Игра на двоих

Хеймитч мертв. Сноу убил его. Мы опоздали. Я опоздала. Рубака продолжает говорить, но мне уже не интересно. Я его не слышу — вижу только, как шевелятся губы. Мужчина подходит ближе, берет меня за руку и что-то объясняет. Наверное, я должна разозлиться на него за невыполненное обещание. Сказать, что ненавижу, залепить пощечину, вырвать ладонь из его цепких пальцев, развернуться и убежать, громко стуча каблуками ботинок по кафельному полу. Но я не делаю ничего подобного. Просто стою и смотрю, широко раскрыв глаза. Но не на друга, а сквозь него, так, словно он — не более чем призрак.  — Закончил? — тихо интересуюсь, стоит ему замолчать. Рубака теряется от моего спокойного тона и отсутствующего взгляда.  — Да…  — Хорошо. Свободной рукой размыкаю его пальцы на затекшем от крепкой хватки запястье, поворачиваюсь к нему спиной и ухожу, так ни разу и не посмотрев на растерянного мужчину. Что-то происходит — то ли вокруг меня, то ли со мной. Шатаясь, я иду по проходу, сталкиваюсь с людьми, врезаюсь в больничные каталки. Оглядываюсь по сторонам и не понимаю, в чем дело: картинка получается слишком смазанной. Я смотрю немое черно-белое кино в замедленной съемке с размытыми лицами актеров. Финник и Энни продолжают обниматься, будто не верят, что все по-настоящему, будто хотят слиться в неразделимое единое целое. Она прячет лицо у него на груди. Длинные рыжие волосы девушки разметались по широким плечам Одэйра, чтобы скрыть их поцелуй от посторонних. Теперь это зрелище кажется мне ужасным. Ужасно бессмысленным. Я думала, что почувствую, если с ментором что-то случится. Не знаю, что именно: остановится сердце, застынет в жилах кровь, на голову упадёт небо, исчезнет воздух в легких. Думала, связь между нами стала настолько тесной, что мы чувствуем боль и агонию друг друга на расстоянии. Зависим жизнью. Но так не бывает. Не в нашем мире. Любовь такой силы, когда один не может жить без другого, бывает только в глупых любовных романах и у волков. А мы не персонажи книги и не волки. Мы — всего лишь люди. Слабые, лживые, непостоянные, эгоистичные существа, цепляющиеся за собственную жизнь, пусть даже она ничтожна и проведём мы её в гордом одиночестве. Он мертв, а я жива. Сердце мерно бьется в груди, горячая кровь бежит по венам, небо все так же высоко, и воздуха в легких хватит ещё очень надолго. Все как прежде, разве что мир вокруг стал каким-то не таким. Без красок, без звуков, без смысла. Без содержимого. Без Хеймитча он стал большим и чужим, и я мгновенно теряюсь в нем и не знаю, куда и зачем идти. Едва переставляя ноги, я медленно продвигаюсь к выходу. Приёмная госпиталя вдруг кажется слишком тесной, люди — слишком близкими. Толпа вокруг все сгущается, и я задыхаюсь от запахов крови и спирта. Не помню, как выбираюсь из комнаты. Не знаю, зачем ноги несут меня в Штаб. Стоит мне только проскользнуть в приоткрытую дверь и бросить мимолетный взгляд на экран, как я понимаю свою ошибку. Не лучшая была идея. В защитные шлемы спасательного отряда встроены миниатюрные камеры, которые снимали все происходящее в Тренировочном Центре и передавали данные в Штаб. Пока велась операция, Бити использовал режим «картинка в картинке»: на одной половине экрана транслировались наши откровения, на другой — видео из Капитолия. И теперь, по непонятной мне причине, Койн, Плутарх и сам изобретатель пересматривают запись и что-то бурно обсуждают. Стоящий позади них Боггс первым замечает меня и, приказав сидящему за панелью управления человеку остановить видео и отключить изображение, пытается оттеснить обратно к двери. Я отталкиваю его в сторону, сильно, но беззлобно, и подхожу ближе к черному экрану. Президент и остальные смотрят на меня с нескрываемой жалостью, но ответом им служит все тот же равнодушный взгляд. Не надо тратить время на пустое сочувствие. Продолжайте. Вам больше нечего от меня скрывать, я знаю все. В доказательство своего намерения остаться в Штабе и присоединиться к просмотру смахиваю на пол ворох исписанной бумаги и пластиковый стакан с ручками, забираюсь на стол и сажусь на самом краю, подогнув под себя ноги. Продолжайте же. Я жду. Вместо того, чтобы просто отдать приказ, Койн сама подходит к панели управления и вновь запускает видео, после чего подходит ко мне и садится рядом на стул. Это так странно, быть выше Президента.  — Сноу знал о спасательной операции, — негромко поясняет она. — Мы пытаемся понять, где допустили ошибку. Я мысленно спрашиваю, зачем, если все уже в прошлом, но затем думаю, что, может, именно поэтому мы недосчитались одного пленника. Но почему выбор пал на Хеймитча? Не поймите меня неправильно, я вовсе не желаю смерти, например, Питу. Хотя… что я несу? Конечно, желаю. Я бы не раздумывая вернула старику Сноу Мелларка, и Мейсон, и Кресту и попросила бы убить их и вернуть мне ментора. Отдала бы три жизни за одну. Экран озаряется серым, и мы видим извилистые коридоры первого этажа Тренировочного Центра. Картинок сразу несколько, с камер каждого участника событий. Они спускаются все ниже, на подземные уровни, и входят в проходную комнату, освещая себе путь маленькими фонариками, прикреплёнными к винтовкам. Комната большая, но вся заставлена мебелью — столами, стульями, узкими койками, похожими на больничные, стеллажами во всю стену, заваленными каким-то хламом. Внезапно кто-то освещает фонарем одну из полок, и я отвожу взгляд, чувствуя, как к горлу подступает тошнота при виде колб с заспиртованными человеческими эмбрионами. Но всего на секунду, ведь мне все равно. Следуя дальше за узконаправленными лучами света, мы видим всевозможные хирургические инструменты, аккуратно разложенные на металлических подносах, клубки оголенных проводов, кожаные и веревочные плети, наручники и множество других странных и страшных предметов. Названий я не знаю, но о предназначении догадаться несложно. Это орудия пыток. Очень скоро у спасательной группы сдают нервы, и они спешат покинуть лабораторию медленной и мучительной смерти. Ещё один коридор. По обе стороны от узкого прохода — клетки, напоминающие глубокие пещеры, только из бетона и железа. Пять слева, пять справа. Толстые стены, за которыми крики жертвы слышны только собратьям по несчастью. Решетчатые двери гостеприимно распахнуты, охраны нет. Боггс идёт впереди, заглядывая в каждую пещеру и жестами показывая Гейлу, Рубаке и остальным, в которых из них находятся пленники. Те идут за ним, на всякий случай вскинув ружья. Пусто, пусто, пусто. Есть. Джоанна. Без сознания, одетая в рваное окровавленное тряпьё. Один из команды поднимает её на руки и молча несёт бесчувственное тело к выходу. Энни кажется мирно спящей в углу соседней клетки. Накачали снотворным, наверное. Незнакомый мне доброволец из Тринадцатого выносит девушку наружу. Спутанные рыжие волосы с запекшейся кровью колышутся в такт его напряженным шагам. Пит. Тоже в обмороке, но внешне настолько напоминает свежий труп, что Гейл сначала прикладывает к его шее два пальца, пытаясь нащупать пульс, и только потом перебрасывает парня через плечо.  — Поаккуратней! — шипит на него глава охраны.  — Сам знаю! — тихо огрызается Хоторн. Пусто, пусто, пусто. Последняя клетка. Теперь я понимаю, почему Койн не хотела, чтобы я видела запись. Тогда у меня совсем не останется надежды, ведь я узнаю действительно все. Каморка забрызгана красным. На стене размашистым почерком написано «Удача больше никогда не будет на вашей стороне». Крупные алые буквы дрожат и пляшут у меня перед глазами. Рубака расталкивает напарников, первым заходит внутрь и осматривается. Заметив что-то на полу, прямо под ногами, мужчина опускается на корточки возле черной лужицы, протягивает руку и достает находку, не боясь запачкаться кровью старого друга. Тонкая серебряная цепочка распутывается, обнажая подвеску в форме волка. Я делаю вдох, но на выдох сил уже не остается. Кто-то невидимый со всей силы толкает меня в грудь, выбивая весь воздух и вырывая сердце. Неважно, не жалко, забирайте. Оно все равно уже