Игра на двоих

Второй месяц последней осени Президента Сноу подходит к концу. Я провожу в госпитале все время, ни на минуту не заглядывая в Штаб и не выглядывая на поверхность. После детоксикации Хеймитч идёт на поправку так быстро, как это вообще возможно, учитывая все, что ему пришлось пережить в Капитолии. Срастаются кости, проясняется разум. Рана на лице зажила, остался шрам. Ментор все так же упорно пытается прикрыть «уродливую капитолийскую отметину» волосами, избегает смотреть на себя в зеркало и не даёт мне сделать перевязку.  — Не хочу травмировать твоё чувство прекрасного, — тонкие губы изгибаются в усмешке, но серые глаза остаются печальными. Лео выписывают очень быстро, однако свободолюбивый капитолиец, не спрашивая ничьего разрешения, решает остаться в госпитале и переезжает в палату Хеймитча.  — Я здесь белая ворона, — поясняет парень. — Вроде сбежал из Капитолия и предал Президента Сноу, но в повстанческом движении, как и в желании к нему присоединиться, прежде замечен не был.  — Ты мог бы быть очень полезен Плутарху в Штабе, — замечаю я. — Нам мало известно о том, что на самом деле происходило в Капитолии после срыва последних Игр. А ты был там, в самой гуще событий. На лице капитолийца отражается задумчивость.  — Боюсь, стоит мне появиться на пороге вашего Штаба, и Президент Тринадцатого прикажет надеть на незваного гостя наручники и бросить в темницу. Если не расстреляет на месте, конечно. Я видел, каким взглядом эта мадам встретила нас с Хеймитчем.  — Она не такая плохая, как ты думаешь, — за эти слова я удостаиваюсь удивленного взгляда от сразу двух пар глаз. — Просто дай ей шанс и она ответит тем же.  — И что мне делать?  — Покажи, что тоже можешь быть полезным святому делу революции. Это для нее самое важное. Она не убьет тебя, пока ты нужен восстанию.  — Похоже, тебя нет выбора, парень, — ментор хлопает сидящего на его койке Лео. — Конечно, только если хочешь жить.  — Еще бы не хотел! Парень все же не решается идти к Койн один и говорит, что дождется выписки Хеймитча.  — Ладно уж, пойдем все вместе, — соглашается Эбернети. — Тем более, я тоже не знаю, чего ждать от этой женщины. А вот Эрика, похоже, успела неплохо изучить ее повадки. Но я оставляю его ироничное замечание без ответа. «Пойдем то ли сдавать, то ли сдаваться», — эта тревожная мысль не выходит у меня из головы. Не хочется признаваться в этом вслух, но я и сама не уверена, смогу ли при встрече с Президентом защитить сразу обоих «государственных преступников». По мере того, как ментору становится лучше, он проявляет начинает проявлять интерес ко всему его окружающему. К Тринадцатому, к Штабу, к революции, к людям. Ко мне. Последнее — самое трудное. Я не знаю, как ответить ни на один вопрос, а их все больше.  — Я был ужасным пациентом? — голос ментора насильно выдергивает меня из стремительного течения мыслей, в которых я тону уже много ночей подряд.  — Ты о чем?  — О той ночи. Ну, помнишь, когда мне вкололи какую-то дрянь для детоксикации.  — Налтрексон, — машинально поправляю его я.  — Ну уж запоминать название точно не буду! — ворчит ментор. — Я плохо помню, что было после… Только боль и крики. А ещё тебя и мою руку в твоей.  — Это, в общем, и все, — не хочу углубляться в подробности, однако стоит дать слабину, и воспоминания накрывают с головой. Они сладкие, но с горечью.  — Нет, — голос мужчины тих, но твёрд. — Не все. Я… не причинил тебе вред?  — А должен был? — моя улыбка дрожит. В пристальном взгляде ментора читается тревога пополам с упреком. Ты серьёзно, я знаю. Когда ты боишься, что твой вырвавшийся на свободу зверь может ранить меня, тебе не до шуток.  — Все нормально, Хейм. Правда. Ты быстро уснул и спал, пока все не закончилось. Пересев со стула на кровать Хеймитча, беру его ладонь и прикладываю к своей щеке. Не знаю, где больше нежности — в грубых шершавых пальцах, скользящих по лицу, или в холодных серых глазах.  — Как ты, детка? Когда он увидел меня там, на развалинах, всего в шаге, ему было важно только то, что я жива. Что я настоящая — не призрак и не одно из тех видений, которые являлись ему в Капитолии в коротких перерывах между пытками. Он признаётся, что в тот момент его не интересовали ни моё прошлое, ни наше будущее — только настоящее. Но сейчас ментор хочет знать все.  — Я в порядке. Я не рассказываю ему о детях-переродках, что прячутся по углам моей спальни, а ночью выбираются из своего укрытия и протягивают ко мне свои изуродованные окровавленные руки. Я не рассказываю ему о своем новом защитнике, тёплой серой куртке и чашке черного кофе со сливками. Я не рассказываю ему ни о чем. Скоро к Хеймитчу начинают пускать посетителей, но только по одному. Впрочем, на то, чтобы посчитать желающих увидеть бывшего ментора Дистрикта-12, хватит пальцев одной руки. Рубака обнимает старого друга так крепко, что я всерьёз боюсь за его едва сросшиеся кости. Плутарх жадно интересуется, как ему удалось почти в одиночку сбежать из Капитолия. Гейл с улыбкой сумасшедшего делится с ним последними новостями и их с Бити планами по захвату Капитолия. После месяца интенсивного лечения ментора наконец выписывают. Я так привыкла к мертвой больничной тишине, что шум все еще живого Дистрикта обрушивается на меня, словно запоздалая бомба Капитолия. Нас уже ждут в Штабе, но приём выходит довольно прохладным. Впрочем, стоящего за нашими спинами капитолийца это не останавливает. Помня мои слова о первом впечатлении, парень выходит вперёд, взмахивает рукой и, открыто улыбнувшись, говорит:  — Привет, я Лео. Местные смотрят на него с недоумением: где субординация, где стыдливо опущенные глаза предателя? Но Хевенсби разряжает мгновенно накалившуюся атмосферу парой простых слов:  — Давно не виделись, парень. Не знал, что ты на стороне повстанцев.  — Старею, видимо, — Лео не только не обижается на ироничный тон, но и поддерживает шутливую беседу с серьезным подтекстом. — Роль двойного агента, знаешь ли, так утомляет. Пора делать выбор и становиться на чью-то сторону.  — Почему мы? — Койн включается в разговор.  — А почему нет? — мягко парирует гость.  — Сноу прислал для Сойки еще одного убийцу?  — Совсем нет, — продолжает улыбаться Лео. — Вы о ней так волнуетесь… Он непринужденно проходит по Штабу, трогает разбросанные по столу бумаги, заглядывает через плечо Бити в его компьютер, с интересом изучает карту-голограмму Капитолия. Мы с Хеймитчем озадаченно переглядываемся. Все присутствующие напряжены и, кажется, так и ждут команды «фас!». Но еще больше все удивляются, когда он пытается потрогать мигающие разными цветами огоньки голограммы и вдруг говорит:  — У вас здесь ошибка.  — Не может быть, — возражает Плутарх. — Я лично руководил созданием этой карты еще в Капитолии, на службе у Сноу.  — Хевенсби, твои данные давно устарели, — парень оглядывается по сторонам и вздыхает. — Вижу, вы мне не верите. Что же, тогда, в знак дружбы, я преподнесу подарок. С этими словами он вытаскивает из кармана небольшой металлический кубик.  — Ты ведь украл разработанные твоей командой голографы, когда покинул столицу? — спрашивает он у бывшего Главного Распорядителя. Мужчина хмуро кивает.  — Да, вместе с этой самой картой.  — Сноу это заметил и приказал изменить местоположение ловушек и создать новую версию Голо.  — Сколько их у тебя?  — Двадцать плюс основная карта. Все, что удалось вынести. Немного, так что этой пропажи Президент точно не заметит. Вот что скрывалось в неприметной серой сумке через плечо, с которой Лео не захотел расставаться даже в госпитале. Голографы. Автономные устройства, карманные интерактивные карты Капитолия с точным указанием всех тайных подземных переходов и ловушек, уже ожидающих своей звездного часа в битве, которая очень скоро развернется на улицах столицы.  — И ты хочешь сказать, что это — не ловушка? — Койн испытующе смотрит на невозмутимого Лео.  — Если вы рискнете сунуться в Капитолий с вашими Голо, то подорветесь на первой же мине, потому что на устаревшей карте её нет, — спокойно отвечает тот.  — Почему я должна тебе верить? Настало мое время вмешаться.  — Потому что ему верю я. Женщина переводит взгляд на меня.  — Уверена?  — Да. Он один из нас. Под мою ответственность, госпожа Президент.  — Хорошо, — она снова поворачивается к сияющему Лео. — Ты можешь приходить в Штаб на собрания и принимать участие в обсуждениях. Думаю, тебе будет, что сказать. Но как только мы объединим Дистрикты и придет время отправиться в Капитолий, ты будешь биться на передовой войны вместе с остальными Победителями. Парень бледнеет, затем — сереет.  — И если ты соврал и новые голографы указывают неверные координаты, ты первый испытаешь на себе смертельное действие мин, — заканчивает довольная произведенным эффектом Койн.  — Он же не солдат! — не выдерживаю я.  — Это меня уже не интересует. Дискуссия окончена. Сегодня на повестке дня — ваша вылазка во Второй. Еще новости.  — Китнисс и Гейл уже три недели в Дистрикте-2 — навещают раненых, участвуют в военных собраниях, вдохновляют местных жителей на подвиги и снимаются в агитационных роликах, что держать весь Панем в курсе, что происходит. Я с интересом слушаю доклад Плутарха, регулярно держащего связь с Сойкой и её командой. Хеймитч рядом, и ко мне вновь возвращаются силы и желание бороться дальше. Я понимаю, как много пропустила за прошедший месяц, но не жалею об этом. Ментор здесь, а значит эта война все ещё имеет для меня какой-то смысл. Хевенсби объясняет, что весь Дистрикт захвачен повстанцами, но остаётся единственная проблема — Орех. Эта на первый взгляд ничем не примечательная гора в самом центре Второго сосредотачивает внутри себя всю военную мощь Капитолия, и наши гении никак не могут придумать, как её обезвредить.  — Чтобы вы понимали всю важность данной операции, замечу, что это последнее препятствие на пути объединения Дистриктов. Сегодня вечером все остальные Победители, кроме Джоанны Мейсон, отправляются во Второй на экстренное собрание по поводу решения проблемы.  — Воинский дух народа как никогда силён, и мы не имеем права ни на отсрочку, ни на провал. Как только Орех падет, начнётся подготовка к штурму Капитолия и финальной битве, — заявляет Президент. Собрание длится недолго: мы снова в строю, задание получено, к чему терять время? После Бити ведет Хеймитча в Военный Центр за оружием и защитным костюмом. Глаза ментора загораются холодным огнём, стоит ему услышать о том, что подготовил для него изобретатель. Койн просит меня зайти к ней в кабинет. Не ожидая ничего хорошего, перешагиваю порог комнаты и плотно прикрываю за собой дверь.  — Почему ты не появлялась в Штабе? — с нотками недовольства в голосе спрашивает она. — Забыла о своих обязанностях? «Забыла обо мне?» — слышится в ее словах. Я была права, считая женщину собственницей.  — Я была больше нужна в госпитале. Я была нужна ему. А ты должна быть довольна, Аль. Игра близится к концу, и теперь у тебя в руках все козыри, все Победители. Мы выполним свою часть договора — отправимся на фронт, поведем народ Панема в последнюю битву против Сноу. Может быть, даже погибнем, расчищая тебе путь к власти.  — Я не хочу, чтобы ты погибала, и ты это знаешь.  — Знаю. Но я уже все для себя решила, и не тебе меня останавливать. Я лечу во Второй вместе с Хеймитчем и остальными Победителями.  — На этот раз я и не собиралась, — задумчиво отвечает она, постукивая карандашом по столу. — Не считая Ореха, Дистрикт — наш, особой опасности возникнуть не должно. А даже если что-то пойдет не так, с тобой будут лучшие бойцы Тринадцатого. Плутарх хочет, чтобы на этот раз в ролике приняли участие все Победители — и те, кто выбрался с Арены, и те, кого спасли из плена.  — Звучит так, будто ты уговариваешь меня ехать, — смеюсь я. Женщина криво улыбается:  — На самом деле я уговариваю саму себя. Мы прибываем во Второй следующим утром, как раз к началу собрания. Нас встречает и отводит в местный Штаб — развалины Дома Правосудия — командор Дистрикта, высокая статная женщина по имени Лайм. Как только собрание объявляется открытым, Бити подключает видеоконференцсвязь, чтобы Койн тоже могла принять участие в обсуждении нашей стратегии. Первые два часа предложения сыплются со всех сторон — взломать компьютерные системы, послать шпионов, использовать отвлекающие маневры, штурмовать входы в открытую. Но, по мере того, как в каждой находится какой-то изъян, а отказы становятся все более резкими, количество желающих высказаться стремительно сокращается. Волнение нарастает, разговоры ведутся на повышенных тонах. Лайм и Пэйлор — командор Дистрикта-8 — категорически не согласны жертвовать своими и так сильно поредевшими войсками. Койн непреклонна: это война, и жертвы неизбежны. Все остальные молчат и думают, думают, думают. Следующим свое предложение выдвигает солдат Хоторн.  — Так ли необходимо захватить Орех? — спрашивает он, обращаясь к Президенту Тринадцатого и тем самым признавая ее главной в нашей разношерстной компании. — Или будет достаточно вывести его из строя?  — Что ты предлагаешь? Парень зловеще улыбается и выдерживает небольшую паузу, прежде чем начать говорить. Его выражение лица знакомо каждому, кого коснулись Игры Капитолия. Это улыбка вышедшей на охоту Смерти.  — Орех окружен цепью таких же крутых гор и склонов. Я предлагаю взорвать вершины, вызвать лавину и заблокировать входы. Отрежем врага от внешнего мира, лишим его воды, еды и воздуха, — проблема решена.  — Не совсем. Что делать с железной дорогой и станцией? Все выжившие сбегут на площадь, — замечаем Бити.  — Не смогут, — Гейл качает головой и улыбается еще шире. — На станции их будем ждать вооруженные до зубов мы.  — Расстрелять без суда и следствия?  — Именно. Или, если для вас это слишком, просто взорвать железную дорогу вместе с холмами.  — Гейл, работники Ореха — мирные жители Второго, — возражает Китнисс  — Не такие уж и мирные, Кискисс. Эти люди помогают нашему врагу. Они тоже против нас, против революции. Внезапно Эвердин расталкивает стоящих вокруг людей, одним движением руки скидывает с ровной деревянной поверхности карты, чертежи и планы, забирается на стол, встает на ноги и по очереди всматривается в лицо каждого присутствующего.  — Вы все ошибаетесь, если думаете так же, как Гейл. Эти люди — не враги нам, а мы — не враги им! Сколько можно убивать друг друга?! На Арене я убила Катона, а тот убил Цепа, а тот убил Мирту. Мы делали это не ради себя, а на потеху Капитолию. В Играх никогда не побеждают Дистрикты, только Капитолий! Сколько можно быть его рабами?! Я больше не хочу быть частью Игр. Мы не враги друг другу, у нас один общий враг. Девушка находит взглядом Гейла и обращается к нему.  — Ты ведь даже не знаешь, как они туда попали… Может, их вынудили, заставили, удержали против воли! Может, у каждого из них есть семьи — родители, дети, любимые люди!  — Совсем как у наших отцов были мы, да, Эвердин? — парень смотрит на ее снизу вверх, но отчего-то создается впечатление, что все происходит наоборот, что это Китнисс стоит где-то внизу, а мы все — над ней. Та потрясенно умолкает и глядит на друга взглядом, полным ужаса, словно не узнавая его.  — Давайте голосовать, — обрывает их спор Лайм. — Сойка, слезай со стола! Я не в восторге от твоего предложения, Хоторн, но, похоже, это наш единственный шанс. После того, как идея Гейла получает одобрение Бити и остальных Победителей, кроме Китнисс, командоров Второго и Восьмого, а также Президента Тринадцатого, все последующие события идут по нарастающей. Облака пыли и гравия скрывают от наших глаз небо. Мы стоим на крыше Дворца Правосудия, наблюдая, как смертоносная волна камней спускается вниз по горе и накрывает Орех, заваливая входы-выходы и превращая его в гробницу. Знаете, о чем я думаю в этот момент? Я вспоминаю гибель отца и желаю, чтобы в шахте Второго было как можно больше народа и каждого из погибших дома ждали дети.  — Эрика? — едва слышно зовет меня Хеймитч. Я вопросительно смотрю на него. Мне не грустно, не страшно, не жалко, но разговаривать почему-то не хочется. Хочется помолчать. И еще чтобы все поскорее закончилось. На меня вдруг наваливается смертельная усталость.  — Что бы ты сказала, если бы это, — он показывает на лавину, — была моя идея? Отвечаю, не задумываясь ни на секунду:  — Я бы тебя поддержала. Первой бы сказала, что согласна. Ментор молчит.  — Почему ты спросил?  — Просто интересно, — тонкие губы растягиваются в слабой улыбке. Перевожу взгляд в сторону уничтоженного Ореха и тихо, чтобы слышал только ментор, признаюсь:  — Я хочу, чтобы они погибли, Хейм. Все-все. Все, кто там есть. Знаю, это неправильно. Я — чудовище?  — Нет, детка, — ласково отвечает мужчина. — Ты такая, какой и должна быть в подобном мире. Крепко сжимая оружие в руках, мы приходим на станцию, незаметно вливаясь в ряды повстанцев, что окружили площадь и единственный уцелевший выход плотным кольцом. Крессида и ее команда неотступно следуют за нами с включенными камерами. По дороге мы просим Сойку прикрепить к одежде микрофон, встать на железнодорожных путях х чуть в стороне от выхода и предложить выжившим сдаться. Не задавая лишних вопросов, та с неохотой кивает, занимает позицию впереди, в двух шагах от нас, оглядывается по сторонам мутным, расфокусированным взглядом и медленно начинает говорить.  — Люди Дистрикта-2, говорит Китнисс Эвердин… Едва начавшуюся речь прерывает появление двух поездов. Двери вагонов, громко скрипя, открываются, и люди буквально вываливаются на грязный асфальт станции. Они ранены, напуганы и безоружны. Но нам нет до этого дела: все хорошо помнят слова Гейла. Кто-то хватает растерявшуюся Китнисс за руку и тянет назад. Мы оттесняем девушку за наши спины, еще плотнее смыкаем живое кольцо вокруг побежденных, вскидываем винтовки и хладнокровно расстреливаем всех вновь прибывших. В одно мгновение повисшую тишину разрывает свист тысяч пуль. Одна или две попадают в тусклые лампы под потолком, и станция погружается во тьму. Я ничего не вижу, но продолжаю нажимать на спусковой крючок еще раз и еще. Я схожу с ума и не хочу останавливаться. Все, что мне нужно, — это чувствовать рядом Хеймитча, слышать предсмертные крики жертв и ощущать запах жженой плоти и крови в воздухе. Когда все заканчивается, повстанцы осторожно приближаются к разбросанным по станции бездыханным телам в лужах крови и небрежно пинают их носками грубых армейских ботинок. Я должна делать то же самое — добивать тех, кто каким-то чудом остался в живых, —, но что-то заставляет меня помедлить и обернуться. Китнисс уходит. Слегка пошатываясь, сгорбленная фигурка неторопливо движется по направлению к выходу в город. Лук выпадает из ее ослабевших рук, но она не обращает ни малейшего внимания на звон металла об асфальт. Слишком многое опустилось на эти хрупкие плечи, слишком сложную войну вынуждена вести их юная обладательница. Войну, конец которой завтра, но проиграла она ее уже сегодня. Второй пал. Дистрикты объединены. Следующая и последняя цель — Капитолий. По итогам очередного собрания было решено взять небольшую паузу, чтобы перегруппировать и правильно распределить силы. Койн недовольна, так как опасается, что за это время Сноу тоже успеет пересмотреть свои планы и переформировать войска, но Плутарх успокаивает ее и нас всех, говоря, что, в отличие от Дистриктов, Капитолий по умолчанию неспособен перестроить свои внутренние системы так, что существовать автономно. Некоторое время он, конечно, продержится, но недолго. А пока все набираются сил перед финишной прямой на пути к прекрасному новому миру, Хевенсби предлагает развлечь уставший от плохих новостей народ и развлечься самим.  — В конце концов, все любят свадьбы. Страх, что обо мне и Хеймитче узнает весь Панем и мы повторим судьбу Китнисс и Пита, не только не отпускает, но и становится ещё сильнее. Не хочу, чтобы нас использовали, будь то кто угодно, Сноу или Койн. Но Хевенсби, увидев моё замешательство, тут же поясняет, что речь идёт о Финнике и Энни. Облегченно выдохнув, я думаю, как на новость о свадьбе отреагирует Китнисс, которая, как и я, в первую очередь представит себя на месте невесты. Мы дружно и беззлобно посмеиваемся, наблюдая, как избалованный роскошью столичных празднеств Плутарх пытается согласовать план проведения праздника и расходы на его организацию с Койн, для кого слово «свадьба» означает всего лишь размашистую подпись в документе в обмен на ключи от отдельного отсека. Накануне торжественного события я, Китнисс и будущая миссис Одэйр летим в Двенадцатый за платьями. Эвердин позволяет Энни выбрать любое из тех, что сшил наш покойный друг-стилист. Все они, за исключением одного, так и остались висеть в гардеробе дома в Деревне Победителей. Крессида настояла, чтобы все Победители сменили серую униформу на что-нибудь более подобающее случаю. Наверное, за время, проведенное в безликом Тринадцатом в грубом сером комбинезоне, я должна соскучиться по ярким красками и приятным на ощупь тканям, ведь к хорошему привыкаешь так быстро. Но, распахнув дверцы гардероба и взглянув на разноцветные одежды, я не испытываю ничего, кроме легкой грусти от ощущения незримого присутствия старого друга.  — Привет, Цинна. Выбираю длинное шелковое платье изумрудного оттенка с широкой юбкой и открытыми плечами. Подумав минуту и пробежавшись рассеянным взглядом по ряду разноцветных вешалок, вытаскиваю бархатное темно-синее для Джоанны, которую должны выписать из больницы как раз накануне торжества. Я надеваю платье и встаю перед зеркалом, но по непонятной даже мне самой причине боюсь открыть глаза. Неделю назад меня отправили жить в новый отсек на уровень ниже того, где я жила раньше. Там больше нет мест, а я вызвалась приглядывать за Хеймитчем, так что нас поселили отдельно от остальных беженцев, друг напротив друга. Зеркало в моей спальне снова целое, и это меня напрягает. Вдруг моих обнаженных плеч касаются чьи-то руки. Чьи-то. Кого я обманываю? Мне прекрасно известно, что так может прикасаться только один человек. Но вот парадокс: я ждала бесконечно долго, чтобы оказаться в его объятиях, а теперь сбегаю, чуть только замечаю, что они распахиваются мне навстречу.  — Ты такая красивая, — шепчет Хеймитч, зарываясь лицом в мои распущенные волосы. Теперь, когда за ним не ведется круглосуточное наблюдение со стороны врачей и охраны и мы порой можем остаться наедине, ментор старается стать ближе. Во всех смыслах. Задает все больше сложных вопросов — не о том, что происходит в мире, но что происходит со мной. Ловит меня за руку. Пытается поцеловать. Приходит по ночам и ложится рядом. А я? Я до смерти хочу и до дрожи боюсь этого сближения. Придумывая отговорку за отговоркой, я держу Хеймитча на расстоянии вытянутой руки, не желая, чтобы он увидел, как я из последних сил бьюсь в паутине собственных страхов. Иногда они кажутся выдуманными, но чаще, намного чаще — реальными. Я хочу, чтобы ментор все время был со мной, но в то же время мне все труднее держать себя в руках, когда он подходит слишком близко. Я отстраняюсь. Снова.  — Эрика? Ментор не должен ни о чем догадаться. Не должен знать, как сложно мне оставаться рядом с ним. Пусть помнит только о том, что без него мне еще сложнее.  — Почему ты больше не носишь ту подвеску с волчицей? Сердце колотится как сумасшедшее, рука бессознательно тянется к шее.  — Потому что ты снял свою. Мужчина грустно улыбается, а у меня сжимается сердце.  — Я не снимал. Сноу сорвал во время первой же пытки. Хеймитч обнимает меня за талию и прижимает к себе. Прикрываю глаза, сжимаю руки в кулаки и перестаю дышать. «Я поверила в твою смерть.» Ладони ментора скользят вниз по моему животу. Чувствую тепло его рук даже сквозь холодную ткань платья. Но они, эти горячие ладони, больше не в силах согреть пустоту внутри меня. «Я убила твоего ребенка.» Его губы проводят дорожку поцелуев по шее, спускаясь по выступающей ключице к плечу. Каждое мимолетное прикосновение губ оставляет на коже пылающие следы. «Я хотела жить дальше, без тебя и без нее.» Хеймитч близко. Так близко, что может прочитать мои мысли. Страх сводит меня с ума, и я судорожно вырываюсь из рук ментора. Комната кажется такой маленькой и тесной для двоих. Хочется убежать, спрятаться, забиться в угол. Взвыть раненым зверем. Выругаться на всех неизвестных мне языках, потому что в родном уже не осталось слов, чтобы выразить мои чувства. Расплакаться так горько, как могут только дети и раскаявшиеся преступники. Я, скорее, отношусь ко вторым. Я стою у зеркала, прижав руку к его гладкой поверхности. Прохладное стекло запотевает от моего прерывистого дыхания. Теперь мне не видно стоящего за моей спиной Хеймитча, но я и так знаю, что увижу в его глазах, стоит только обернуться. Боль. Прости, любимый. Я снова убиваю тебя, и на этот раз у меня нет лекарства, которое облегчило бы твои страдания.  — Нам пора идти. У нас никогда не было тайн друг от друга. А теперь я вынуждена держать в секрете от ментора даже то, что у меня есть что-то, что он не должен знать. В наших разговорах появляется слишком много многоточий. Наверное, именно из-за размолвки с ментором слезы, выступившие на моих глазах при виде стоящих у алтаря Финника и Энни, — не от радости. Я счастлива за этих двоих, за несчастных влюбленных из Дистрикта 4. Но, наблюдая за их сияющими лицами и чувствуя плечо стоящего рядом Хеймитча, не перестаю задавать себе один, самый главный вопрос. Настанет ли когда-нибудь наш день? Сможем ли мы с ментором преодолеть трудности, которые выпадают нам по вине Капитолия и по нашей собственной, и тоже обрести покой и счастье?  — С этого дня, в болезни и в здравии, в богатстве и в бедности, я, Энни Креста, буду любить и беречь тебя, Финник Одэйр.  — Я, Финник Одэйр, беру тебя, Энни Креста, в жены, начиная с этого дня. Вместе и врозь, мы всегда будем одним целым — одной жизнью, одной целью, одной судьбой. Церемония получается скромной и красивой, и вряд ли в этой красоте есть заслуга Плутарха. После официальной части все происходящее в зале выходит из-под жесткого контроля Президента: начинаются танцы. Видевшие в своей жизни так мало хорошего и жаждущие веселья, люди моментально разбиваются на пары и становятся друг напротив друга. Ряды танцующих тянутся от алтаря (молодожены) и до самых дверей зала (местные жители). Хеймитч молчит, но я чувствую на себе его тяжелый взгляд. Он хочет пригласить меня на танец. Качаю головой: давай не будем.  — Детка, если ты вдруг забыла, я не кусаюсь, — разочарованно усмехается мужчина. Ответить не успеваю: передо мной вырастает худощавая фигура Президента. Несмотря на собственные слова о том, что свадьба — отнюдь не праздник и не повод наряжаться, Койн облачилась в элегантный черный костюм и убрала волосы в аккуратный низкий пучок.  — Ты танцуешь? Растерянная, я медлю с ответом так долго, что женщина, улыбнувшись, молча берет меня за руку и ведет в центр зала, где кружатся в танце Победители. Я не решаюсь оглянуться на Хеймитча.  — Ты очень красивая, — замечает Койн, делая первый шаг.  — Спасибо. Кому-то слова Президента могут показаться странными, но я, знающая эту женщину лучше многих — если не всех — присутствующих, не вижу в них ничего особенного, никаких скрытых намеков, никакого подтекста. Ей нравится, как я выгляжу. Ей нравится, что я танцую с ней и все, кроме поглощенных друг другом молодоженов, на нас смотрят. Ей нравится ощущение, что я — ее. Это иллюзия, но Аль делает все, чтобы мечта стала реальностью. И я не уверена, что хочу ей в этом мешать. Мне спокойно, когда она рядом, а желание покоя идет первым в моем списке. Порой мне даже кажется, что первым