Игра на двоих

Но о том, что именно упало на Тринадцатый на этот раз, я узнаю несколько позже. А пока мы с Койн сидим на земле, тесно прижавшись к каменным обломкам и друг к другу.  — Ты когда-нибудь перестанешь рисковать? — недовольным, ворчливым шепотом произносит Президент.  — Вряд ли, — парирую я, — все никак не привыкну, что того, кто обычно спасал меня, больше нет рядом. Женщина не сразу находит, что ответить на мой язвительный выпад. Я успеваю отодвинуться, подняться на ноги и осмотреться, но пришедшая в себя Койн дергает меня за рукав, вынуждая вновь присесть на землю.  — Ты же знаешь, что я могу тебя защитить? Смотрю женщине в глаза. Когда-то она сказала, что ей не хватает жизни. Не в ней самой, но рядом, так, чтобы кто-то держал её ледяную руку в своих тёплых пальцах и напоминал, что жизнь продолжается и что она тоже живая. Не запрограммированный на победу бездушный механизм, а человек, из плоти и крови, с воспоминаниями из прошлого, моментами настоящего и надеждами на будущее. Иногда Президент Тринадцатого не помнит об этом, совсем как я, вечно забывающая о том, зачем мы вообще начали эту войну, стоит только Хеймитчу куда-то уйти. Волею случая этим кем-то — этим кусочком жизни, вырванным из контекста, — для Койн стала я, и теперь она не позволит никому, даже мне самой, посягать на принадлежащее ей по праву. Я понимаю это ничуть не хуже, чем она сама. И потому мои слова «знаю, Аль» — правда. Правда не только не горькая, но даже немножко красивая. Женщина отпускает мой рукав, наконец давая мне возможность выпрямиться и оглянуться по сторонам. Стоит чуть потянуть носом воздух, и легкие моментально разрываются от кашля, а горло царапает пыль и мельчайшие осколки от взрыва. Затёкшие от неудобного положения мышцы слегка ноют, но я забываю о боли, стоит только услышать ровные, чуть приглушённые голоса, доносящиеся со стороны упавшего планолета. Мы слишком далеко, и я не могу разобрать ничего из сказанного. Кто и как мог выжить после авиакатастрофы? Мной овладевает любопытство и ещё какое-то чувство — странное, иррациональное, давно забытое. Оно разгорается ярким пламенем где-то в груди, у сердца, заставляя его биться чаще, ещё чаще. Огонь совсем не тот, что с неукротимой яростью взбесившейся стихии сжигал меня дотла все это время. Он разливает по телу приятное тепло, освещает собой все вокруг, не давая мне потеряться, и обещает что-то, ради чего стоит пожить ещё хоть немного. Я торопливо карабкаюсь вверх по обломкам, к возвышению из камней, за которым — обрыв и воронка от недавней бомбежки. Скорее, скорее, скорее. Поминутно оступаюсь, падаю, поднимаюсь, делаю шаг, спотыкаюсь и снова резко опускаюсь на землю, сбивая колени в кровь. Камни шатаются, заставляя ноги дрожать в предчувствии очередного падения. Но отчего-то сил становится только больше, и я уже готова упасть на четвереньки и ползти, цепляясь пальцами за острые каменные осколки, если так будет быстрее, чем просто идти. Все, что угодно, только бы не останавливаться. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем я добираюсь до вершины холма и прячусь за полуразрушенной стеной.  — Стой! Это опасно! Голос Койн звучит тихо и глухо, словно нас разделяет целый Дистрикт. Обернувшись, с удивлением вижу, что она осталась далеко позади. Вечность оборачивается минутами: когда я успела вскарабкаться так высоко? Женщина не решается кричать, опасаясь привлечь внимание незваных гостей с капитолийского планолета, но тревожное выражение её лица передаёт эмоции ничуть не хуже так и оставшихся невысказанными слов. Однако прежде, чем она остановит меня, я все же выглядываю из своего укрытия. Мне нечего бояться, все плохое уже случилось. В то же мгновение земля уходит из-под ног, и приходится схватиться рукой за обломок стены, чтобы не упасть. Огонь внутри разгорается, вырывается из груди и заливает все вокруг ослепительно ярким светом. Нет, это не волна от очередного взрыва. Нет, враг не нападает из-за угла. Нет, в меня не стреляют. Просто я наконец понимаю, что двигало мной и придавало новых и новых сил, пока я бежала, шла и ползла по тем развалинам, пока спешила навстречу голосам. Этим давно забытым чувством была надежда. И она оправдалась, ведь прямо передо мной, с привычной кривой усмешкой на бледных губах стоит Хеймитч.  — Я думала, что больше не увижу тебя нигде, кроме своих снов.  — Почему ты не верила, что я вернусь? Когда я представляла себе нашу с ментором встречу — не стоит никого обманывать, мое воображение много раз рисовало самые невозможные, невероятные, фантастичные картины его возвращения — мне казалось, мы будем еще более безумны, чем Финник и Энни. Мы позовем друг друга по имени так громко, что наши надорванные крики навсегда разорвут мертвую тишину Тринадцатого. Он обнимет меня так крепко, что мои кости затрещат под его пальцами. И я буду целовать его, забыв об осторожности и о том, что за нами наблюдает враг — мир. Но все происходит совсем не так. Вместо того, чтобы броситься друг другу в объятия, мы просто стоим, так и не решаясь преодолеть разделяющие нас два шага. Одэйра и Кресту они не остановили, а нас — почему-то да. Я робею, глядя снизу вверх на мужчину, пережившего так много, пока я жила, послушно плывя по течению. Чувство вины посещает меня все чаще и остается в гостях все дольше, как никогда глубоко пуская свои ядовитые корни. Я ощущаю себя чем-то мелким и неважным, а ментор кажется далеким и чужим. Нас разделяет целая жизнь и немножко смерти. Но все же это мы, сколько бы ни трепала нас обоих судьба. Я и он. Первый шаг дается с трудом, а второго я уже на замечаю. Обнимаю ментора так крепко, как только могу. Сейчас имеем значение только мы. Тот как-то судорожно вздыхает, будто мои прикосновения причиняют ему боль. Но уже секунду спустя его руки обвиваются вокруг меня, а горячее дыхание обжигает шею.  — Осторожнее, дорогая, — сбивчиво шепчет Хеймитч. — Не сломай меня. Я не слышу привычной иронии, и это пугает ещё сильнее, чем надтреснутый голос. Он не смеётся, не шутит. Его и правда ломали. Мой внимательный, жадный взгляд скользит по изможденному лицу ментора и сразу же цепляется за пятно запекшейся крови, чуть прикрытое отросшими волосами. Я протягиваю руку и, преодолевая слабое сопротивление, отвожу мешающую прядь в сторону. Едва затянувшаяся рана рассекает лицо от скулы до виска. Мимолетное прикосновение моих пальцев заставляет Хеймитча болезненно поморщиться.  — Останется шрам… — с сожалением в голосе произносит он. Я смеюсь со слезами на глазах.  — Не страшно, — шепчу, зарывшись лицом в светлые волосы с частыми проблесками седины. Шрам — это не страшно. Смерть страшнее. В ту же секунду мысленно обещаю себе и ему, что эта отметина будет единственным напоминанием о случившемся. Теперь я растеряна и зла. Как можно было хотеть жить в мире без Хеймитча? Как я вообще могла допустить мысль о его гибели? Это же мой ментор. Он не может умереть. Позади него стоит старый знакомый, которого я точно не надеялась увидеть живым. Лео смотрит на нас с Хеймитчем с гордостью в потускневших глазах и усталой, но победной улыбкой. Моментально все поняв, я улыбаюсь ему в ответ. Нам предстоит долгий и нелегкий разговор, ведь я хочу знать все. Но позже, позже.  — Не думала, что из Капитолия возвращаются живыми и в здравом уме, — внезапно звучит за моей спиной. Хеймитч с видимой неохотой размыкает кольцо рук. Сморгнув так и не пролившиеся слезы радости, я поворачиваюсь лицом к Президенту, бессознательно, по инерции закрывая собой ментора. Койн окидывает его быстрым взглядом. На губах женщины играет приветливая улыбка, но в голубых глазах плавают сероватые островки льда. Она не рада возвращению Хеймитча. У родителей меня забрать просто, а вот у ментора — почти невозможно. Стоит появиться на пороге приемной госпиталя, как к нам бросается дежурный врач и сразу несколько медсестер. Хеймитч опирается рукой о мое плечо и тяжело хромает по больничному коридору. Он не хочет оставаться здесь ни секунды, однако я и Койн — у каждой свои мотивы — настаиваем на госпитализации и полном обследовании вновь прибывших. Медсестры пытаются подойти и помочь мужчине снять грязную, покрытую пылью и копотью одежду, но зверь одичал и теперь не дается в руки никому. Словно безумный, ментор отталкивает врачей, не позволяя ни взять кровь, ни надеть больничную сорочку, ни даже прикоснуться к себе. Он хватает с подноса шприц и размахивает им направо и налево. Мы — врачи, медсестры и даже охранники — быстро, не сговариваясь образуем вокруг Хеймитча живой круг и осторожно, с опаской сужаем его все сильнее, уворачиваясь от резких выпадов. Я замечаю, что присутствующий при этой пугающей сцене Президент грозно хмурится, и мне это совсем не нравится.  — Отвлеките его, — тихо, но отчетливо бросает мне одна из медсестер. — Вы единственная, кому он не угрожает. Присмотревшись, замечаю, что игла шприца и правда обходит стороной только меня и Лео. Я зову Хеймитча по имени и робко делаю шаг вперед, разрывая круг. Ментор встряхивает головой и смотрит на меня так, будто на время безумия забыл о моем присутствии.  — Детка… — растерянно и как-то жалобно шепчет он. — Мне страшно. Они хотят убить меня, я знаю. Ты же не одна из них? Я протягиваю раскрытую ладонь ему навстречу.  — Нет. Они этого не сделают, я не позволю им причинить тебе вред. Я рядом. Возьми меня за руку. Я не знаю, что надо говорить, чтобы успокоить буйного сумасшедшего, но этот сумасшедший — Хеймитч, и слова как-то сами приходят мне на ум и слетают с заплетающегося языка. Ментор переплетает наши пальцы и сжимает их так сильно, что я едва не вскрикиваю от боли, но вовремя сдерживаюсь. В ту же секунду кто-то подкрадывается сзади и всаживает шприц со снотворным ему в спину. Он закатывает глаза и валится на пол. Я едва успеваю броситься к нему и подхватить обмякшее тело. Мужчина исхудал настолько, что мне не составляет труда удержать его. К нам со всех ног спешит охрана.  — Нет! Не трогайте его! — я срываюсь на крик, но меня никто не слушает. Но мои худшие опасения не оправдываются. Ни смирительной рубашки, ни отделения для сумасшедших. Хеймитча всего лишь оттаскивают в ближайшую палату; сквозь стеклянные двери видно, как его небрежно укладывают на больничную койку и привязывают к ней, перетягивая широкими лентами руки и ноги. Я готова бежать к нему, но Койн останавливает меня, больно вцепившись пальцами в запястье.  — И это — твой защитник? Меня злит даже не вопрос, а насмешливо-пренебрежительный тон, которым она это вопрос произносит. Я вырываю руку и, забыв о субординации, отвечаю женщине на повышенных тонах:  — Это — Капитолий! Следующие пять часов ментор спит, а я схожу с ума от волнения. Прислушиваюсь, дышит ли он. Меряю палату нервными шагами, пока медсестры берут у него кровь из вены и уносят пробирки в лабораторию. Едва сдерживаюсь от новых воплей, пока его осматривают, ощупывают и сканируют на предмет внутренних и внешних повреждений. Прикасаются к нему — грубо, неаккуратно, равнодушно, —, а больно при этом мне. Пристаю к врачам с вопросом, что именно ему вкололи и когда он проснется. Очень скоро у одного из них лопается терпение и он рявкает на меня, приказывая сесть и замолчать. Я только язвлю в ответ. Завязывается недолгая перебранка, которую прерывает пронзительный писк коммуникафа, напоминающий о невыполненных обязанностях в Штабе. Меня пытаются выгнать из палаты, но я поднимаю такой крик, что Койн приказывает медперсоналу оставить нас с Хеймитчем в покое. Притаскиваю стул из приемной, сажусь рядом с кроватью и накрываю руку ментора своей. Его кожа холодная, как у покойника, но грудь мерно вздымается, как у живого. У меня есть немного времени подумать, что плохо: чувство вины вновь опутывает меня своей липкой паутиной, а необъяснимая неловкость сковывает все тело и лишает дара речи. Неужели мне настолько хочется остаться в живых, что я готова существовать в мире, где нет Хеймитча? Говорят, люди не меняются — значит ли это, что я все та же эгоистка, какой была до встречи с ментором? Наверное, так не должно быть. Я ведь, кажется, люблю его. Или перед лицом смерти любви нет места? Каждый новый вопрос оказывается страшнее, а каждый ответ — позорнее предыдущего. Не в силах больше мысленно истязать себя, я опираюсь локтями о колени и закрываю лицо руками.  — Эрика? Проснувшийся Хеймитч кажется спокойным, но лишь до момента, когда замечает, что его руки связаны, а из вен торчит сразу несколько игл от капельниц с лекарством. Он думает, это яд. Он думает, его убивают. Мне стоит огромных трудов успокоить вновь разбушевавшегося ментора: с полным ужаса взглядом он силится сорвать опутавшие тело трубки, ленты и жгуты. Не желая, чтобы на шум прибежали медсестры и опять усыпили его, я вскакиваю, опрокинув стул, и обнимаю мужчину, практически повиснув на нем.  — Не надо, Хейм. Все в порядке, правда. Они хотят помочь тебе.  — Ты в этом уверена? У меня разрывается сердце от этого жалобного тона. Он напоминает мне заблудившегося в незнакомом лесу волчонка.  — Да. Верь мне.  — Я верю, детка. Я убеждаюсь в его вере, когда приходит врач: Хеймитч соглашается принимать лекарства, но только из моих рук.  — У тебя нет выбора, солнышко. Или ты, или никто, — скалится волк. Зверь одичал еще сильнее, чем я думала. Уходя, врач не выдерживает и раздраженно хлопает дверью: жители Тринадцатого привыкли с строгому соблюдению дисциплины, а здесь — не то что непослушание, а самый настоящий бунт. Я выскакиваю в коридор и, догнав пожилого мужчину, хватаю его за рукав белого халата.  — У вас в руках бумаги, а в них — результаты анализов. Почему вы промолчали? Что там написано? В ответ на меня обрушивается лавина незнакомых медицинских терминов.  — Говорите по-человечески! — я готова взвыть от нетерпения и злости. — Что показали обследования? Устало вздохнув, врач решает сжалиться надо мной и переходит на нормальный язык.  — Ничего хорошего. Жить будет, но лечение и восстановление займут немало времени. Организм сильно истощен, внутренние органы повреждены, много костей сломано. И я уже не говорю про внешние повреждения — раны, ушибы, ожоги.  — Но вы же сможете ему помочь? Внезапно по губам собеседника пробегает слабое подобие улыбки, и он сразу кажется чуть более живым и человечным, чем минуту назад.  — Как вам сказать… Я не знаю, почему этот мужчина все еще жив. Честно, не имею ни малейшего понятия, потому что обычно люди с такими серьезными повреждениями погибают очень быстро. Наверное, у него была на то причина, — это все, что приходит мне на ум. Если эта причина все еще важна для него, то он поправится, и очень быстро. А мы сделаем все от нас зависящее.  — Спасибо. Мужчина кивает, принимая благодарность, и уходит. Я насмешливо смотрю ему вслед. Мне известна причина, по которой Хеймитч жив, и она никогда не перестанет быть важной. Самое страшное позади. Теперь все будет хорошо. Но прежде ментору предстоит не самое простое лечение. Помимо внешних и внутренних ран в его крови обнаруживают огромное количество спирта и наркотических веществ.  — Откуда? — не понимаю я. — Он бросил пить и никогда не принимал наркотики.  — Это такой вид пыток, — поясняет доктор. — Мы считаем, что в Капитолии его накачивали алкоголем и всевозможными наркотическими веществами. Причем спирт был не настоящим, а суррогатным. Он сжигал внутренности и ломал его тело, а наркотики — разум и волю.  — И что делать? Полагая, что сам Хеймитч не сможет принять верное решение, врач выражает желание поговорить с его близкими.  — Информация конфиденциальна, я не имею права обсуждать лечение ни с кем, кроме его семьи.  — У него никого нет, кроме меня.  — А вы ему, простите, кто? Я колеблюсь до последнего, не желая выдавать нашу тайну. И так и не решаюсь.  — Я его де… напарница. Врач отрывает взгляд от бумаг и внимательно смотрит на меня.  — Больше никого не осталось, — с нажимом повторяю я.  — Есть несколько способов, — сдается мужчина. — Первый — провести естественную детоксикацию, но она займет много времени и не позволит нам продолжать лечение. Второй вколоть препарат для ускоренного выведения наркотиков из организма. Оба метода опасны и очень болезненны. Мы могли бы ввести пациента в кому, чтобы он не чувствовал боли, но…  — Но?  — Сердце может не выдержать.  — Ему всего сорок один!  — Дело не в возрасте, а в том, как много ему пришлось пережить за эти годы. Я поворачиваю голову и смотрю сквозь дверное стекло на мирно спящего ментора.  — Риск есть в любом случае, да?  — Небольшой. В случае возвращения к наркотикам возможна передозировка: тело больше не будет правильно реагировать на алкоголь и опиаты. Но сейчас ему просто будет больно.  — Если бы все и правда было «просто», — фыркаю я. — Он и так пережил из-за меня столько боли…  — У нас мало времени, вам надо принять решение. Я прикрываю глаза. Он должен жить, без всяких вероятностей. А к боли нам обоим не привыкать.  — Несите лекарство. Можно мне остаться в палате во время детоксикации?  — Если только не боитесь разочароваться в своем… напарнике. Процедура занимает всю следующую ночь. Хеймитч мечется по постели, его бьет озноб. На покрасневшем лице выступает испарина. Несколько раз ментор пытается поднять голову и вырвать иглу из вены зубами, но я мешаю ему.  — Мне больно, Эрика! — рычит он.  — Я знаю, Хейм. Знаю. Потерпи. Скоро все закончится.  — Когда? Когда закончится?! Я прикладываю к его лбу холодное полотенце и шепчу что-то успокаивающее. Но ментор не слушает меня, только сверлит тяжелым взглядом налитых кровью глаз.  — Зачем ты это делаешь со мной? Хватит с меня боли! Ты и представить себе не можешь, что я пережил в Капитолии!  — Я представляю.  — Нет! Он говорит много обидных слов, и мне все труднее пропускать их мимо ушей. Теперь понятно, что имел в виду врач, говоря о разочарованиях. Когда у наркоманов ломка, все вокруг, все те, кто даже просто не дает наркотик — враги. Кто тогда для Хеймитча я, которая всего парой слов обрекла его на многочасовые бессмысленные страдания, можно лишь догадываться. В такие моменты все связи обрываются и чувства любви и привязанности отходят на самый последний план, заслоненные мучительной болью и жаждой ее снять и хоть ненадолго обрести покой.  — Возьми меня за руку. Не отвечая, мужчина сжимает мою ладонь стальной хваткой, и я кусаю губы так, что ощущаю солоноватый вкус крови во рту. Ментор никогда не узнает, как сильно меня ранят его слова. Ведь это — совсем не бред наркомана в ломке, а горькая и стыдная правда. Он столько пережил из-за меня и ради меня, пока я пряталась в Тринадцатом, будто крыса в канализации, а теперь я вновь заставляю его страдать. В эти минуты мне как никогда сложно уверить себя в том, что мы делаем это для его блага и нашего будущего. К утру боль слабеет и измученный Хеймитч наконец засыпает. Я же, чувствуя, что готова уснуть прямо на жестком больничном стуле, решаю размяться: встаю и иду в палату к Лео. Парень не пострадал, если не считать ушибов и царапин, но Койн приказала обследовать и его.  — Привет! — голубые глаза загораются, стоит мне появиться в дверном проеме.  — Привет. Как ты себя чувствуешь?  — Неплохо. Не понимаю, что я делаю в госпитале.  — Я слышала разговор врачей, на днях тебя должны выписать. Лео улыбается почти счастливо. Представляю, как этому избалованному капитолийцу надоели серые стены и больничное однообразие. Жаль только, в Дистрикте-13 вся жизнь серая и однообразная.  — Здесь так скучно, — жалуется он. — Даже медсестры, и те не хотят остаться на пять минут и просто поболтать.  — У их много работы — больные, раненые.  — Посидишь со мной? Обещаю, не задержу тебя надолго. Я чувствую, что мне не помешает хотя бы пара минут отдыха, и соглашаюсь.  — С радостью, Лео. Можешь даже задержать, я не против. Он всматривается в мое лицо.  — Устала?  — Нет. Думала, страшнее алкогольной ломки нет ничего. Оказывается, есть — наркотическая.  — Он в порядке?  — Теперь да. Спит.  — Знаешь, никогда не видел, чтобы человек хотел чего-то так, как Хеймитч — вернуться к тебе. Губы трогает улыбка.  — Знаю, Лео. Расскажи мне, как он смог выбраться из Капитолия? Я догадываюсь, что смогу спросить об этом у самого ментора очень нескоро. Капитолиец самодовольно усмехается.  — Только благодаря мне! Но, — усмешка исчезает, — история долгая, страшная и грустная.  — Я должна ее услышать. И парень начинает. Он рассказывает мне все, что знает сам, а знает этот человек достаточно.  — Когда Президент заполучил в свои руки Хеймитча, он мгновенно понял, что ментор Двенадцатого знает гораздо больше трибутов. Его пытали чаще и сильнее, чем всех остальных вместе взятых. О пытках мне известно мало, в те лаборатории в Тренировочном Центре имеют доступ только специально обученные и прошедшие особую подготовку люди. Часть из них — их условно называют «ученые Смерти» — изобретают все новые и новые способы насильственного воздействия на тело и сознание. Остальные — «палачи» — испытывают эти изобретения на пленных. Сноу надеялся использовать всех Победителей как оружие против вас — точно так же, как вы используете Сойку-Пересмешницу, но договориться удалось лишь с Питом. Вернее, удалось запугать парня. Хеймитч знал, что ты в безопасности, а потому, не раздумывая ни секунды, ответил отказом. Энни использовать не получилось: кто знает, чего ждать от сумасшедшей? Насколько мне известно, Джоанна вообще рассмеялась, когда ей предложили участвовать в съемках. А дальше начались пытки. Убивать пленных не планировалось, только как следует помучить, ну и выбить из Хеймитча необходимую информацию. Это уже не так важно, но я зачем-то спрашиваю:  — Старик получил от него, что хотел?  — Нет. Сноу сам проводил допросы, и каждый раз, когда я встречал его выходящим из Тренировочного Центра, он был в бешенстве. Эбернети так и не сказал ему ни слова ни о тебе, ни о революции. После того, как в эфир начали проходить ролики не только с Китнисс, но и с тобой и Финником, Президент понял, что Койн хочет собрать Звездный Отряд Победителей, что ему, разумеется, не понравилось. В тот день у меня была назначена встреча с ним. Он походил на ребенка, которому надоела когда-то нежно любимая игрушка. Я понял, что медлить больше нельзя, и стал думать, как спасти Хеймитча. Мне удалось вытащить его где-то за неделю до вашей спасательной операции.  — Я видела залитую кровью камеру в Тренировочном Центре, когда смотрела запись с камер. Что это было?  — Нас хватились очень быстро, мы едва успели добраться до Второго. Старик хотел внушить тебе, что Эбернети мертв, пока нас пытались сбить капитолийские бомбардировщики.  — Поэтому вас так долго не было?  — Да. Нам приходилось останавливаться почти в каждом Дистрикте, планолет несколько раз подбили. Мы надеялись, что капитолийский герб отвлечет внимание охраны, но Сноу передал новость о нашем побеге всему Панему. Погоня не прекращалась ни на минуту. Наша железная птица была не пассажирской, а военной, на борту имелось оружие, так что мы отбивались как могли.  — Как вы оба выжили при падении? Несмотря на то, что история не располагает к веселью, парень смеется.  — Падения не было, всего лишь экстренная посадка. Очень экстренная. На подлете к Тринадцатому из-за множественных повреждений система начала отказывать. Нам удалось посадить планолет и вовремя выскочить из него. В следующую секунду он взорвался.  — Вам сильно повезло.  — Да, я тоже так думаю. Нас столько раз могли убить… Но я не жалею о том, что сделал и чем рискнул. Оно того стоило.  — Что именно?  — Вы с Хеймитчем, например. И все эти приключения. Ты же помнишь, я не люблю жить скучно. Чем больше веселья, тем лучше.  — Я многое слышала о войне, но чтобы ее называли весельем — это что-то новенькое.  — Но ты же не против? Растерянно улыбаюсь.  — Конечно, нет. Я уже и сама не знаю, что это такое — война. Помолчав, парень внезапно добавляет:  — Я привез тебе кое-что еще, Генриетта.  — Ты привез мне Хеймитча. Больше ничего не нужно.  — Уверена? Посмотри в тумбочке. Я открываю комод и нахожу в верхнем ящике небольшую сумку, а в ней — свой ежедневник и зажигалку отца.  — Я подумал, эти вещи важны для тебя и ты хотела бы вернуть их, — нерешительно замечает Лео. Вместо ответа я подхожу к койке и порывисто обнимаю парня.  — Спасибо. За все. Не понимаю, чем мы с Хеймитчем заслужили столь глубокую симпатию и преданность. Но это нормально. Никому не понять этих странных капитолийцев.