закончив недлинный рассказ, Кисаме подозвал официантку, запросив какой-нибудь ерунды на закуску, а то некультурно это — просто бухать и болтать в весьма цивильном месте. Разумеется, круто пить никто не собирался, вот только, вопреки всяким желаниям и планам, вечер все равно закончился тем, что два основательно подпитых тела плелись по аллее в темноте, решаясь пешком добраться до своего района к черту на кулички. Было холодно, а периодические порывы ветра совсем погоду в мерзость превращали, поэтому Итачи оказался несказанно рад тому, что вместо куртки предпочел напялить на себя пальто. Зато Кисаме, судя по всему, вообще к климату сверхустойчив. На нем легкая куртка, и ему все пофиг. Оба на протяжении пути над чем-то смеялись, как два полных идиота, пытаясь разговаривать о философии, мироздании, религии и трудностях общества. Типичные проблемы нетрезвых мужчин. - Знаешь что, Итачи, ты меня откровенно бесишь, — отрезал пьяно Кисаме, плетясь за Учихой в темной аллее. — Не вопрос. Можешь прекратить со мной общаться. Я же не держу тебя путами около себя. Да и меняться тоже не собираюсь в плане личных качеств, — запросто ответил на то Итачи. — В этом то и дело. Я постоянно был один, и меня это устраивало. Чертова стабильность изо дня в день. Серая такая, привычная. Я точно знал, что будет сегодня, завтра и потом. А тут появляешься ты. Раньше хуево одиночество было нормой, а теперь я задумываюсь о том, что какой-то хмырь врос в мою повседневность, перекраивая её на корню. И самое-то идиотское, что тебя из нее не хочется никуда отпускать, — констатировал Кисаме, вызвав у Итачи насмешливую ухмылочку неясного генеза. — А знаешь что еще? Вот ты твердишь, мол для тебя не важно — с кем рядом быть, лишь бы было уютно на душе. Все ничего. Слова тебе против не скажу. Но, почему-то, как только представляю тебя рядом с какой-нибудь смазливой хуйней, которая стремится тебя полапать — хочется ушатать эту самую хуйню и всех вокруг, а потом еще что-нибудь расхерачить. И вообще, увидь я такое на самом деле, убил бы обоих. Лично тебя от собственной жадности. Итачи с каждой секундой услышанного потихоньку пробивало на тотальное «ха-ха». — Вот ты весь из себя такой видный красавчик, от толпы поклонников шифруешься везде где можно, а ведешь совершенно странный образ жизни. Еще и шатаешься с каким-то сомнительным дядькой, у которого все порывы к благу через задницу, и который кроме себя самого и не нужен никому. Да еще и на твоем фоне смотрится самым настоящим чудищем, — закончил Хошигаки, не по-доброму глядя в затылок Учихи. — Я шатаюсь с тем, с кем считаю нужным. Общение с лицемерами, позерами и тупыми валенками мне не интересно. — Понимаю, мне тоже. Но, все-таки, что за странная форма привязанности такая? Ты мне не друг, не приятель, не типичный знакомый. Ты что-то непонятное. — Наверное, я хорошенький как ребеночек, и за мной интересно наблюдать. Так говорит одна моя коллега, которая мне в бабушки годится, — прикинул Итачи, вздохнув. — Ну, наблюдать за тобой действительно интересно, привычки у тебя своеобразные, манера общения и жесты. Ход мыслей и характер твои определенно вызывают симпатию вперемешку с уважением. Вот не видел тебя три дня, а уже непривычно. Есть в твоем образе что-то такое, что цепляет сильно и не хочет отпускать. — Слушаю я тебя, Кисаме, и понимаю — опасный ты человек, — язвительно заулыбался Итачи, повернувшись к Хошигаки лицом и топая дальше вперед затылком. — Убегать от тебя надо куда глаза глядят, а то попаду еще под твою горячую руку, — шутил Итачи, удаляясь на пару метров подальше от своего оппонента по нетрезвым откровениям. — Лучше не надо, я тебя все равно догоню. Это ты в биатлоне капитан университетской команды, а снега нет, как и винтовки за твоим плечом, а у меня спортивная подготовка в легкой атлетике получше твоей будет, Итачи-сан. К тому же ты пьяный. Еще упадешь, коленку разобьешь себе, придется до дома на руках тащить. — Звучит как вызов, — усмехнулся Итачи. — Когда человек пьян, для