не бьется. Неуклюже слезаю со стола и медленно иду к выходу. Затекшие ноги не слушаются, и я шаркаю ими по полу, словно старуха. Руки сжаты в кулаки, но совсем не для того, чтобы нанести удар. В Штабе повисает мертвая тишина, а с экрана доносится шум. Это спасательная группа громит лабораторию: переворачивают столы, разбивают пробирки и колбы, разбрасывают инструменты. Не сдержались, понимаю. Я возвращаюсь в свой отсек, опускаюсь на стул, закидываю ноги в ботинках на стол, прячу руки в карманы и замираю в таком положении. Не знаю, надолго ли: время то идет, то останавливается вместе со мной. Тело кажется выточенным из камня — тяжелым, непослушным, мертвым. Я прикрываю глаза и прислушиваюсь к себе. Пусто, пусто, пусто. Совсем как в тех клетках. Я ничего не чувствую. Тот, кто с корнями вырвал сердце, видимо, прихватил что-то еще, что у нормальных людей отвечает за эмоции. Дыра на его месте не затягивается, а, наоборот растет. Я прикладываю руку к груди и глубоко дышу. Но все равно задыхаюсь: воздуха то ли слишком мало, то ли слишком много. Все те же тихие звуки, что окружают меня, сливаются в шум в голове. Писк коммуникафа доносится глухо, как сквозь толщу воды. Входящее сообщение. Не читаю. Принимаюсь было считать секунды, чтобы не потеряться в запутанном лабиринте времени окончательно, но мне быстро надоедает, и я бросаю. Ну, потеряюсь, и что с того? Писк повторяется. Расстегиваю резиновый браслет, снимаю прибор и аккуратно кладу его на стол рядом с часами. Ладонь скользит по деревянной поверхности и внезапно натыкается на что-то маленькое, гладкое и холодное. Моя подвеска. Я так и оставила ее здесь — забыла обо всем, когда спешила в госпиталь. Двумя пальцами беру длинную цепочку и раскачиваю ее перед глазами. Рука быстро устает, но я продолжаю, не обращая внимания на ноющую боль в запястье. Хлопает входная дверь. В коридоре раздаются легкие, чуть слышные шаги. Я не оборачиваюсь: не знаю, кто это, но мне и не нужно знать. Альма Койн входит в комнату и, не говоря ни слова, садится на второй стул, что стоит сбоку от стола. Я прячу подвеску в ладони и сую ее обратно в карман.  — Тебя не было на собрании, — тихо замечает женщина. Я надеюсь услышать в ее голосе обвинение, но тон слишком мягкий. «А что я там забыла?»  — Я сообщила народу о результатах спасательной операции. «Об одном мертвом Победителе вы, конечно, умолчали, чтобы не испортить статистику?»  — И это только начало. У нас большие планы и еще очень много дел впереди. Сегодня мы освободили трибутов. Дальше на очереди — Панем, ты помнишь? «Госпожа Президент, вот только не надо вешать мне на уши ту же лапшу, которой вы столько лет кормите свой народ. У вашей лапши испортился срок годности.» Койн не отрывает от меня выжидательного взгляда. Она говорит что-то еще, я только язвлю в ответ.  — Ты нужна нам. «Вы не нужны мне.»  — Я понимаю, что наш старый договор больше не имеет силы, но… Мы могли бы заключить новый. «Новый? Очень смешно. Ну, и на каких условиях? Вы убьете мою семью, если я не соглашусь вернуться в строй?»  — Разве ты не хочешь отомстить убийце своего ментора? «Месть не вернет мне Хеймитча.»  — Ты можешь просить все, что захочешь. «Вы не сможете дать мне то, что я хочу.»  — Я могу гораздо больше, чем ты думаешь. «Я уже ничего не думаю.»  — Я тут написала кое-что… Новый договор. Это может тебя заинтересовать. Она протягивает мне несколько исписанных листов бумаги, но я, даже не взглянув на идеально ровные строчки, разрываю договор и бросаю обрывки через плечо. Комната наполняется шорохами от разлетевшихся по полу белых клочьев. Вот теперь Койн недовольна. Вот теперь в её голосе слышится упрёк.  — Честное слово, Генриетта, ты как ребенок! Вцепилась в одну игрушку, забыв обо всем на свете, и не хочешь даже думать ни о чем другом! «Хеймитч — игрушка?», — я напоминаю себе о том, что эта женщина не знает, какие отношения связывают… связывали нас.  — Ты должна заботиться не только о других, но и о себе. «О, так вы собираетесь убить меня, если я откажусь подчиняться? Отлично. Можете начинать. Сопротивляться не буду, обещаю.»  — У тебя впереди целая жизнь. И война, которую нужно не только пережить, но и выиграть. «Нужно? Кому? Моя война окончена. А вы… Хоть грудью на амбразуру бросайтесь, мне плевать.»  — Может, скажешь что-нибудь? Бросаю на неё вопросительный взгляд. «Я и говорю.» Она встаёт.  — Тебе нужно время, я понимаю. «Но у нас его нет, да?»  — Буду ждать тебя в Штабе. «Не ждите, я не приду.» Женщина протягивает ко мне руку, пытаясь погладить по голове. Я отшатываюсь так резко, что чуть не падаю со стула. Койн вздыхает и наконец уходит.  — Мне жаль, Генриетта. Правда жаль, — напоследок говорит она. — Я знаю, что значит терять близких. «Возможно. Но сейчас вам жаль потерять не человека, а символ революции, о которой вы заботитесь так рьяно, словно это ваш ребёнок. Вы сами как ребенок, госпожа Президент. Только игрушки у вас более взрослые.» Хочется спать. Разве уже ночь? Встаю из-за стола, делаю два шага в сторону, падаю на койку. Зарываюсь лицом в подушку и забываюсь глубоким сном. Засыпаю, не переставая спрашивать себя, что в Койн настоящее — показное бессердечие или глубоко спрятанная сердечность? Я открываю глаза с ощущением, словно выбралась из глубокой ямы. Тру кончиками пальцев лоб, поднимаю голову, сажусь на смятой постели. Растерянно оглядываюсь, гадая, почему я уснула в униформе и ботинках и проснулась не по звонку будильника. А затем в голове проносится двусложное «Хей-митч», и меня с головой накрывает волна боли. Чувства возвращаются, обостряются и сводят с ума. Плохо помню, что происходит дальше. Кажется, я громко, душераздирающе кричу, пока не охрипну, и бросаю в стену все, что попадается под руку, и бьюсь об нее сама, и выкручиваю лампочки, грязно ругаясь и поминутно дуя на обожженные пальцы, и разбиваю высокое стоячее зеркало в углу, а затем прыгаю на осколках, пытаясь раздавить их, и, наконец, не боясь порезаться, опускаюсь на пол и сворачиваюсь клубком, обхватив голову руками. Я не знаю, где и что у меня болит, но готова на все, чтобы избавиться от боли. Она везде — пульсирующая в висках, звенящая в голове, давящая в груди, ноющая под ребрами, тянущая в животе, колющая в пальцах. Кто-то — все тот же невидимка — рвет меня на части, распиливает и ломает кости, сдирает кожу, кромсает внутренности, толкает то в холод, то в жар, выворачивает наизнанку и завязывает в узел. И не перестает повторять «ты одна, он не придет, он не вернется, никто вас не спасет, никто не поможет». Я забираюсь обратно в кровать, натягиваю одеяло на голову, сжимаюсь в комок и мечтаю уснуть, потерять сознание, умереть. Проходит неделя. Вторая. Третья. Седьмое, восьмое, девятое и так далее сентября. Понедельник, вторник, среда и другие им подобные дни. Я теряюсь в их бесконечной серой череде. Теряюсь ото всех, от всего мира и не хочу находиться и возвращаться. Это смешно, странно и отвратительно: твоя жизнь разрушена, твое время остановилось, твой мир разбит вдребезги, но твое тело живет само по себе, как ни в чем не бывало. Оно не собирается стать жертвой твоего траура и позволить тебе уничтожить его. И я, повинуясь потребностям этого самого тела, продолжаю есть, пить, спать, принимать душ. Истерик больше не случается, и безразличная пустота вновь распахивает свои объятия мне навстречу. Я с радостью принимаю ее приглашение. Три раза в день в мой отсек доставляют еду, наверняка по приказу Президента Койн. Я ем прямо на полу, у входной двери. Мои дни проходят одинаково: просыпаюсь утром, иду в ванную, переодеваюсь, завтракаю, сажусь за стол и замираю в таком положении до обеда. После него — все то же самое, до ужина. Затем — полчаса горячего душа: мне все время холодно, и я больше не экономлю воду. Ложусь рано: короткая стрелка часов указывает на восемь, длинная — на двенадцать. И поскорее засыпаю, предвкушая встречу с Хеймитчем. Ментор молча входит в отсек и садится на постель рядом со мной. Мы болтаем ногами в