Игра на двоих

Одна секунда. Стыд. Хеймитч все знает. Две секунды. Страх. Я теряю своего волка. Три. Замешательство. Что он сказал? Четыре. Неверие. Разлюбила? Что это значит? Пять. Гнев. Как он мог так подумать?! Время уходит быстро, как песок сквозь пальцы. Хеймитч не двигается с места и не сводит с меня напряженного взгляда. Он ждет, и я, наверное, должна что-нибудь сделать, оправдать его ожидания. Повернуться к нему, обнять за плечи, взглянуть в глаза, встряхнуть и закричать, что это неправда, что он все не так понял, что между нами ничего не изменилось, что я люблю его совсем как раньше. Но я не могу. Растерянная и испуганная, я теряю дар речи и не могу издать ни звука. Тело цепенеет и не слушается приказов разума, который пытается дать объяснение происходящему, все исправить, спасти ситуацию. Громадным усилием воли заставляю себя обернуться, поднять голову и взглянуть на мужчину. И в этот момент Хеймитч вдруг притягивает меня к себе и целует. Он не закрывает глаза, и, заглянув в них, я вижу, как просыпается его внутренний зверь — дикий, безумный, опасный. И на этот раз опасен он для меня. Тонкая ткань платья с треском рвется под сильными руками мужчины, и цепкие пальцы вслепую блуждают по моему телу. Ментор уже не надеется, что я скажу ему правду, но ему так хочется если не услышать, то хотя бы почувствовать, что он ошибся в своих подозрениях. Горячие ладони ложатся на талию и спускаются все ниже, касаясь низа живота и бедер. Меня бросает в дрожь, когда, под давлением кончиков пальцев, я вновь ощущаю мучительную пустоту внутри. Его прикосновения похожи на объятия призрака. Они переносят меня в прошлое и заставляют заново прожить моменты, которые я хотела бы забыть, как самый ужасный кошмар. Грубые поцелуи царапают губы, щеки, шею. Я не отвечаю, и Хеймитч настаивает все сильнее. До боли сильнее. «Соври мне», — умоляют его губы. — «Пожалуйста, соври мне. Соври так красиво, как только сможешь.» Но я не могу. Мне больно, страшно, холодно и невыносимо. Я отталкиваю его. Отталкиваю торопливо, пока он не перешел черту. Я ведь уже знаю, что если зверь причинит мне вред, если заставит любить его силой, между нами все будет кончено. Причина, по которой я с ним, вот-вот исчезнет: вместо того, чтобы защищать меня от боли, он сам причиняет мне ее. Все будет кончено, а я совсем не хочу этого. Не ожидавший удара ментор оступается и отлетает к противоположной стене. Его судорожный вздох напоминает болезненный стон. Я закрываю глаза и зажимаю уши руками.  — Скажи мне, что это неправда, Эрика, — просит, умоляет, заклинает меня мужчина, делая шаг навстречу. — Скажи, что я ошибся. Слова едва доносятся до меня сквозь пелену почти панического страха. Я стою перед ним в одном нижнем белье, дрожу как осиновый лист и молчу, просто потому что не знаю, что сказать, какой подобрать ответ. У меня не получится объяснить, в чем дело, не раскрыв свой секрет. И вместе с тем не получится раскрыть секрет и не потерять Хеймитча. «Ты и так его теряешь», — шепчет внутренний голос. — «Вот, например, прямо сейчас». Конечно, ментор принимает мое молчание на свой счет, как знак согласия: «да, я тебя разлюбила». Он уходит. Мне очень хочется думать, что это оставленная открытой дверь — намек, что это не конец, что продолжение следует. Во мне борются две Генриетты. Одна готова броситься за ментором, остановить его, признаться в любви, все объяснить. Но побеждает вторая — та, что слабее и трусливее первой. Забыв одеться, я опускаюсь на застеленную кровать и беззвучно плачу, уткнувшись лицом в колени. Меня не отпускает тяжелое предчувствие беды; я боюсь его потерять. Он уйдет, узнав обо всем, что случилось. Я чувствую, что подвела его. Со всех сторон, куда ни посмотри. Я боюсь проснувшегося в нем зверя и почти ненавижу Хеймитча за то, что заставил меня бояться силы, которой я доверяла больше, чем кому бы то ни было. И еще я боюсь, что те его слова — правда, а я слишком напугана, чтобы признаться в этом даже самой себе. Сомнения, сомнения. От долгих размышлений я запутываюсь в своей паутине и, зажмурившись до звездочек в глазах, стараюсь