и последним, что это единственное, чего я по-настоящему хочу. После танца, который настолько незамысловат, что больше напоминает обмен любезностями и учтивое раскланивание, я собираюсь вернуться на свое место рядом с Хеймитчем. Но, вспомнив его выражение лица — «нам нужно поговорить», — не сопротивляюсь, когда смеющийся Лео хватает меня за руку и приглашает присоединиться к хороводу. Койн удовлетворенно кивает и уходит, чтобы остаток вечера наблюдать за праздником из диспетчерской, где уже ведется съемка нового ролика. А дальше у меня по списку Гейл, Китнисс, родители и кто-то еще: танцы сменяются так быстро, что я не запоминаю лиц партнеров. И все рады, и все улыбаются, и мне приходится делать то же, что и окружающие меня люди. Все хорошо. Жизнь продолжается. Мы с Эвердин подходим к Финнику. При нашем появлении лицо парня озаряется широкой улыбкой. Впрочем, причина не в нас: сегодня он так реагирует на каждого. Все дело в крепко держащей его за руку Энни. Китнисс хочет пригласить на танец невесту, я — жениха.  — Ты же говорила, что тебя напрягает общество этой сумасшедшей? — шепчу я Сойке.  — Ее любит Финник, — отвечает она. — Этого для меня достаточно, чтобы принять ее. В ожидании, пока заиграет музыка, мы ведем светскую беседу. Я больше молчу, слушая собеседников и смотря в зеленые глаза девушки из Четвертого. Мысли бегут одна за другой, но все в одинаковом направлении. Начинается танец.  — Поздравляю, Одэйр.  — Спасибо, Роу.  — Скажи…  — Что именно?  — Энни ведь не такая сумасшедшая, как все думают? Парень молчит. Проходит минута, ещё одна. Мы продолжаем танцевать как ни в чем не бывало.  — Скажи, Генриетта, — он лукаво улыбается и обрывает затянувшееся молчание, — твои отношения с бывшим ментором ведь не настолько невинны, как все думают? С моих губ срывается нервный смешок. Знает, что ответить.  — Сохрани мою тайну, и я сохраню твою.  — Договорились, — смеётся в унисон со мной Одэйр. Но мне уже не смешно: я хочу сказать парню кое-что очень важное. Музыка стихает, а мы продолжаем стоять друг напротив друга.  — Знаешь Финник, я не уверена, есть ли счастье в мире, где нам с тобой выпало жить: слишком редко оно встречается таким, как мы. Но если оно все же существует, то это все, чего я тебе желаю. Счастья. С этими словами я легко целую его в щеку, подвожу к Энни и соединяю их руки.  — Это ваш день, ребята. Наслаждайтесь. Вы заслужили. Оба выглядят растроганными. Китнисс смотрит на нас с удивлением. Непривычно видеть меня доброй, да, Сойка? Улыбнувшись им напоследок, я поворачиваюсь, мельком оглядываюсь по сторонам и ухожу к себе. Хеймитча не видно. Он ждет в отсеке; мне даже не нужно включать свет, чтобы увидеть гостя, сидящего на моей кровати. Смятый галстук лежит рядом, рубашка расстегнута до груди, волосы взлохмачены. В молчании зажигаю настольную лампу, приближаюсь к зеркалу и пытаюсь снять платье. Ставшая вдруг страшно неудобной ярко-зеленая тряпка смотрится на мне до крайности нелепо и уродливо. Хеймитч встает, подходит и осторожно расстегивает молнию.  — Если бы Президент Тринадцатого была мужчиной, — тихо замечает он, — я бы подумал…  — Что я влюбилась? — почему-то его ревность — или даже мысль о ней — вызывают у меня смех. Наверное, не надо было пить столько сидра. Мужчина хмуро кивает.  — Но, — он продолжает говорить, задумчиво теребя застежку, — тогда бы тебе хотелось танцевать только с ней. А ты соглашалась на танец со всеми, кроме одного человека. Мой смех обрывается.  — Почему ты больше не носишь ту подвеску с волчицей? — настойчиво повторяет ментор. Хеймитч смотрит в глаза моему отражению. Не выдержав его пристального взгляда, я опускаю голову и прячу побледневшее лицо за волосами. Что-то подсказывает, что в эту минуту ни одна из придуманных отговорок мне не поможет. В эту минуту ментор не услышит ни лжи, ни правды. Не сможет услышать.  — Ты не влюбилась в кого-то другого, детка. Ты просто разлюбила меня.