него даже табличка с надписью «Купаться запрещено» звучит как вызов, — пояснил Кисаме. — А давай попробуем, — создавалось впечатление, что парня уже разбирает азарт. А это не самое лучшее обстоятельство в нетрезвом-то виде. Кисаме вздохнул и, закатив глаза, безнадежненько покачал хмельной головой, молниеносно сокращая расстояние между собой и Итачи, запросто хватая обе его руки и прижимая парня к многолетнему раскидистому дереву, качающему голыми ветками, как в фильме ужасов. Жест оказался весьма грубым, словно Итачи в самом деле начнет активно вырываться, подобно психу в руках санитара. — Даже напрягаться не пришлось, — улыбнулся Кисаме. — Ну, а раз я не проотвечался, то с тебя должок причитается. — Вообще, у нас не было уговора на старт, а значит, ты просто самовольно пригвоздил меня к этому древнему полену, — успорял Итачи, пялясь недовольно на Кисаме. — Задняя передача отклоняется, — вынес вердикт Хошигаки, не соизволив отпустить запястья Учихи из своих. — Ну и что такого ты нашел, что с меня можно взять? — поинтересовался Итачи, тряхнув затекшими кистями. Кисаме считал себя сейчас слишком пьяным для того, чтобы мыслить адекватно. А раз неадекватный, то и нечего косить под святошу. — Удовлетвори мое любопытство, — выпалил он, разглядывая непонимающую физиономию Итачи. — На нескромные вопросы отвечать и не подумаю, — отрезал Итачи. — Договорились, — спокойно ответил Кисаме, всего-то прикасаясь своими губами к сладким мягким губам Итачи. Обыкновенный поцелуй, который ничем не отличается от поцелуя с девушкой. Все, что было так интересно разузнать Кисаме. Хотя, пожалуй, в данный момент он готов положить голову на отсечение, что поцелуй с Итачи даже приятнее. Может быть, вся изюминка в некой запретности, о которой Хошигаки раньше ни разу не задумывался. Кисаме, в общем, осознавал, что может получить за такое в рыло, с учетом характера Итачи, хм, и это будет даже заслуженно. Правда, стоило Итачи ответить ему, задавая определенный ритм в движениях губ и языка, как все поплыло. Кисти парня, по-прежнему, со всей дури, прижаты к дереву, и отпускать их не хочется. В голове Кисаме выросла странная пьяная фантазия о том, что Итачи точно так же целовал кого-то другого, или кто-то целовал так его. Это рождало неопределенную форму ярости, приправленной ревностью, заставляя сжать запястья Учихи до синяков, а еще лучше — выцарапать бы на его теле кровавую рану, в знак того, что больше он не будет принадлежать никому. Кисаме забылся, перегибая палку. Он это особенно понял, когда Итачи зашипел от боли. — Отпусти мои руки, — процедил он, отрываясь от собственнического поцелуя. Хошигаки хоть и был пьян, но прекрасно понял, что перестарался. Да и с какой такой радости он вбил себе, будто ему дозволено выплескивать наружу содеянное… Кисаме разжал пальцы, освобождая руки Учихи. Он был уверен, что Итачи, в силу своей проницательности, не назовет его идиотом и не ударит, понимая, что алкоголь оказывает слишком дурное влияние. — Прости, мы больше не будем вместе пить, — божился командный начальник пожарки, глядя на охреневшего собутыльника, который требовал свободу своим запястьям не только от нарастающей боли, но и ради того, чтобы прижаться к Кисаме. И теперь уже Итачи целует его сам, а последний, не заставляя себя упрашивать, обхватил его своими крепкими ручищами, в объятиях которых Итачи, возмутительно для себя самого, казался весьма хрупкой куклой, при своем далеко не хилом телосложении. Постепенно Хошигаки от самого себя начинало тошнить. Он напоминал голодного зверя, который с жадностью готов присвоить и разорвать жертву, лишь бы другому она не досталась. Вся проблема заложена в том, что этот человек в принципе ни к кому не мог припомнить такого отношения, как к Итачи. Кисаме без большого желания оторвался от учиховских губ: тонких, бледных и вкусных. Казалось, что принятый алкоголь отступает, стоило взглянуть в гематитовые глаза Итачи. Руки непроизвольно легли на его лицо. — Итачи, я не хочу, чтобы этот вечер