поскорее уснуть. Но на этом все не заканчивается. Следующим утром просыпаюсь не от пронзительного визга будильника, а от чьего-то пристального взгляда. Хеймитч сидит в изножье узкой кровати. Заметив, что я не сплю, он протягивает руку и осторожно гладит меня по бедру сквозь тонкую белую ткань. От его прикосновений по коже бегут мурашки. Я моментально напрягаюсь. Явился завершить начатое прошлое ночью? Взгляд ментора скользит по комнате и цепляется за единственное яркое пятно в комнате — разорванное платье на полу, неподалеку от кровати. Серые глаза широко раскрываются: память услужливо подбрасывает картины прошлой ночи. Голос мужчины дрожит.  — Прости. Я был пьян. Я не должен был… Вдох. Я прячусь под одеяло с головой.  — Уходи. Выдох. Хеймитч на ощупь пытается найти мою руку.  — Детка… Окаменевшее сердце обрывается, падает и разлетается на осколки.  — Убирайся! Не знаю, к чьим ногам оно упало. Не знаю, чье это было сердце. Я уговариваю себя, что мне есть, за что злиться на него. Пусть я виновата перед ним, пусть держу его на расстоянии, не объясняя причин, — он не должен был ни говорить тех страшных слов, ни делать… пытаться сделать… заставлять меня… любить его. Ментор не уходит, и я, защищаясь, притворяюсь, что мне все равно. Завернувшись в одеяло, сползаю с кровати, беру униформу и молча иду в ванную. Тщательно запираю дверь, включаю воду и долго стою под горячим душем. Надеюсь согреться. Не получается. Я слишком запуталась. Кто перед кем виноват? Кто кого не любит? Кто должен уйти? Когда я возвращаюсь в спальню, то вижу, что Хеймитч так и сидит на кровати. Продолжая делать вид, что не замечаю его, расчесываю влажные волосы, заплетаю их в косу на манер Сойки, обуваюсь. Дрожащие пальцы путаются в длинных шнурках. Я медлю нарочно, то ли надеясь, что он все же уйдет, то ли ожидая продолжения вчерашнего разговора. Но ментор молчит и только наблюдает за мной. Несколько раз наши взгляды встречаются и тут же расходятся. Тишина угнетает все больше и больше. Она давит на нас обоих, сталкивает лбами и тут же разделяет невидимой стеной. Коммуникаф издает громкий писк: несмотря на ранний час, меня уже ждут в Штабе. Иду к двери, но Хеймитч ловит за руку и останавливает на полпути. Мужчина держит мою ладонь в своей. Я сопротивляюсь лишь на словах.  — Мне надо идти. Мне, не нам. В тот день ментор не появляется ни в Штабе, ни в Военном и Учебном Центрах, ни даже в столовой. Когда вечером я возвращаюсь в отсек, комната встречает меня пустотой и тем же тягостным молчанием. Дальше все идет наперекосяк. Ну, не совсем все — рушится только то, что между мной и Хеймитчем. А война продолжается. На собрании Койн объявляет о начале подготовки к штурму Капитолия. И мы — Звездный Отряд, как нас насмешливо называет Президент и на полном серьезе — Хевенсби — должны будем принять в нем самое непосредственное участие. Никто не возражает: у каждого свои причины отправиться в столицу. Китнисс горит желанием убить Сноу, Гейл — освободить народ от многолетнего рабства, Джоанна — отомстить за издевательства, Финник — защитить последнего оставшегося в живых любимого человека. А я просто хочу завершить начатое и обрести покой. Но Президенту Тринадцатого нет дела до того, что нами движет. Ей нужны заснятая на камеру финальная битва и победа революции, неважно, какой ценой. Боггс возражает, говоря, что большинство Победителей не готово к бою. Отчасти его заявление справедливо: из всех нас только Гейл не пропустил ни одной тренировки. Койн парирует: время на подготовку еще есть. Мы исправно посещаем занятия и, по истечении трех недель, подаем заявки на участие в военной операции в Распределительный Совет и сдаем теоретический и практический экзамен. Отчего-то мне кажется, что даже если кто-то из Победителей провалит его, Койн закроет на это глаза и отправит в Капитолий всех. Ее интересует лишь результат — свержение Сноу. А для того, чтобы вдохновить народ на этот подвиг, нам не нужно быть такими уж хорошими бойцами: мы просто должны как можно убедительнее сыграть свою последнюю роль. Конечно, это не более чем мои домыслы, и я не собираюсь делиться ими ни с кем. Президент приказывает Китнисс и остальным сейчас же отправляться на первую из двадцати одной тренировки, а меня просит остаться.  — У тебя все нормально? — когда я подхожу к ее рабочему столу, женщина выглядывает из-за экрана компьютера и окидывает меня быстрым, но внимательным взглядом.  — Да, а что?  — Выглядишь неважно.  — Я в порядке. Хочу поскорее приступить к тренировкам. Словно не поняв намека, Койн указывает глазами на стоящий рядом стул.  — Как Хеймитч?  — Неплохо, — я растягиваю губы в улыбке. — После детоксикации даже яблочный сидр стал для него слишком крепким. По тому, как она мнется, прежде чем перейти к главному, я понимаю, что вопрос о менторе был всего лишь поводом продлить наш разговор ни о чем.  — Можешь тренироваться вместе с остальными, Генриетта, но в Капитолий ты не полетишь.  — Почему?  — Никаких вопросов, солдат. Это мой приказ. Ты будешь нужна мне в Штабе.  — Это не приказ, а отговорка, Аль, — улыбка превращается в оскал. — Значит, я буду в безопасности дожидаться пришествия нового мира, пока остальные рискуют ради него своей жизнью?  — Да, — твердо говорит женщина.  — Почему? — повторяю свой вопрос, хоть и понимаю, что это бессмысленно.  — Потому что я так хочу. Мысли принимают странное направление.  — А Хеймитч?  — Он полетит в Капитолий вместе с остальными. Как и планировалось, государственные преступники отправляются на фронт, Может, Президент надеется, что они погибнут? Первый день тренировок кажется самым трудным только до второго дня. Я не появлялась на занятиях больше месяца, и теперь мое тело отчаянно протестует против любых нагрузок. Нас всех — меня, Китнисс, Гейла, Джоанну, Финника, Лео — определяют в особое подразделение ускоренной подготовки, но по уровню мы — класс относительных новичков. Где-то глубоко внутри поднимает голову честолюбие. Обидно, но я справлюсь. Очень постараюсь справиться. С вступительным словом к нам обращается Тренер Йорк — мужеподобная женщина средних лет. От ее крика у меня моментально закладывает уши.  — Каждое занятие, каждое упражнение, каждая минута, проведенная в этом зале, посвящены созданию команды первоклассных бойцов! Для Президента Койн вы — особое подразделение, Звездный Отряд, лицо революции, но для меня — обычные солдаты, нетренированные и недисциплинированные! Я буду учить вас убивать. Вы будете учиться выживать. Все ясно?  — Да, Тренер!  — Вопросы?  — Нет, Тренер! С этого дня все, что нам остается, — это испытывать боль. Идти, бежать, стоять, сидеть, лежать, дышать — больно все. Утро, день, вечер, ночь — больно всегда. Но я нахожу в этом и светлые стороны: физическая боль заслоняет собой все остальные чувства, а мне сейчас только и надо, что забыться. Забудь о сегодня. Думай о завтра. Больше тренер не произносит ни слова, если не считать оскорблений и язвительных комментариев, которые, по задумке, должны нас только стимулировать. Тренировки начинаются в семь тридцать утра и заканчиваются в семь тридцать вечера. Практика чередуется с теорией, и только это помогает нам дожить до конца дня. Разминка: бег на десять миль под проливным дождем с тяжелыми автоматами на плечах и упражнения на увеличение силы. Погода как нельзя лучше соответствует началу ноября: к ставшему притчей по языцех приказу «упал — отжался» добавляется еще один пункт — «в лужу, разбив лицом корку льда». Военная топография, причем не в сухом и теплом учебном классе, а все там же, на улице, под непрекращающимся потоком ледяной воды. Преодоление полосы препятствий: длинная траншея, глубокие воронки, колючий проволочный забор, завал из деревьев, канава с грязной водой, учебное минное поле, искусно замаскированные силки, капканы и ловушки, деревянные и каменные стенки, веревочные лестницы и канаты, туннели и лабиринты. К финишу мы приползаем в коленно-локтевой позе, и тут же, без предупреждения, окруженные истекающими кровью от многочисленных порезов и ссадин союзниками, попадаем на урок медицинской подготовки в полевых условиях. Возвращение в зал означает начало следующего урока — изучение всевозможных приемов борьбы