Игра на двоих

Мы продолжаем играть в шахматы. Ход следует за ходом. Ходим мы — ходит враг. Мы — враг. Мы — враг. Пешки все ближе и ближе к центру доски, а интриги ферзей — все сложней и запутанней. И нам остается только гадать, чем на этот раз ответит враг на наше отчаянное сопротивление. Вдруг за все, что делаем я, Китнисс, Гейл и остальные, страдаем не мы сами, но те, без которых ничего — в том числе нас и революции, — не было? Именно такие мысли проносятся в моем сознании за секунду до того, как я пытаюсь остановить Бити. Понимаете теперь почему? Мы выжили и стали символами революции. Мы живы, мы в безопасности. Снимаем агитролики, продолжаем сеять смуту, подталкиваем народ Панема к гражданской войне. Но за все наши грехи Сноу наказывает не нас. Пит был цел и невредим, пока о Китнисс не было слышно. Но вот она вернулась, показалась всем на глаза, навестила раненых в госпитале Восьмого — и весь город уничтожен, а ее любимого Пита подвергли пыткам. Мне глубоко безразлична судьба Мелларка, но я боюсь сорваться, представив на его месте Хеймитча, а потому думаю лишь о парне. И все же непрошеные, ненужные, но такие важные мысли бегут вперед и вперед, и я не в силах удержаться на одной из них. Что будет с ментором после того, как Сноу увидел на экране меня? Новую угрозу, о которой он успел и забыть? Сердце стучит в такт невысказанным словам. Что теперь будет? Что теперь будет? Однако Пит не дожидается, пока Китнисс натворит что-нибудь еще, за что его, наконец, убьют, и сам подписывает себе смертный приговор.  — К утру в Тринадцатом уничтожат всех! После его слов хаос, который мы видим на съемочной площадке в Капитолии, немедленно распространяется по Штабу.  — Его убьют… Они убьют его! — визжит Китнисс.  — Энни. Энни. Энни, — как заведенный тихо повторяет Финник, раскачиваясь на носках взад и вперед.  — Это явно не по сценарию, — замечает Бити.  — Похоже на то, — соглашается с ним Плутарх.  — Ну наконец-то сказал хоть что-то полезное! — раздраженно фыркает Гейл.  — Неважно, — обрывает всех Койн. — Думаю, мы все правильно поняли слова Пита. На Дистрикт будет совершено нападение. Прямо сейчас. Президент не выглядит испуганной, или удивленной, или застигнутой врасплох, или даже озадаченной. И это понятно, ведь, когда вокруг война, Альма Койн чувствует себя в своей стихии.  — Объявить воздушную тревогу! Эвакуировать население! Запустить системы ПВО! В следующую секунду наши барабанные перепонки разрывает пронзительная сирена. Механический голос начинает отсчет минут до закрытия взрывозащитной двери. Так и не сказав ни слова, я иду к выходу, но меня останавливает властный голос Койн, тон которого удивительно созвучен с сиреной.  — Генриетта! Останавливаюсь прямо на пороге.  — Убедись, что твои родные эвакуировались вместе с остальными, и возвращайся в Штаб. Я надеялась переждать налёт в бункере вместе с семьёй, которая наверняка в ужасе от происходящего, но, видно, не судьба.  — Но…  — С ними все будет в порядке, обещаю, — женщина подходит ближе и понижает голос так, чтобы слышала только я. — Ты нужна здесь.  — Зачем? Я простой солдат и мало что понимаю в военной стратегии. То, что происходит в эту минуту, больше в вашей компетенции, чем в моей. Женщина протягивает руку и смыкает пальцы вокруг моего запястья, заставляя меня поежиться. Не властно, но как-то уж слишком по-собственнически. Я теряюсь, глядя ей в глаза. В них — не приказ, а просьба. Это и сбивает меня с толку. Снова.  — Я хочу, чтобы во время нападения ты была здесь, — повторяет она. — Со мной. Не зная, как ответить, машинально киваю и ухожу, стоит ей только отпустить мою руку. Родители выглядят такими потерянными и напуганными, что я начинаю тихо ненавидеть Койн за её странные капризы.  — А ты не можешь остаться с нами? — робко спрашивает мама. Бабушка и дедушка сидят на железной койке, смотрят на меня и крепко держатся за руки, словно верят, что, пока её пальцы сжимают его руку, ничего страшного не случится. В сжавшееся сердце острой иглой вонзается жалость. Я так хочу жить, но пропускаю эту самую жизнь, выбрасывая из неё все самое важное. Этих двух старых людей может не стать в любой момент, а я отказываюсь разделить с ними какие-то жалкие минуты из целой бесконечности времени, что они подарили моей матери и мне.  — Я… — голос срывается, начинаю заново, — я должна быть в Штабе. Там паника. Койн нужна помощь. Стоит мне упомянуть имя Президента, и их лица светлеют:  — Конечно, иди. Они уверены, что так лучше, что так надо. Они думают, что с рядом с Койн я буду безопасности. И это как бы главное, но сейчас проблема в другом. Впервые за многие годы родителям приходится испытывать страх не только за меня, но и за себя. Умирать в любом случае страшно, даже если человеку кажется, что его жизнь уже ничего не значит, что жизнь собственного ребёнка важнее. Эти взрослые люди успели забыть, каково это, когда Смерть дышит тебе в затылок. Они знают о революции и о надвигающейся гражданской войне, которая вот-вот порвет привычный им Панем на части, а может, и вовсе уничтожит его. До этого момента война была чем-то эфемерным: мысли о ней витали в воздухе, но слишком далеко и высоко, чтобы мирные жители относились к надвигающейся опасности всерьез. А теперь она пришла и постучала в их дверь. Ну, почти в дверь. Бункер сотрясается от первой упавшей на развалины Дистрикта бомбы. У меня внутри все переворачивается, а сердце обрывается и падает куда-то вниз, к ногам. Я могу найти много-много слов, чтобы успокоить родителей. Могу, например, сказать, что надо и не надо делать, пока меня нет рядом. Наизусть пересказать правила поведения в бункере. Попросить не волноваться. Или наклониться чуть ближе и успокаивающим тоном прошептать, что все будет хорошо, что мы выживем, что бункер выдержит любой удар и каменное небо цвета ржавчины в паре метров над нами не упадёт нам на головы. Что придёт день, и все закончится, и мы выберемся из нашего дома-гроба туда, где светит солнце и идёт дождь, а воздух пахнет свежестью. Они кивнут, сделав вид, что верят, и отпустят меня выполнять долг. Дежа вю. Так уже было однажды, два года назад. Мы стояли в маленькой комнатке во Дворце Правосудия и думали, что это наша последняя встреча и последний разговор. Я точно знала, что следует сказать, но почему-то говорила сплошную бессмысленную чушь. Шанс исправить ошибки выпадает крайне редко и далеко не каждому, но сегодня я оказалась в числе счастливцев. И я не вправе упускать эту призрачную возможность повернуть время вспять и сделать все правильно. Глубокий вдох. Смотрю на свою семью, запечатлевая в памяти все, каждую мелочь, от выбившейся прядки волнистых темно-русых волос мамы до морщинок в уголках всегда улыбающихся губ бабушки и ярко-голубых глаз дедушки. И говорю совсем не то, что собиралась.  — Ялюблювас. Спешу, боясь, что голос опять подведет и сорвется на половине короткой фразы. Так странно. Признание выходит торопливым и скомканным, я даже не уверена, поняли ли родители хоть одно слово из трёх сказанных. Не помню, когда последний раз говорила им такое. Наверное, очень давно, когда была совсем маленькой и отвечала «я тоже» на их признания в любви, мало понимая истинный смысл. Быстро разжимаю ладонь, отпускаю мамину руку и тут же теряю хранимое ею тепло. Где-то в горле встаёт горький комок. Лицо пылает, а в груди стремительно растёт дыра, словно в меня выстрелили разрывной пулей из моей же винтовки. Прячу глаза, делаю шаг назад и, резко повернувшись, вылетаю из бункера. Быстрее, ведь еще минута, и я уже не смогу заставить себя уйти. И еще: отчего-то мне безумно страшно услышать их ответ на мои последние слова. Охранники уже знают меня в лицо, а потому быстро и без малейших возражений распахивают тяжелую металлическую дверь, пусть формально это и против правил. Пока я иду обратно в Штаб, меня рвут на части страх, стыд, облегчение, разочарование и ненависть. Да, ненависти больше всего. Теперь сильнее Койн я ненавижу только саму себя.  — Сколько у нас времени до следующей атаки?  — Несколько секунд до предельной дальности. Небольшая комната до отказа набита техникой и людьми в военной форме. В центре стоит длинный стол с главной панелью управления, за которым сидит мертвенно-бледный Плутарх. Помощники Президента не отрывают глаз от экранов, на которых видны вражеские эскадрильи, одна за другой приближающиеся к Тринадцатому. Сама Койн меряет шагами комнату, останавливаясь каждую минуту и отдавая короткие приказы.  — Объявить взлет по тревоге! Готовить к контратаке ракеты дальнего действия!  — Так точно! — слышится со всех сторон. Раскатистый гром взрывов оглушает, мешает думать, лишает всех чувств, оставляет только животный страх. Инстинкт самосохранения велит мне то спрятаться под стол и закрыть голову руками, то покинуть Штаб, выбраться на поверхность и бежать как можно быстрее и дальше. Падает бомба. Еще одна. И еще. Но крепкие, без единой трещинки стены стоят, потолок не прогибается под тяжестью ударов, а пол не уходит из-под ног. Внезапная, гениальная в своей простоте и очевидности мысль отрезвляет меня, избавляет от охватившего было ужаса и возвращает способность соображать. Все правильно. Жители Тринадцатого построили этот бункер много лет назад, предвидя войну, что последует за восстанием. Но совсем не для борьбы, а для того чтобы переждать нападение и выжить, когда все остальные, те, кто воевал в открытую, полегли на поле боя. Логика эгоистов, но ведь выживших не судят. Почему бы Койн не воспользоваться неписаным заветом своих предков?  — Госпожа Президент!  — Слушаю, солдат Роу. Женщина сверлит взглядом экран, не обращая на меня внимания, и мне приходится подойти и встать рядом с ней.  — Отмените вылет по тревоге. Пусть продолжают атаковать. Не реагируйте. Койн оборачивается. На ее лице — удивление пополам с озадаченностью.  — Десять минут назад вы сами сказали, что не разбираетесь в военной стратегии. Почему я должна прислушиваться к мнению простого солдата, когда речь идет о таком важном деле, как ведение войны?  — Потому что вы сами потребовали моего присутствия. Вам важно мое мнение. Вы, думаю, уже поняли, что я не привыкла молчать, если мне есть, что сказать. Тем более, если мои слова что-то значат. Серые глаза смеются. Смеются?  — Говорите, мисс Роу. Нас прерывает краткий доклад одного из помощников:  — Поврежден северо-западный резервуар воды. Разрушен транспортный коридор. Прямое попадание в ракеты ПВО в секторе 3. Забыв обо мне, Койн резко поворачивается к стоящему за ее спиной Боггсу.  — Мы же сами себя выдали, потому что стреляли в ответ! Очередной взрыв сотрясает Штаб так сильно, что едва не сбивает нас с ног. Осторожно ступая по полу, усыпанному каменной крошкой, что горстями падает с потолка, я отхожу обратно к столу и опускаюсь на шаткий стул. Она все поняла, объяснения не нужны.  — Куда они бьют? — требовательно спрашивает Президент.  — Вслепую, — отвечает кто-то.  — С вашего последнего столкновения прошло слишком много времени, капитолийцы не знают, что и где у вас находится, — тихо замечаю я, откинувшись на жалобно скрипящую спинку.  — Так ты это имела в виду? Когда предложила не отвечать на их атаку? Я мыслила более поверхностно, но, в общем, да. Улыбка получается неуместно веселой.  — Бункер ведь для того и создан, чтобы прятаться. Койн не сводит с меня внимательного взгляда, а уголки ее тонких злых губ медленно ползут вверх. Секунду спустя по комнате разносится новый, последний приказ. — Отменить вылет по тревоге. Прекратить огонь. Укрыть все системы противовоздушной обороны. Закрыть пусковые площадки и всю вентиляцию. Мы переждем налет.  — Они же заколачивают наш гроб! — подает голос находящийся на грани обморока Плутарх. Я не испытываю и намека на симпатию к этому человеку, но сейчас мне даже жаль его. Впрочем, не больше, чем себя, точно так же привыкшую дышать глубоко и свободно.  — С возвращением домой, господин Хевенсби, — с усмешкой говорит Президент. — Я смотрю, Капитолий вас избаловал. Вдохните поглубже. Нас ждет долгая ночь. Подачу кислорода понижают, и очень скоро в комнате становится душно. Но мне все равно холодно. Холод исходит откуда-то изнутри. Он леденит сердце, заставляя его биться медленнее, замораживает кровь в венах, пускает стайку мурашек по спине. Мы выживем. Бункер выдержит. Штаб расположен глубоко внизу, чуть в стороне от бункера, куда эвакуировали население Дистрикта, так что капитолийцам и их снарядам нас не достать. Я говорю себе те же слова, которыми собиралась успокоить родителей, но не верю ни одному из них. Липкий страх снова заключает меня в свои объятия. За себя, за семью, за Хеймитча. Где он сейчас и что с ним делают? Пытаюсь отвлечься, но мысли рано или поздно возвращаются к смерти. Какая была бы самой подходящей для такой эгоистки, как я? В огне, вместе с остальными жителями Двенадцатого, или в безвыходном лабиринте из земли и камней, вместе с шахтерами? А может, под пытками, вместе с ментором? Не знаю. Не хочу умирать. Время идет. Я продолжаю сидеть, уставившись в пол и почти не замечая ничего вокруг, лишь считаю удары от упавших бомб. Вдруг Президент бросает наблюдать за происходящим наверху, подходит ко мне и садится рядом.  — Тебе страшно? — тихо спрашивает она. Мотаю головой.  — Я в порядке. Ненавижу клетки, особенно каменные и без выхода. Койн молчит. Поднимаю голову, встречаюсь с ней глазами. Вдруг она стаскивает плотную темно-серую куртку, с которой никогда не расстается — видимо, Президент, даже будучи главнокомандующим армии, не обязан носить военную форму, — и накрывает ею мои подрагивающие в ознобе плечи. Кажется, будь мы одни, она бы обняла меня, прошептала что-нибудь ободряющее и напоила горячим чаем.  — Скоро все закончится, — Койн опускает руку мне на плечо. — Но после нам предстоит много работы. Хочешь кофе? Не могу удержаться от смеха. Я уже не знаю, чего еще ждать от этой женщины. Но, к сожалению, она оказывается неправа. Бомбардировка продолжается в течение следующих двадцати четырех часов. Целые сутки нас бьют ударные волны от непрекращающихся взрывов. Только мне кажется, что все закончилось, как бункер снова сотрясается в агонии. На протяжении дня Президент несколько раз обращается к народу с призывом сохранять спокойствие. Ее помощники во главе с Боггсом продолжаю отслеживать обстановку на поверхности. Хевенсби, едва придя в себя после трех чашек крепкого черного кофе, собирается обсудить со мной, Фалвией и Крессидой идеи будущих агитроликов — «Дистрикт-13 неуязвим! Мы живы и мы продолжаем!» —но я обрываю его на полуслове. Словно очнувшись после долгой спячки, я вспоминаю все, что предшествовало последним словам Пита и, со всей силы ударив ладонью по столу, привлекаю к себе всеобщее внимание и требую организовать спасательную операцию.  — Гидроэлектростанция в Дистрикте-5 — основной источник электричества. Вернее, была им до того, как ее разрушили повстанцы. Серверы рухнули, Бити удалось прорваться в эфир. Мы можем сделать это еще раз, чтобы ненадолго отвлечь Сноу и вытащить пленников. Другого такого шанса может не представиться, — делаю глубокий вдох и нерешительно заканчиваю. — Если только Президент оставил в живых хоть кого-нибудь после того, что сделал Пит. Внеурочное собрание продолжается несколько часов. Наконец, после еще двух взрывов и дискуссии на извечную тему «стоит ли рисковать» затишье наступает не только на поверхности, но и в Штабе: Койн дает добро и приказывает Боггсу руководить операцией — собрать отряд добровольцев, подготовить транспорт, обеспечить команду всеми необходимыми средствами.  — Нужен материал, — заявляет Крессида. — Интервью, кадры с развалинами Дистрикта, агитролики — что угодно, чем мы могли бы занять эфир. Верно, Бити? Лицо гения приобретает отстраненное выражение, как всегда, когда он что-то придумывает.  — Не совсем. Нужны не записи, а прямой эфир. Пока Капитолию не хватает электричества, диапазон доступных ему частот сильно ограничен, и мы можем заблокировать все электронные системы. Так спасательный отряд сможет войти и выйти незамеченным. Это и правда наш шанс, как сказала Генриетта. Изобретатель использует все более и более сложные технические термины, и я, уже мало понимая его вдохновенную речь, перестаю слушать. Нужно спешить: никому неизвестно, сколько времени у нас осталось. Мы ждем, не повторится ли нападение, и одновременно начинаем подготовку к спасательной операции. Боггс набирает группу добровольцев, первым из которых, конечно, становится Гейл. Я тоже вызываюсь лететь и уже делаю шаг к командиру отряда, но Рубака хватает меня за воротник и оттаскивает назад.  — А ты куда собралась, малышка? — громко, на весь Штаб, смеется он и, не слушая моих уговоров, сам подходит к Боггсу. — Я за твою жизнь головой отвечаю, между прочим! Хейм с меня скальп снимет, если увидит тебя в Капитолии! У вас и так работы хватит, в Штабе. Подмигнув напоследок, он вместе с напарниками отправляется в Военный Центр за оружием. Остальных добровольцев я не знаю, но, по словам Боггса, в подобных операциях они — профи. Пора прощаться. Мы стоим посреди ангара, у входа в планолет. После той истории с Мелларком и поездки в Двенадцатый Гейл и Китнисс не только не разговаривают, но почти не смотрят друг на друга. И все же, стоило главе охраны объяснить стоящую перед нами задачу, как Хоторн без лишних слов сделал шаг вперед.  — Это опасно.  — Знаю. Упрямый, как мальчишка. Таким и останется до конца жизни. Весьма короткой, если он не перестанет разбрасываться ею направо и налево.  — Тогда зачем рисковать?  — Затем, что мне все равно, — его улыбка больше напоминает гримасу. — Больнее, чем сейчас, уже не будет.  — Будешь бороться за нее до конца? Гейл пожимает плечами, делая вид, что растерян, но в его голосе звучит стальная уверенность.  — Наверное. И снова кажется, что это Хеймитч стоит передо мной, сжимая в руках арбалет, кривя губы в горькой усмешке и готовясь к встрече со старой знакомой — старухой с косой. Он тоже не остановится, никогда и ни перед чем.  — На ее месте я бы выбрала тебя. Парень оборачивается и внимательно смотрит мне в глаза. Я думала, что понимаю окружающих меня людей и читаю их, словно книги на хорошо известные темы на понятном языке, но, похоже, сама стала открытой книгой для каждого.  — Только если бы на моем месте был Хеймитч, — отвечает он. — Мы спасем его, Генриетта. Не сомневайся. И уходит. Вот такое странное у нас получается прощание.  — Постарайся, чтобы старик Сноу нас не заметил, ладно? — шутливо просит Рубака, пока я поправляю защитные пластины на его костюме. Дрогнув, пальцы смыкаются вокруг клочка плотной чёрной ткани. Я дергаю мужчину на себя и, оставив между нашими лицами расстояние в пару сантиметров, еле слышно шепчу:  — Верни мне его живым. Не знаю, чего в моем голосе больше — отчаяния или угрозы. И Рубака тоже не знает. Он обнимает меня так крепко, что становится трудно дышать.  — Обязательно. Мужчина отстраняется первым, треплет меня по волосам и поднимается в планолет вслед за Гейлом. Они улетают, а я еще долго стою на взлетной полосе и смотрю на небо сквозь крошечное окно под потолком. После, не теряя ни минуты, вызываем в Штаб Китнисс и Финника.  — Нам нужно снять ролик на поверхности, на развалинах Дистрикта, — поясняет Койн. — Крессида снимет на пленку нанесенный ущерб, а от солдата Эвердин требуется сказать, что мы живы и продолжаем сражаться. На все том же экстренном собрании мы решили не говорить Китнисс о том, что спасательная операция уже началась, будучи не в силах предугадать ее реакцию. Пусть думает, будто это самый обыкновенный агитролик.  — А зачем вам я? — интересуется Одэйр, с удовольствием потягивающий кофе из высокой кружки.  — Не беспокойся, парень, — хлопает его по плечу Плутарх. — Применение найдется и тебе. Эффи хочет позвать команду подготовки, чтобы помочь Китнисс переодеться, но я возражаю. Пусть покажется людям такой, какая есть: в мятой униформе, с распущенными волосами и легкой растерянностью в глазах. Мы выбираемся на поверхность с фонариками в руках, замираем у входа в бункер и озадаченно оглядываемся по сторонам. Развалины залиты оранжевым светом закатного солнца и усыпаны кроваво-красными лепестками роз. Дистрикт Тринадцать истекает кровью. Порыв ветра поднимает их вверх и мы синхронно задираем головы, следя, как они водят причудливые хороводы в воздухе. Я иду вперед, вытягиваю руку и ловлю одинокий лепесток. Где-то позади раздается полузадушенный крик. Это Китнисс. Она тоже получила подарок от Президента Сноу. Крик заканчивается слезами, рыдания переходят в истерику. Никто не знает, что сказать, как успокоить девушку. Да их, наверное, и нет, этих нужных слов. Так и не поняв, что собираюсь делать, подхожу к упавшей перед кучей лепестков Эвердин и сажусь на камень.  — Я не могу быть Сойкой-Пересмешницей, — тихо говорит она. Она это всерьез, и мне не остается ничего, кроме как рассказать ей о нашем плане.  — Нам нужно отвлечь Сноу, понимаешь? Чем угодно! Не бойся говорить, теперь ни одно твое слово не способно причинить вред Питу.  — Прости, — девушка переходит на шепот. — Я не могу. Я устала. Я… боюсь сорваться. Я беру девушку за руку. Меня трясет от гнева и отвращения при виде ее слабости, но на карту поставлено не просто много, а все. Хеймитч. Меня не пустили в Капитолий, но это совсем не значит, что я буду сидеть сложа руки. Я сделаю все, что в моих силах — здесь, в Тринадцатом, — чтобы спасти его.  — Мы поможем, Китнисс — оборачиваюсь в поисках съемочной группы. — Крессида! Женщина-режиссер мгновенно оказывается рядом и в очередной раз превосходит мои ожидания. Она задает Сойке вопросы о самом личном, постепенно вынуждая ее раскрыться, обнажить все, что скрывалось под красивыми платьями и слоями макияжа. Эвердин быстро понимает ее замысел, но вместо того, чтобы сопротивляться, как всегда делала это с Цезарем, она начинает откровенничать. Одуванчик. Мальчик с хлебом. Оранжевый закат. Кастор и Поллукс включают камеры, но снимают издали, боясь спугнуть девушку. Финнику тоже приходится быть откровенным, по-своему. На первых фразах голос дрожит, но к концу обретает все большую силу и твердость. На его лице — смесь вины и стыда, хотя преступления, о которых он говорит, совершили скорее над ним, чем с его участием. Если бы Сноу не выставил меня на торги, я бы ужаснулась, слушая изобличительную речь Одэйра. Но он сделал это и со мной, а потому сейчас я способна лишь грустно улыбаться и кивать в такт, соглашаясь с каждым словом. Не знаю, смогу ли когда-нибудь видеть в Финнике не любимый всеми секс-символ Панема, но обычного человека, страшно симпатичного и ужасно обаятельного парня, с которым познакомилась на Балу Победителей. Наверное, нет. Каждый раз при встрече с ним я буду вспоминать сегодняшний вечер и смущенно прятать глаза, страшась увидеть на его месте то маленького беззащитного мальчика, то дряхлого старика с удивительно яркими бирюзовыми глазами, как это происходит со мной сейчас. Тайны. Хорошая идея, Финник. После всего сказанного у меня остается только один вопрос, но я никогда не задам его бедному парню: если он сам не захотел поставить в этом предложении точку, пусть оно так и закончится многоточием. Откуда Одэйру известны все секреты Кориолана Сноу? Видимо, мой бывший ментор был неправ: Президент и сам не прочь принять участие в придуманной им же игре.  — Генриетта! Задумавшись, я не замечаю, как подходит моя очередь. Судорожно копаюсь в памяти, перебираю самые сладкие воспоминания, самые горькие обиды, самые сокровенные тайны. И, когда встаю на место Финника, не задумываясь начинаю говорить. О голоде, который вынуждает тебя вписывать свое имя в карточки так много раз, что шансы отправиться на Арену становятся почти стопроцентными даже в первый или второй год Жатвы. Об Играх, настоящих Играх, которые творятся по ту сторону экрана, в лаборатории, где сидят Организаторы. Об изменении в правилах, что происходит каждую минуту и без твоего ведома. О случаях, когда сильные, но неугодные Капитолию трибуты загадочными образом погибали от пожара или землетрясения. О Победителях, которые проиграли. Об аукционе и комнате с огромной кроватью, где ты, словно подсудимый, ждешь вынесения приговора. О неослабевающих с годами чувствах вины за гибель родных и любимых, когда ты пытаешься выйти из игры, и страха за тех, кто еще жив. О вечном одиночестве, на которое обречен каждый, кто хочет, наконец, обрести свободу. О сердце, что разбивается на сотни тысяч осколков, когда твоего трибута зверски убивают у тебя на глазах. О молитвах, в которых ты просишь не жизни, но смерти, надеясь найти покой хотя бы там, в загробном мире. Я говорю обо всем.  — Снято! — так Крессида дает понять, что операция завершена. Это все. Отряд охотников выбрался из Капитолия и летит домой вместе со своей добычей. В то же мгновение силы покидают меня, и я падаю на колени перед выключенной камерой, опустошенная и вывернутая наизнанку. Нам остается только ждать. Спускаемся было в Штаб, но нас выгоняют, и мы расходимся по отсекам. Неслышно вхожу в комнату, сажусь за стол и, сняв с шеи подвеску с волчицей, бездумно качаю ее перед глазами, словно маятник. Стараюсь забыться, но получается плохо. Все звуки вокруг — стук сердца и стрелок на часах, скрип стула, вдох-выдох — рано или поздно складываются в двухсложное «Хей-митч». Он жив. И скоро будет здесь, со мной. Писк коммуникафа раздается так внезапно и кажется таким громким, что я, оглушенная, не сразу понимаю, что значит входящее сообщение и не двигаюсь с места. Но уже минуту спустя пальцы разжимаются, волчица со звоном падает на стол, и я, сбивая углы, со всех ног бегу в госпиталь. Шумная приемная наполнена врачами, охранниками, людьми в военной форме и ранеными. Я быстро осматриваюсь, ища знакомые лица. Джоанна Мейсон с побритой головой отталкивает от себя медсестер и срывает с покрытого ссадинами и кровоподтеками тела тонкие трубки от капельниц. Энни Креста, завернутая в простыню, спрыгивает с койки и бежит навстречу ворвавшемуся в госпиталь Финнику. Больше для них не существует ничего, кроме друг друга и того ничтожного метра, что разделяет их. Но они преодолеют его, я знаю. Оба кажутся то ли безумцами, то ли нормальными. И это — самое прекрасное, что мне приходилось видеть. Рубаку удается найти только тогда, когда я со всего размаха врезаюсь в него. Он стоит на проходе, мешая снующим вокруг врачам и медсестрам, но даже не реагирует на толчки и ругательства со всех сторон. Руки безвольно висят вдоль тела, плечи согнуты, словно на них лежит тяжесть, глаза смотрят куда угодно, но только не на меня.  — Что? — шепот. Молчание.  — Что?! — крик. Рубака подбирает слова осторожно, все еще надеясь смягчить страшную правду.  — Плутарх предупредил, что пленных держат в Тренировочном Центре. Мы проверили каждый этаж, вплоть до подземных уровней. Заложников вытащили, охрану вырубили. Мы спасли всех, но… Хеймитча там не было.