сгинул в серую постыдную пропасть, которую мы с тобой однажды назовем «Перебрали чутка, и крыша съехала». Ты не такой человек с которым можно предаться баловству, а потом просто забыть. И я не такой человек. — Кисаме, — перебил его Итачи. — Вот для таких разговоров мы как раз-таки не в самом подобающем состоянии. — Как скажешь, — согласился Хошигаки, который вообще с трудом веровал в происходящее сейчас. — Пойдем, мне на дежурство уходить через шесть часов, — напомнил Итачи, приложив ладонь к мужественному лицу Кисаме с угловатыми жесткими чертами, обводя небольшие шрамы на скуле. Итачи казалось, что именно сейчас он видит истинное лицо человека, для которого успел стать некой значимой единицей: серьезное, задумчивое, с нотой глубокой печали и непонимания самого себя. — Разбудишь меня утром, — попросил Кисаме, продолжая прижимать к себе Учиху одной рукой. — Зачем? — Накормлю тебя завтраком и довезу до больницы, — как-то тепло улыбнувшись ответил Кисаме. — Нет, — ответил Итачи. — Ты будешь отсыпаться, а я соберусь сам. Позавтракаю в столовке, да и грех заставлять тебя меня увозить, когда остановка практически напротив твоего дома. — Упертый мальчик, — подметил Кисаме, не выпуская из объятий Итачи, направляясь к себе домой. На дорогу ушло совсем немного времени. Она казалась какой-то непривычно короткой. В прихожей щелкнула кнопка аккуратного круглого плафона. В уютном полумраке Итачи расшнуровал ботинки, после чего его за руку поднял к себе Кисаме, помогая скинуть с плеч непривычное пальто, которое очень ему идет, на самом деле. Итачи устало брякнулся, упираясь головой в широкую грудь. — Скажи, Кисаме, а мне ты тоже не доверяешь? — вопрос был несколько неожиданным, но уместным. — Дело уже не в этом, — попытался разъяснить Хошигаки. — Просто, у меня в голове не укладывается — каким образом такой, как я, может быть рядом с таким, как ты? Знаешь, Итачи, на самом деле я не терплю перебежек и не ищу легких отношений. Я этого не умею и не признаю. Когда-то пытался бороться за свое, а в итоге понимал, что если не откажусь от этой затеи — хуже будет только мне. С тобой все не так. Я знаком с тобой не слишком долгое время, но этого достаточно для полного нежелания тебя потерять. Руки Кисаме легли на черноволосую голову, на лице вновь проскользнула улыбка. — Говорю же, — пробубнил Итачи. — Для такого рода разговоров нужно быть вменяемым и ясно соображать. — Это намек на то, что я рано расставляю точки, и у нас еще будет возможность разбрестись по разным углам и больше никогда не здороваться? — Типа того, — подтвердил Итачи с явным уклоном — в состоянии проспиртованности серьезные базары не ведутся и дела не решаются. — В таком случае, Итачи-сан, терять нам совершенно нечего, — ухмыльнулся Кисаме, хватая на руки своего эксперта по ведению серьезных разговоров, волоча его в спальню через коридор и зал. — Кисаме, отпусти! Хватит надо мной издеваться, я тебе не барышня какая-то! — вопил Итачи, вцепившись в крепкие плечи так, словно его сейчас уронят на пол. — Да успокойся, у меня рабочая форма весом больше, чем ты, — посмеивался вечно уверенный в себе пожарный, уложив наконец недовольного Итачи на широкий матрас. — Так лучше? — Лучше, — поддакнул Итачи, притягивая к себе Кисаме, который в свою очередь изо всех сил сжал его объятиями, гладя по лицу и шелковистым волосам, наслаждаясь более раскрепощенным поцелуем, нежели тот, что был в той ветхой аллее. Кисаме нравилось любоваться на красивое бледное лицо, которое в негустой темноте казалось еще более необыкновенным. Чувственное глубокое дыхание сквозь приоткрытые губы, аккуратной формы крепкие руки, способные ломать человеческие кости, в открытых ранах — сейчас они покоятся на плечах Кисаме. Итачи улыбается, едва заметно. Эта чертова улыбка Учихи сводила Кисаме с ума. Он улыбается ему, обнимает его и целуется с ним, охотно отвечая на пожелание оголодавших губ, сейчас он весь только его. И данный жест выглядит основательным доверием себя надежным рукам. Кисаме не