и их отработка на стоящем — или уже заранее лежащем — рядом напарнике. После мы вслепую собираем автоматы и стреляем, стреляем, стреляем. Нас готовят к последним Голодным Играм, в которых победителей будет больше, чем один. Сколько — зависит только от нас и нашей подготовки. Крессида снимает каждую секунду, проведенную нами на стрельбище, в зале и в Квартале — дополнительном зале, имитирующем улицы Капитолия. Койн иногда приходит на тренировки и наблюдает за происходящим с балкона, что находится под самым потолком зала, или стоит на высоком камне и выглядывает из-под широкого черного зонта. Президент смотрит на всех, но следит за мной. Я ощущаю на себе не только ее взгляд: Хеймитч появляется на тренировке на второй же день и больше не пропускает ни одной. Моя злость за сказанные ментором слова и события той ночи понемногу уходит. Я все яснее вижу в его глазах растерянность: мужчина не понимает, что происходит, и сам лихорадочно ищет ответы на вопросы, на которые я не отвечаю. Он тоже в паутине, как и я. Мы пытаемся скрыть друг от друга свои страхи, но получается все хуже. Во время тренировок Хеймитч старается держаться рядом, и я не сопротивляюсь, возражая только тогда, когда для выполнения задания надо разбиться на пары. В напарники я обычно выбираю Джоанну или Гейла. Мне не страшно причинять им боль: они достаточно сильные и быстрые, чтобы увернуться от нападения или ударить в ответ и тем самым привести в чувство, когда меня накрывает волна неконтролируемой ярости. Так происходит каждый раз во время рукопашного боя: я вижу перед собой не союзника, помогающего выполнить задание тренера, но врага, посягнувшего на мою жизнь. В такие минуты Хеймитч рядом со мной быть не должно. Я не могу вновь сделать больно ментору, которому сейчас и без меня несладко: ему и Лео тренировки даются хуже всего. Несколько раз Йорк, недовольно поджав губы, отправляет солдата Эбернети обратно в больницу. Когда он уходит, я подхожу к тренеру и прошу позволить мне проводить его, но она отказывает и велит вернуться к занятиям. Честно говоря, мне проще послушаться ее приказа, чем нарушить его. Мы снова все делаем вместе — в учебной комнате, в спортивном зале, на стрельбище, на развалинах, в столовой, —, но между нами мало-помалу вырастает стена. Все, что мы можем, это исподтишка следить друг за другом глазами. Из госпиталя ментор возвращается бледным, со стиснутыми до скрежета зубами и сжатыми в кулаки руками. Йорк останавливает его на входе в зал, однако мужчина, обрывает ее, так и не дослушав, — «у меня нет на это времени» — и встает в строй. Я не знаю, зачем он это делает. Если Хеймитч хочет увеличить свои шансы на выживание, ему стоит просто упасть во время пробежки, схватившись за сердце, и спрятаться в госпитале до момента, пока Капитолий не падет. О нашей победе есть, кому позаботиться. Следующий мой разговор с ментором заканчивается ссорой, громкой и отвратительной. Каждый вечер кто-то из нас задерживается в зале после тренировки, чтобы разложить по местам учебное оборудование. «Дежурство» не обходит стороной и меня. Склонившись над столом с оружием, я ухожу в свои невеселые мысли и не сразу замечаю, что не одна в зале. Хеймитч садится на узкую скамейку рядом со мной. Я чищу детали, он собирает автоматы.  — Нам надо поговорить. И снова та сковывающая неловкость.  — Не нужно, Хейм.  — Так и будешь молча бегать от меня и прятать глаза?  — Я не… Пытаюсь оправдаться, но он не слушает.  — Помнишь, я когда-то сказал, что мы — это навсегда? Не отвечаю. Конечно, помню. Но это было так давно. Мужчина берет меня за подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть ему в глаза.  — С того времени ничего не изменилось. Я не отпущу тебя, слышишь? Не так просто, детка. Вот только… «Не отпускай. Держи меня крепче, ментор.»  — Что?  — Почему ты не верила, что я вернусь? — упрямо повторяет он. — Я же обещал. Я всегда выполняю обещания, которые даю тебе. «Тогда выполни еще одно, последнее — не оставляй меня. И не задавай лишних вопросов.»  — Дело не в тебе.  — А в чем тогда? — голос не повинуется ему, и он срывается на крик. — В чем?! Эрика, так больше не может продолжаться! Я тоже не выдерживаю:  — Какая к черту разница?! Не отпустишь меня? Ты уже отпустил! Как ты мог допустить мысль о том, будто я тебя разлюбила?  — А что я, по-твоему, должен был подумать?! — Хеймитч рычит, словно раненый зверь.  — Что угодно, но только не это! Мы стоим друг напротив друга и кричим, срывая глотки. Судим, обвиняем, упрекаем. Припоминаем все ошибки, реальные и мнимые, вытаскиваем на свет все обиды. Их немного, но нам хватит. Слова со свистом разрезают воздух, будто отравленные пули, и ранят нас ничуть не меньше. Ментор ехидно интересуется, ждала ли я его вообще. Хочу удовлетворить любопытство мужчины ядовитым «нет», но смотрю в горящие бешенством глаза и понимаю, что сейчас он не услышит даже иронию в моем голосе. Если Хеймитч надеялся решить проблему простым разговором, то его ждет жестокое разочарование. Мы все делаем неправильно. Мы должны остановиться. Но ведь так гораздо проще, правда? Молчать, когда надо говорить. Истошно вопить вместо того, чтобы сохранить спокойствие и не сказать чего-то лишнего. Прятать отчаяние и обиду за печатями гнева и безумия. И, что самое страшное, сознательно причинять боль тому, кого когда-то поклялись защищать. И все становится еще хуже. Теперь мы отдаляемся друг от друга вполне осознанно. Я переезжаю в другой отсек, к Китнисс и Джоанне: там по ночам меня не будет тревожить ничто, кроме болезненных вздохов измотанных тренировкой союзниц. Они же заставляют открывать глаза и вставать с постели по утрам, а по вечерам отвлекают разговорами. Мы делимся страхами, кошмарами, надеждами, планами и мечтами. Сближаемся — не настолько, чтобы рисковать собственной жизнью ради друг друга, но достаточно, чтобы чувствовать рядом плечо, на которое всегда можно опереться. Это то, что нужно мне сейчас. Китнисс признаётся, что хочет убить Сноу и покончить с собой: Прим мертва, Пит стал переродком, с Гейлом получается только ругаться.  — Почему не хочешь жить просто так, для себя?  — Я не такая, как ты, — мягко, с ноткой сожаления в голосе отвечает Сойка. Джоанна с усмешкой смотрит на нас с Эвердин.  — Не обессудьте, девушки, но если я первой доберусь до Президента, живым он от меня не уйдёт.  — Договорились, Мейсон. Привет ему от нас не забудь передать, когда убивать будешь. И помедленнее, помедленнее, чтобы помучился.  — Обязательно, — Джоанна закидывает руки за голову и мечтательно улыбается. — А после поеду в Седьмой. Меня там никто не ждет, но я все равно скучаю. Дом есть дом. Ну, а ты, Роу? Чем займешься после победы?  — Победить бы не мешало для начала, — усмехаюсь я. — А занятие найти не так трудно. Соберу себя по кускам и буду продолжать жить. Этого мне вполне достаточно. Мой план может показаться странным, но только не Джоанне и Китнисс. Послушать нас со стороны — мы хотим так ничтожно малого, что смысла бороться за это, наверное, нет. Но нам хватает. Капитолий, Арена и гражданская война кардинально меняют не только жизнь, но и приоритеты. Наутро после первой же ночи, проведенной под одной крышей с девушками, я прихожу в зал и мгновенно понимаю, что Хеймитч заметил мое отсутствие. Теперь, когда он смотрит на меня, серые глаза горят огнем неистовой, мучительной ревности: он не знает, в чьем отсеке я теперь ночую. Ментор исполняет свое обещание и не отпускает меня. Он все время рядом, в двух шагах — уничтожает взглядом любого, с кем заговариваю я и кто обращается ко мне. Под подозрение попадают все, от Гейла до Финника, от Бити до Боггса, от Рубаки до Лео. Раз в три дня Койн собрание в Штабе: мы внимательно изучаем карты, составляем план действий, пишем сценарий к новым агитроликам, прокладываем путь к Президентскому Дворцу, стараясь задействовать как можно меньше ловушек. Дел много, и все разные, но заканчивается собрание одним и тем же — Хеймитч пререкается с Койн. Дайте только малейший повод, и они сцепятся, словно собаки. Мне особенно неприятны их размолвки, потому что кость, за которую они дерутся — это я. Но, несмотря ни на что, ментор все еще пытается быть моим защитником — вот та причина, по которой он, словно прилежный ученик в школу, каждый день приходит на тренировки. Прозрение приходит так неожиданно, что я останавливаю свой удар на полпути и на секунду забываю обо всем вокруг. Мне приходится моментально поплатиться за это: реальность в лице стоящей напротив Джоанны больно бьет в лицо. Падаю на колени. Голова кружится, в ушах звенит: Мейсон никогда не жалеет силы.  — Ты в порядке? — где-то справа звучит озабоченный голос склонившегося надо мной Хеймитча. Вот зачем я здесь. Ментор и Койн не всегда будут рядом; надо уметь защитить себя самой. Сплюнув кровь, поднимаюсь на ноги.  — Продолжаем! И, так и не взглянув на Эбернети, снова бросаюсь в бой. К концу третьей недели я чувствую себя как выжатый лимон не только от тренировок, но и от ежедневных выходок Хеймитча. От Йорк и наступающего дня хотя бы понятно, чего ждать, а вот ментор непредсказуем и каждый раз выкидывает что-то новое. Есть, правда, одно-единственное «но», которое еще способно оправдать мужчину. Глядя на него, можно подумать, что он чудовище — ревнует меня ко всем подряд и сжимает в удушающих объятиях,. Но это не так. В такие моменты ментор напоминает утопающего, который готов схватиться за все, что попадется под руку. Я вижу отчаяние в его глазах ничуть не менее ясно, чем он — особое отношение Президента ко мне. Но почему-то, даже понимая, что им движет, я оказываюсь неспособна сжалиться и сделать шаг ему навстречу.  — Что с тобой не так?  — Со мной все нормально, в отличие от тебя.  — Лжешь. Почему ты не веришь мне?  — Я верю.  — Снова лжешь. Зачем ты с этой женщиной?  — Если ты о Койн, то с ней я в безопасности.  — Так вот почему ты тогда захотела быть со мной. Потому что я мог тебя защитить. С тем же успехом могла бы пойти к старику Сноу! Ты вообще любила меня когда-нибудь?! Мы теряем друг друга, но продолжаем надеяться, что один из нас одумается и спасет обоих. Последней каплей становится драка со старым другом. После очередной ссоры я обессилено опускаюсь на кровать и долго сижу, уставившись в одну точку невидящим взглядом. Слез нет, только все та горькая пустота. Ментор снова оставляет дверь открытой — дело происходит в отсеке, куда я вернулась вечером за кое-какими вещами, — и меня в таком разбитом состоянии видит проходящий мимо Рубака. Он давно замечает, что между мной и Хеймитчем что-то не так, но держится в стороне, справедливо полагая, что мы сами способны разобраться друг в друге и в самих себе. Видимо, в тот момент мужчина понимает, как сильно заблуждался. Он входит без стука, с глубоким вздохом садится на корточки напротив меня и осторожно сжимает мои ледяные пальцы в своих больших теплых ладонях. Сил не остается, и я выкладываю ему все как есть. Беременность, оспа, выкидыш, отношения с Койн, мнимая гибель ментора, его возвращение, госпиталь, наши ссоры, подозрения ментора, мои страхи. Мужчина отеческим жестом гладит меня по голове. Добрые карие глаза смеются — «какие же дети вы оба!».  — Ты должна сказать Хеймитчу.  — Он меня бросит.  — Глупая, он тебя любит. Если ты еще не поняла, этот старый пьяница убьет и умрет за тебя. Ему не нужны никакие дети. Ему нужна только ты. Рубака крепко обнимает меня; я опускаю голову ему на плечо. Сами понимаете, как вернувшийся не вовремя Хеймитч воспринимает эту сцену. С диким криком «отойди от нее!» он бросается на бывшего друга. Я пытаюсь остановить Эбернети, но тот отталкивает меня в сторону. Следующие две минуты слышатся только звуки ударов, крики боли, когда чей-то кулак попадает в цель, и грязные ругательства. Приходится вызвать охрану, чтобы растащить этих двоих. Президент приходит в ярость, когда я прошу ее вызволить обоих мужчин из тюрьмы, куда их сажают на трое суток в наказание за нарушение порядка. Накануне экзамена Йорк устраивает нам проверочное испытание. В Уличном Стимуляторе Сражений на каждого неожиданно нападают вражеские солдаты. Это не голограммы, не манекены и не роботы, а захваченные в плен миротворцы из покоренных повстанцами Дистриктов. Они появляются из ниоткуда: сзади, снизу, сверху. На этот раз мы сражаемся за жизнь, а не ради галочки в