воздухе, задевая облака, на которых стоит кровать, и разговариваем ни о чем. Он улыбается мне открыто и спокойно. На его лице нет морщинок, а в волосах — седины. Я целую его в губы, но поцелуй выходит безвкусным, как овощное рагу, которое накануне мне принесли на ужин. Как только раздается трель будильника, мужчина покидает комнату и меня. Наши встречи больше напоминают тюремные свидания, и все же мне не хочется, чтобы они происходили так редко и заканчивались так быстро. Я краду снотворное и шприцы из госпиталя и, когда боль становится совсем невыносимой, делаю внутривенный укол и почти мгновенно ухожу в царство Морфея. Ну, или на небо — называйте, как хотите. А днем ко мне приходят живые. Рубака садится на пол у кровати и смотрит на меня виноватым взглядом. Я говорю ему всего одно слово:  — Отдай. Заржавевший после долгого молчания голос звучит хрипло и грубо. Друг достает из кармана темную от засохшей крови подвеску и протягивает мне. Он пытается коснуться моей руки, но я все так же беззлобно выдергиваю пальцы из его огромной шершавой ладони. Теперь по вечерам я развлекаю себя тем, что раскачиваю перед глазами сразу две подвески. Тонкие цепочки моментально запутываются, привязывая волка к волчице. Где-то между ними, в переплетении серебряных нитей, прячется их ребенок. На глаза наворачиваются слезы. Простите. Я не спасла своего волка. И убила нашего волчонка. Мама нерешительно заглядывает в комнату и осторожно начинает:  — О, Этти, мне так жаль… Не надо, я в порядке. Отмахиваюсь от ее слов сочувствия, даже не обернувшись. Эффи крепко обнимает меня, гладит по волосам и заливает мою униформу слезами. Ей тоже горько. Она знала Хеймитча намного дольше, пережила с ним ничуть не меньше, чем все мы вместе взятые, и любила так же сильно, пусть просто как друга и пусть никогда не признаваясь в этом. Наверное, поэтому я позволяю ей продолжать плакать у меня на плече и даже обнимаю капитолийку в ответ. Мы — его семья. Он — неотъемлемая часть наших жизней. Я не хочу знать, что сейчас происходит в Дистрикте, но Койн приходит каждый день в одно и то же время, садится на стул напротив и пытается вернуть солдата Роу к жизни, вываливая на него тонны новой информации, лишь отдельные, крошечные частицы которой вызывают что-то вроде интереса. Когда я узнаю о том, что случилось с Питом и как он пытался задушить Китнисс, из горла вырывается громкий, дикий, безумный смех. Во взгляде женщины проскальзывает тень удивления, но я не считаю нужным объяснять свою реакцию на эту новость. Я потеряла Хеймитча, Эвердин — своего солнечно-доброго мальчика с хлебом. Койн предлагает мне навестить Сойку в госпитале, но я лишь презрительно фыркаю в ответ. И она в очередной раз уходит ни с чем. А я ложусь спать. Несколько дней спустя у меня вдруг возникает желание выбраться наружу. Меня душит затхлый воздух маленькой комнаты. Спрятав под матрас оставшиеся ампулы с лекарством, зачем-то застегиваю на запястье коммуникаф, и выскальзываю за дверь. Десять минут спустя я сижу на сырой земле, прислонившись спиной к широкому камню, все еще хранящему тепло клонящегося к закату солнца, и подставляю лицо оранжевым лучам. Ветер треплет и без того взлохмаченные волосы.  — Решила подышать свежим воздухом? — раздается за спиной. — Тебе не повредит. Но когда ты уже перестанешь исчезать из моего поля зрения?  — Ты все равно каждый раз находишь и спасаешь меня. Не надоело? — парирую я. Койн садится рядом, прижавшись своим плечом к моему. От нее пахнет горечью, как от чашки крепкого черного кофе. Совсем как от Хеймитча.  — Нет, — спокойно и с улыбкой отвечает она.  — А мне да. Впервые за прошедшие недели хочется поговорить. Не о случившемся — о чем-то повседневном и малозначащем. Просто чтобы убедиться, что их жизнь продолжается. Просто чтобы убедиться, что свою жизнь я продолжать не хочу.  — Ты решила нарушить молчание? Я рада.  — Я и не молчала.  — Молчала. Тебе кажется, будто ты говоришь, но на самом деле твои мысли так и остаются невысказанными. Мне так врач объяснил.  — Ты говорила с врачом обо мне? Зачем?  — Если ты еще не поняла, я за тебя беспокоюсь.  — Наверное, бесполезно спрашивать, почему? Женщина молчит так долго, что я теряю всякий интерес и перестаю ждать ответа. Она о чем-то думает, я вдыхаю запах стоящей на пороге Дистрикта осени.  — Много лет назад у меня была семья, — Койн подает голос так неожиданно, что я невольно вздрагиваю, почти было забыв о ее присутствии. — Во время эпидемии они оба заразились оспой. Муж скончался через несколько дней, дочка боролась до последнего. Она так не хотела умирать. Я тоже была больна, но выжила. До сих пор не понимаю, почему я, а не они. Потеряй мир меня, никто бы ничего не потерял. А без них он утратил весь смысл.  — Как ты с этим справилась?  — У меня было много дел: я стала Президентом. Перед смертью муж успел подписать указ о назначении меня своей преемницей. Не знаю, зачем он это сделал.  — Чтобы у тебя было много дел и не было времени страдать из-за его смерти. Он оказался прав. Из тебя получился неплохой правитель.  — У него получалось лучше, я все время чувствую себя его тенью. Каждый мой день начинается с вопроса, как бы он поступил на моем месте. Усмехнувшись, Койн добавляет:  — Видимо, мне все время нужен кто-то, о ком я могла бы заботиться. После гибели семьи пришлось выбрать на эту роль свой народ. Наступает моя очередь смеяться:  — Кого ты пытаешься обмануть, Аль? Ты делаешь это не ради народа, но ради самой себя. Притворяешься, что заодно с повстанцами, что действуешь только в интересах революции и светлого будущего, а сама танком идешь на Капитолий, чтобы свергнуть Сноу и занять его место. Я назвала тебя неплохим правителем, потому что ты в совершенстве освоила искусство манипулировать людьми, причем так, чтобы даже самые умные из них не догадывались, для чего их используют.  — Но ты догадалась.  — Я просто не верю в человеческий альтруизм. Мы эгоисты по натуре. Заботимся только о себе и своих близких, а до остальных нам дела нет. Какое-то время я думала, что одна такая, и ругала себя за это, но однажды, оглянувшись по сторонам, поняла, что все вокруг одинаковые.  — Бывают же исключения.  — Бывают. Но только до первой настоящей угрозы жизни, до момента, когда срабатывает инстинкт самосохранения. Тогда у этих исключений два пути — вернуться к правилу или погибнуть. А умирать не хочется никому.  — Интересная философия, — Койн внимательно смотрит на меня до тех пор, пока я не умолкаю.  — Скорее, личный опыт. Ветер срывает листья с деревьев и заставляет их водить вокруг нас свой разноцветный хоровод. Альма ловит в ладонь одинокий листок, водит пальцем по его ребристому краю и, не поднимая глаз, признается:  — Когда мужа и дочери не стало, я подумала… решила, что смогу избавить себя от новых бед, если сумею все время быть на один шаг впереди, держать под контролем все, весь мир. Тогда он не сможет причинить мне боль.  — Власть над Панемом не вернет твоих родных к жизни. Ты как охотник, который гонится за призраком.  — Знаю. Но это решение вот уже много лет заставляет меня просыпаться по утрам. Придает сил, когда кажется, что я больше не выдержу. Позволяет найти смысл даже там, где его нет. Расстояние между нами медленно, но неумолимо сокращается. Нет больше Победительницы Голодных Игр и Президента Дистрикта-13. Есть два человека и две игры, которые они ведут. Есть две сломанные жизни и, возможно, одно будущее на двоих.  — Скучаешь по ним?  — Немного. Я никогда не умела утешать других и теперь не знаю, что должна сказать Койн в ответ на её откровения. Все осложняется ещё и тем, что этой женщине вряд ли нужно моё сочувствие, как мне тогда, в Штабе, не понадобилось её.  — Несколько дней назад был День рождения дочки. Ей бы исполнилось восемнадцать. Несколько дней назад Койн нарушила сложившуюся традицию и не пришла ко мне в отсек с очередной порцией новостей. Теперь я понимаю, почему. Кажется, её история окончена, но она продолжает, отвечая на мой вопрос:  — Я вижу в тебе то саму себя, то свою дочь. Не понимаю, что перевешивает — моя сила или её желание жить. Внешне ты совсем не похожа на нас, но после первого же разговора с тобой я не могу отделаться от мысли, которая, словно ядовитая кислота разъедает меня изнутри. Вот бы та девочка не умерла. Вот бы что-то случилось, и она бесследно исчезла из Тринадцатого, а десять лет спустя вернулась… Голос срывается. Она делает глубокий вдох и пробует снова:  — …вернулась ко мне. С другой внешностью, с другим именем, с другой историей, но с той же жаждой жизни. По мере того, как Койн говорит, её взгляд разгорается все ярче, и я с удивлением замечаю, что глаза женщины вовсе не бесцветны. Словно после многолетней зимы грязный лёд тает, обнажая кристально-чистые воды бурной и стремительной реки, в которых совсем чуть-чуть отражается небо. Не знаю, как называется этот цвет. Он прозрачный, светло-серый и голубой.  — В твой коммуникаф встроена система слежения и кардиодатчик на случай, если что-то случится. Я не хотела следить за тобой, словно маньяк за жертвой или тюремный надзиратель за заключённым. Мне просто важно знать, что с тобой все в порядке. Когда в лаборатории произошёл взрыв, я узнала о случившемся только благодаря браслету у тебя на запястье. Я держала тебя, истекающую кровью, на руках и думала, что потеряю во второй раз. И мне казалось, что с этим справиться я уже не смогу. Знаю, зря я тогда назвала тебя ребёнком. Мне никогда не понять ваших с ментором отношений. Но и убить себя из-за чувства вины и тоски я тебе не позволю. Ты заслуживаешь жизни, а не смерти.  — Слышала, Китнисс собирается во Второй? — то ли просто невпопад, то ли нарочно меняя тему разговора спрашиваю я.  — Ты же понимаешь, что я не отпущу тебя с ней?  — Я не хочу жить просто потому, что ты так хочешь. Не хочу жить ради кого-то.  — Почему бы тебе не последовать правилу, о котором ты рассказала мне пять минут назад? Живи ради себя. Живи просто потому, что хочешь жить. Живи так, как считаешь нужным. Просто живи. Смеркается. Койн снова набрасывает на мои замёрзшие плечи свою куртку и заставляет встать с сырой земли. Мне приятна её забота. Все так же плечом к плечу, мы стоим и смотрим на небо, по которому плывут низкие лиловые облака. И в этот момент происходит что-то странное: с неба срываются первые снежинки, а мне, кажется, снова хочется жить. Сейчас только конец сентября. Ещё слишком рано для снега и для того, чтобы смириться со смертью Хеймитча. Снежинки тают, так и не долетев до земли. А боль в груди слабеет, но не утихает совсем и навсегда. Койн берет меня за руку. Я чувствую живое тепло её ладони, наблюдаю за белым танцем снежинок над нашими головами и глубоко дышу. Меня радует, что наконец-то удаётся заполнить пустоту внутри хоть чем-нибудь, пусть это и всего лишь воздух. До новых снов, любимый. Теперь мы можем встретить друг друга только там. Мы будем отомщены. После того, что Сноу сделал с Питом, Китнисс не остановится, пока не разрушит все, что дорого Президенту, весь его мир. Альма Койн обретет контроль над новым миром — своим и нашим. Все вернётся на круги своя и вместе с тем уже никогда не будет так, как прежде. Значит, я свободна. И могу жить так, как мне захочется. Но Сноу я все-таки убью, по старой дружбе. Над нашими головами пролетает планолет. Он так низко, что я могу в деталях рассмотреть герб Капитолия на его железных крыльях. Койн тянет меня в сторону бункера, крича что-то об опасности и о том, что это может быть ещё один бомбардировщик, но я не двигаюсь с места, боясь потерять снизошедшее на меня откуда-то сверху ощущение покоя. Справа, в нескольких сотнях метров, раздаётся взрыв. В воздух взлетают столбы пламени и железные осколки. Мы прячемся за высоким торчащим из земли обломком камня, и женщина, крепко обняв, закрывает меня своим телом. Теперь я знаю, что заставляет её рисковать собой. И лишь десять минут спустя, когда дым вокруг немного рассеивается, мы понимаем это упала не бомба, а сам планолет.