мог этого не оправдать. Прикусив нежную шею Итачи, он отдался власти новых диких инстинктов, которые незаметно впустил в свою жизнь в момент, когда понял, что не может жить без общества этого парня, его взгляда и улыбок. Взрослые люди, понимающие нюансы жизни и полностью осознающие — на что идут. Кисаме был уверен, что для Итачи нет ничего такого постыдного в близости с мужчиной, а вот себе явно был удивлен: он никогда не хотел никого так, как этого дьявольски красивого травматолога, со всеми его характерными замашками, за которые Хошигаки готов отдать все, лишь бы они не покидали его жизнь. Остановиться уже было неподвластным. Запустив пальцы под плотную кофту Учихи, Кисаме ловко стянул ее, оголяя белое матовое тело с четким контуром и рельефом мышц. В дополнение к образу, лишним не оказалось позволить себе распустить ухоженные длинные волосы. На шее Итачи красовался интересный атрибут в виде несложной цепочки из каучука и трех серебряных колечек, он безумно ему подходил к нынешнему образу, а вот дорогие часы в эту гармонию совершенно не вписывались, поэтому Кисаме их соизволил снять, оставив на тумбочке с лампой и кучей всякого барахла. Руки Итачи не менее ловко стащили свитер и с Кисаме, помогая расстегнуть ремень на джинсах, замечая наличие некой закомплексованности за отсутствием опыта в таких делах. Последний, как мог, взаимно доверился Итачи, помогая ему в действиях. Все движения казались такими ловкими и поспешными, что обоюдная обнаженность настигла два разгоряченных тела слишком незаметно. Итачи навис над Кисаме, лаская губами его шею, тем временем как сильные руки словно пытались упиться гладкостью кожи его спины. Длинные черные пряди касались тела Кисаме, которому от этакой картины мерещилось, что он собирается заниматься любовью с каким-то не то искушающим демоном, не то прекрасным языческим божеством. Рука Итачи скользнула к возбужденному члену своего партнера, обхватывая внушительного размера плоть, заставляя Кисаме выгибаться от удовольствия, следом захватывая его губы в поцелуй. Итачи дико заводила такая реакция, но нетрезвый Учиха был слишком смелый, чтобы ограничиваться мелочами. Кисаме зачарованным взглядом наблюдал за тем, как по мощному торсу скользят черные пряди, подобно маленьким змеям, пока голова Итачи спускается к его паху, захватывая ртом член и старательно прохаживаясь по нему языком от основания к головке. Умения Учихи несколько удивляли Хошигаки, чьи пальцы метнулись в смолянисто-черную копну волос, едва не впиваясь в кожу головы. Губы и язык Итачи вытворяли нечто невообразимо приятное. — Расслабься, — попросил Итачи, чувствуя долю смущения в Кисаме от своих действий. Однако это отнюдь не напрягало. Отдавало некой долей романтики. Кисаме послушался совета, больше всего ему сполна хотелось насладиться этой сладкой близостью с Итачи, вкусить сполна запретный плод. Последний несколько ускорил темп ласк, помогая губам рукой, но, почти доведя Кисаме до глубокого оргазма, остановился. — Будет неинтересно, если мы так скоро прервемся, — прошептал Итачи, целуя Кисаме нежно и ненавязчиво, как целуют не в порыве страсти, а вошедшей в привычную норму нежности. — Если ты хочешь большего, солнышко, я буду только рад удовлетворить твои желания, — в ответ прошептал Кисаме, поглаживая аппетитную щечку Учихи. — Мм, хочу тебя, в себе, — проговорил Итачи с откровенной похотью в голосе. — Тебе будет больно, а от этого мало приятно будет мне. — Тебе не кажется, что такая форма заботы сейчас несколько не к месту, а, Кисаме? — Раз тебе очень хочется, — пояснил Кисаме, — с удовольствием исполню твою прихоть. После этих слов Итачи оказался достаточно страстно повален на простынь, подставляя шею и ключицы под щедрую ласку. Кисаме не был осведомлен предпочтениями и придирками Итачи, поэтому в глубинах шкафчика тумбочки отыскал упаковку презервативов, сохранившуюся с одного из праздников, в который его сопровождала одна дама. Итачи расценил данный жест весьма адекватно. Да, он каждые полгода