личном деле, до отвращения напоминающем школьный дневник. Это не учение. Это — война. Жизнь и смерть — все по-настоящему. Экзамен состоит из четырех частей: одна теоретическая и три практические. После многих ночей зубрежки военных терминов письменный тест не вызывает особых затруднений. Так же легко, почти играючи, мы демонстрируем отличную физическую подготовку и умение обращаться с любым огнестрельным оружием. Остается только индивидуальное задание — ситуация на Симуляторе Сражений в Квартале. В самый последний момент тренер заявляет, что все выполняют это задание поодиночке, а я — вместе с Хеймитчем. Мы идем последними; у нас есть время, чтобы снова поругаться или посидеть в тишине, пытаясь понять, в чем заключаются наши слабости, ведь именно на них нацелено это испытание. От волнения мне трудно сосредоточиться и я не помню почти ничего из того, что происходит, когда мы открываем дверь в симулятор и моментально падаем на землю, закрыв головы руками. Наше задание — преодолеть часть Квартала и живыми добраться до выхода, что находится на другой стороне улицы. Пусть вокруг гремят взрывы и срабатывают ловушки, все кажется относительно простым, но только до момента, когда, уже на финишной прямой, земля вдруг разверзается под ногами и я, не удержавшись, падаю вниз. Мне удается схватиться за обломок скалы, торчащий из толстого слоя почвы. Я же говорила, все по-настоящему. Острый камень сидит глубоко в земле, но хватает даже моего небольшого веса, чтобы он начал расшатываться. Под непрекращающимся градом пуль Хеймитч ползком приближается к самому краю и протягивает мне руку.  — Держись! В его глазах читается испуг, а чуть дрожащая ладонь кажется такой ненадежной. Он не удержит меня. Не сможет. Внезапно мое внимание привлекает еще один каменный обломок, чуть выше того, за который из последних сил цепляюсь я. Твердый, шершавый. Я смогу удержаться на нем и вылезти не поверхность.  — Даже не думай, Эрика! — кричит он, заметив мой взгляд в сторону. — Я рядом, я спасу тебя! Я вернулся к тебе, почему ты никак не можешь это признать? Самое время для еще одной — третьей? пятой? — ссоры.  — Я думала, что потеряла тебя! — ору я в ответ. — Я видела твою подвеску на полу залитой кровью тюремной камеры! Что еще я должна была подумать?!  — Ты не веришь мне! И никогда не верила… И тут меня осеняет. Вот почему в симулятор нас отправили вдвоем. Моя слабая сторона в том, что я никому не доверяю и не могу работать в команде. Одиночкой быть хорошо, но иногда, чтобы выжить, этого мало. А у меня есть люди, которые хотят, чтобы я жила.  — Я верю, Хейм. Рывком подтянувшись, я хватаюсь за его руку, и в ту же секунду камень крошится и осколки падают в бездонную пропасть.  — Не смотри вниз, детка. Я вытащу тебя отсюда. Я делаю все так, как говорит ментор. Выходим из Квартала с другой стороны, где нас уже ждет солдат. Он ставит нам на руки печать с номером нашего отряда и велит доложить об успешных результатах в Штаб. Мы быстрым шагом идем по коридору, держась за руки. Внезапно промелькнувшая мысль заставляет меня замереть на месте и разжать пальцы. Хеймитч просил меня довериться ему. Я попытаюсь. И будь что будет.  — Я потеряла ребенка. Ментор по инерции делает несколько шагов, но затем резко останавливается, словно налетев на невидимую стену, и оборачивается ко мне. Внутри все переворачивается от страха.  — Что?  — Ты спрашивал, что со мной не так. Отвечаю: я потеряла нашего ребенка. Мужчина подходит ближе. В коридоре темно, и я не могу уловить в его взгляде и тени эмоций. Это придает мне храбрости: делаю шаг вперед, обнимаю, прячу лицо у него на груди и начинаю говорить. Голос дрожит, слова путаются, но я не замолкаю, пока не рассказываю мужчине обо всем случившемся со мной в Тринадцатом за время его отсутствия. Признаюсь в том, что скрывала даже от самой себя.  — Я хотела, чтобы ее не стало, Хейм. Боялась, что будет больно и что я стану любить тебя меньше. Мне не нужен никто, только ты. Я… я даже не похоронила ее. Сделала вид, что ничего не было и попыталась забыть о ней.  — Почему ты не сказала мне раньше? — шепотом спрашивает ментор.  — Мне было страшно. Думала, ты уйдешь, когда узнаешь. Он разочарованно вздыхает.  — Ты так ничего и не поняла, детка… С этими словами Хеймитч поднимает руку, будто хочет погладить меня по голове, но, едва коснувшись волос, отдергивает ладонь, разворачивается и медленно уходит. Никогда еще я не чувствовала себя такой одинокой и уязвимой. Когда полчаса спустя я на негнущихся ногах наконец добираюсь до Штаба, меня встречают только Койн и Боггс.  — Отряд четыре-пять-один? — одобрительно улыбается глава охраны. — Хорошая работа, солдат Роу. Я перевожу непонимающий взгляд на Президента. Та кивком просит Боггса оставить нас наедине. Тот отправляется в ангар, руководить погрузкой оружия и прочего необходимого оборудования в планолеты.  — Ты же вроде была против моей поездки в Капитолий.  — Я передумала.  — Почему?  — С тобой будет Хеймитч. Если что-то пойдет не так, он сможет защитить тебя.  — И ты ему веришь? — удивленно спрашиваю я.  — Приходится, — усмехается женщина. — Мало кому удавалось так потрепать мне нервы, как ему за последний месяц, но, по крайней мере, у него на то была веская причина. Ты и твоя безопасность. А это перевешивает все хлопоты, которые доставило его появление. Я готовлюсь уйти, когда Койн добавляет:  — Будь осторожна и только попробуй не выжить, поняла?  — Так точно, госпожа Президент! Меня охватывает смятение пополам со смущением. Хеймитч сможет меня защитить, я знаю. Вот только захочет ли он это делать после всего, что я ему наговорила? Приходится дождаться следующего дня, чтобы получить ответ на свой вопрос. Я заглядываю в Военный Центр, чтобы забрать винтовку и вижу Хеймитча и Гейла, стоящих у стола и тихо что-то обсуждающих с Бити. Гений желает нам удачи и мчится в Штаб — следить за происходящим и принимать от Крессиды входящие сообщения с кадрами битвы. Хоторн хватает дополнительные снаряды и, легко ударив меня по плечу — «ждем только вас с Хеймитчем» — отправляется в ангар. Не поднимая глаз, я достаю из ящика винтовку, проверяю запас пуль и иду к выходу, но голос ментора останавливает меня.  — В том списке, что ты написала перед Квартальной Бойней, еще остались невыполненные желания? Я вспоминаю, как, за неимением ежедневника, воровала в Штабе листы бумаги и с двух сторон исписывала их мелким почерком.  — Тот список больше не имеет смысла. Я начала новый.  — А от старого в нем что-нибудь осталось? — нерешительно интересуется ментор. Я поворачиваюсь лицом к мужчине. Тот в два прыжка преодолевает разделяющие нас метры.  — Да. В моем новом списке желаний все так же много тебя. По тонким, искусанным до крови губам пробегает улыбка.  — Тогда вот, чего хочу я. Он протягивает мне свернутый в тонкую трубку листок, края которого скреплены кольцом, черным с серебряными шипами. Я снимаю его, зажимаю в руке и разворачиваю бумагу. Список желаний Хеймитча намного короче моего: в нем всего один пункт. Эрика Эбернети. Я непонимающе смотрю на него. Слишком резкая перемена. Он ведь ушел, бросил меня, разве нет?  — Ты так ничего и не поняла, детка, — смеясь, повторяет ментор. — Я никогда тебя не оставлю. Сделаю что угодно, стану тем, кто тебе нужен. Ты выбрала меня, и я готов на все, чтобы ты не разочаровалась в своем выборе.  — А как же… Он касается кончиками пальцев моих губ, заставляя замолчать.  — Мне тоже не нужен никто, кроме тебя.  — Ты станешь моей женой?  — Да. Хеймитч берет у меня кольцо и надевает его на безымянный палец левой руки. Я приподнимаюсь и целую его в губы. Наши объятия не в силах разорвать даже оглушительный вой сирены.  — Пора лететь в Капитолий, — с сожалением шепчет ментор. Слегка отстранившись, перевожу взгляд с наших защитных костюмов на лежащее у ног оружие и вздыхаю.  — Ничего у нас не выйдет, Хейм.  — Ты о чем?  — О свадебном платье, что приготовил Цинна. Обвенчаемся прямо на поле боя.  — Я не против, — смеется Хеймитч, — никогда не чтил традиции. Целую его еще раз, на прощание.  — До встречи у алтаря? Я буду в черном. Меня прерывает скрип двери за спиной и звук торопливых шагов в коридоре. С сегодняшнего дня наш секрет знает кто-то еще.