таскается по медосмотрам — обязаловка его профессии, но партнер не обязан верить ему на слово или опираясь на факт его деятельности. Единственное, что сгодилось на роль смазки — мазь для ран, без всякого раздражающего действия. Кисаме даже сильнее возбудился от того, как эффектно Итачи коснулся зубками собственной губы, стоило проникнуть двум пальцам в его тело, бережно растягивая и обильно смазывая. Хошигаки никогда бы не смог представить, что секс с парнем может оказаться настолько искушающе желанным. Хотя, он был уверен — окажись на месте Итачи кто-то другой, он перекрестится левой пяткой. — Достаточно, — процедил Итачи, — это мало чем снизит боль, если она возникнет. Настойчивость Учихи только капала концентрированного масла в огонь. Кисаме резко развернул Итачи спиной к себе, укладывая на бок, прежде чем войти в него под громкий сладкий стон. Даже латекс не портил и не искажал ощущений, подаренных этой узостью крупному члену, на который хотелось жестче насадить упругий зад Итачи. Кисаме протиснул руку под плечо любовника, обхватывая его грудь, позволяя расслабленно уместиться на своем, вторая рука легла ему на бедро. Губы коснулись выступающих позвонков на затылке Учихи, аромат его волос и кожи способен пленять до эйфории. Первый толчок, и Кисаме готов был поклясться, что сойдет с ума от голоса Итачи, исполняющего стоны, от сбитого с ритма дыхания и роскоши его тела во всех отношениях. Хошигаки уже прикинул — в этой сладострастной увертюре его ненадолго хватит, поэтому не мешало вспомнить приемы самовоздержания, продлевающие процесс. Начальные фрикции были неторопливыми, скорее для возможности Итачи адаптироваться к ощущениям и расслабиться. А дальше Кисаме и самому не хотелось медлить. Прижимая Итачи к себе еще теснее, он позволил движениям сорваться на почти необузданные, удивляясь собственному умению — жестко трахать доверенное себе тело, гладить его волосы, шею и плечи, а еще нашептывать ласковые словечки. Опустив ладонь на член Учихи, Кисаме постарался довести свое этакое сокровище до фееричного оргазма дрочкой, помноженной соприкосновением своего члена с уязвимой точкой простаты. Хошигаки сознательно не спешил, выбивая из Итачи весь остаток сил, заставляя максимально расслабиться, позволив испачкать спермой постельное белье и руку. В общем-то, он и сам дальше уже воздерживаться не смог. Спустя минуту передышки, медленно освободив анус Итачи от своего члена, Кисаме стянул с себя презерватив и, завязав его в узел, метко швырнул в корзину для бумаг, стоящую у боковой стенки старого письменного стола. Итачи лежал, не шевелясь, Кисаме самостоятельно приподнял его, вытаскивая перепачканную простынь, на которой явно неуютно будет засыпать. В башке у Учихи от алкоголя и оргазма совсем помутнело, а сил напрочь никаких не осталось. Он податливо позволил Кисаме развернуть себя к нему лицом. На самом деле, для Итачи было диковиной, что после продуктивного секса его так заботливо обнимают, заворачивая в одеяло, целуют в губы, перебирают волосы. Парень изо всех оставшихся возможностей старался отвечать на каждый поцелуй и нежиться от ласк. — Хрен бы я тебя завтра на работу отпустил, даже под страхом увольнения. Но знаю, что ты раскомандуешься и начнешь недовольно брыкаться. Хотя, что там работа, я бы вообще тебя не отпускал. — Я же просил — рассуждать так исключительно на трезвую голову, — напомнил Итачи. — Ладно, не кипятись. Завтра скажу тебе это трезвый. Просплюсь и загляну вечером в больницу. Надеюсь, никто в это время переломанными ногами страдать не будет. — Хорошо. И я надеюсь, работать вообще не настроен, — подчеркнул Итачи, прикрывая глаза, чтобы вырубиться хоть на пару часов. Кисаме еще с час как дурак любовался на это уснувшее чудо, пока его самого не потащило в гости к Морфею. Вот только ценящий заботу любовник так и не решился разбудить его утром, самостоятельно угостившись кофе, сидя в кухне в обнимку с котиком. И, освежившись в душе, экстренно убежал на автобус по времени из расписания.