Игра на двоих

— Разберемся в ситуации, — неожиданно мирно говорит Джоанна, забрасывая ноги в грязных ботинках на журнальный столик и подкладывая под спину еще одну подушку. — Сойка и ее дружок ушли убивать Сноу и забрали карту, без которой нельзя ступить и шагу, чтобы не нарваться на мину, так?  — Если вкратце, да, — кивает кто-то из команды.  — Что ж, — фыркает девушка, — тогда я любой ценой доживу до конца революции только для того, чтобы добраться до Эвердин и убить ее. Я усмехаюсь.  — А как тебе такая идея — опередить ее и самим пристрелить Сноу? Мы строим нереальные планы, пытаясь заглушить эмоции, что вызвала Китнисс своим уходом. Растерянность, гнев и немножко — совсем чуть-чуть — обиды.  — Сначала надо понять, что делать дальше и куда идти без карты, — охлаждает наш пыл Джексон. Дискуссию прерывает какой-то звук, доносящийся со стороны висящего на стене телевизора. Встревоженные, мы встаем и наставляем винтовки на экран.  — Все в порядке, это всего лишь сигнал опасности! — останавливает нас Крессида.  — Ты сама понимаешь, насколько двусмысленно прозвучали твои слова? — ядовито интересуюсь я, не опуская автомат.  — Хорошо, скажу иначе: в городе что-то случилось, и теперь Сноу хочет сообщить об этом зрителям. Дисплей едва успевает загореться, как появляемся мы. Камеры засняли все, от первого взрыва, что убил Боггса, до грузовика, полного вооруженных миротворцев, затормозившего прямо перед нашим бывшим убежищем. Теперь мы своими глазами видим, как Пит нападает на Китнисс, как Митчелл пытается остановить его, как Хомс бросается на помощь напарнику и как Мелларк сталкивает обоих в черную пучину. Мы — в том числе сам убийца — видим все. По лицу парня струятся слезы, но никто не делает попытки упокоить и подбодрить его. Вражеские солдаты оцепляют здание и начинают стрелять по окнам. Все заканчивается в тот момент, когда они выпускают ракету с противоположной крыши и взрывают дом. Упиваясь своей победой, капитолийцы проигрывают этот момент несколько раз, после чего показывают кадры, на которых Сойка-Пересмешница поднимает восстание, а затем переключаются на прямой эфир. Репортеры увлеченно обсуждают конец Звездного Отряда и сходятся во мнении, что мучительная гибель в объятиях огня нами вполне заслужена. Они передают слово ведущему программы, и наш старый знакомый Цезарь Фликермен поздравляет всех с избавлением от нависшей над Капитолием угрозы по имени Китнисс Эвердин. Торжественно-печальная музыка сопровождает изображения павших. Все, как на Арене. Если в начале были имена, то в конце будут лица. Разумеется, Президент Сноу не может остаться в стороне и не прокомментировать гибель врага. В своей сочащейся ядом речи он упоминает всех: слабую Джоанну и беззащитную Генриетту, самовлюбленного Финника и сумасшедшего Хеймитча, кровожадного Рубаку и хитрого Пита. Но больше всего внимания Президент, конечно, уделяет Сойке.  — Итак, Китнисс Эвердин, бедняжка, неуравновешенная девочка, которая только и умела, что стрелять из лука, мертва. Сгорела в разожженном ею же огне. Не мыслитель, не лидер, — просто лицо, вырванное из толпы. Была ли от нее польза? Для вашего восстания она была незаменима, ведь у вас нет миссии. Браслет на моем запястье вибрирует. Пользуясь тем, что все уставились на экран и не замечают ничего вокруг, отворачиваю рукав защитного костюма и бросаю беглый взгляд на дисплей коммуникафа. Входящий звонок. Альма Койн. С притворно задумчивым видом постукиваю пальцем по дисплею. Нажимаю «отклонить» и «написать сообщение». Всего два коротких слова. Сенсорные клавиатуры ужасно неудобны. «Я жива». «Отправить». А Сноу тем временем продолжает:  — У вас нет настоящего лидера. Вы зовете себя союзниками, но все видели, как этого мало. Ваши солдаты ненавидят друг друга. Я… Помехи. Эфир перехватывает Дистрикт-13, на экране появляется Альма Койн. За ее спиной развевается синий флаг.  — Приветствую все Дистрикты и Капитолий. Если кто-то меня не знает, позвольте представиться. Я — Президент Альма Койн, лидер повстанцев. Следующие десять минут она и Сноу перебрасываются взаимными оскорблениями, сильно завуалированными, но от этого не менее очевидными. Он очерняет Китнисс и компанию и называет революцию «бессмысленным и неоправданным актом неповиновения». Она восхваляет Эвердин и ее союзников, переживших Голодные Игры и Квартальную Бойню, а после превративших страну рабов в армию борцов за свободу. Будь я в тот момент там, в Штабе — стоя за спиной Койн, например, — я бы гордилась ею и своим местом рядом с ней. Точно так же смотрела бы на мир и людей сверху вниз. Но меня там нет. Я здесь, на фронте, в самой гуще сражений, смотрю на все с другой стороны. Это мой и только мой выбор: я пошла за Хеймитчем и не жалею об этом. Но как же смешно слушать речи этих людей. Нам нет до дела до их разборок. Мы, вырванные из толпы лица, просто ждем, когда все закончится, когда они наконец замолчат. Экран гаснет, гостиная снова погружается во мрак.  — И что теперь? — кто-то озвучивает вопрос, терзающий всех нас с того момента, как обнаружилась пропажа.  — Мы мертвы, — тихо замечает Финник. — Мы свободны. Можем делать все, что захотим.  — Могли бы, будь у нас голограф, — парирует Джексон. Рубака и Хеймитч согласно кивают. Крессида переглядывается со съемочной группой. Из кладовки доносится робкий стук: Пит проснулся. Я поднимаюсь на ноги и встаю в центре комнаты, привлекая к себе внимание.  — В любом случае, надо что-то делать. Сейчас миротворцы разберут завалы и, не найдя наших тел, поймут, что мы живы. Предлагаю обыскать квартиру на предмет еды и снова собраться здесь. Пока будем есть, решим, что делать дальше. Возражений не слышно. Большая часть команды расходится на поиски припасов, остальные остаются следить за трансляциями и за Питом. Пентхаус занимает два этажа. «Не потеряться бы», — шутит никогда не теряющий присутствия духа Лео. А мне бы это сейчас не помешало. Потеряться. И чтобы никто не искал. Я поднимаюсь по лестнице, нахожу небольшую кладовку под самой крышей и, забравшись поглубже, пытаюсь связаться с Койн. Помнится, она говорила, что капитолийцы не смогут перехватить сигнал. Пришло время проверить. Один равнодушный гудок, и в наушнике раздается знакомый голос.  — Генриетта?  — Привет, Аль.  — Что у вас произошло?  — Мы успели сбежать до появления миротворцев.  — Хорошо. Значит, в ближайшие несколько часов у вас есть преимущество.  — Не совсем.  — О чем ты?  — Боггс мертв. Подорвался на мине. Он передал управление голографом Китнисс. Ночью она и Гейл прихватили карту и сбежали. Мы не знаем, что делать дальше. Позади все оцеплено миротворцами, впереди — ловушки. Бумажные карты бесполезны.  — Знаю. Вы все это время были на окраине? — зачем-то уточняет Койн.  — До вчерашнего дня. Продвинулись вглубь на пару кварталов, попали в ловушку и спрятались в ближайшем здании. Проверь входящие сообщения, я только что выслала тебе наши координаты.  — Поняла, сейчас посмотрю. Послушай, ты можешь оторваться от группы?  — Каким образом и зачем?  — Я вытащу тебя оттуда, — в голове происходит маленький взрыв, когда до меня доходит, что значат ее слова.  — А остальные? Женщина молчит так долго, что я начинаю думать, будто связь прервана.  — Ладно, — наконец раздается в наушнике. — Бери Хеймитча. Уходите как можно скорее. Все время держи со мной связь: в Штабе есть карта, я буду твоими глазами. Мы выберем относительно безопасное место встречи, там вас будет ждать наш планолет.  — Что с остальными? — настаиваю я.  — Остальные мне не нужны, — сухо говорит Койн. — Только вы двое. Свой долг отряд четыре-пять-один выполнил. Операторы не выключали камеры, так что у нас есть уникальные кадры, из которых мы смонтируем ролики и по одному запустим в эфир. Больше смысла в существовании отряда я не вижу.  — И ты дашь всем этим людям умереть? Они сражались за революцию, за тебя!  — Так и было задумано. Они сделали все, что от них требовалось, — повторяет Президент. Оказывается, в Семьдесят Шестых Голодных Играх была и третья сторона. Я глубоко вздыхаю и пытаюсь потянуть время:  — Как нам выбраться?  — Спускайтесь под землю, в Транзит, — судя по шуму, Койн пришла в Штаб и теперь изучает карту Капитолия. — Там тоже есть ловушки, но намного меньше, чем на поверхности. Кто-то на той стороне зовет ее, и она быстро сворачивает разговор, еще раз попросив меня все время быть на связи. Вздрагиваю, услышав скрип двери и шаги за спиной. Хеймитч.  — Сколько ты слышал?  — Достаточно, — мужчина садится рядом и как ни в чем не бывало протягивает банку консервов. — Мессала снова всех спас. Нашел еду в вентиляции, за зеркальной панелью в спальне. Знал, где искать.  — Спасибо, — я слегка отгибаю крышку и пользуюсь ею в качестве ложки. На несколько минут в комнатке повисает тишина.  — Что будешь делать? — будничным тоном интересуется ментор, как только мы заканчиваем есть. До меня внезапно доходит: он не знает, что Койн готова спасти нас обоих. Мужчина думает, речь идет только обо мне.  — Поправка, — качаю головой, — что мы будем делать. Она согласна вытащить нас с тобой, но до отряда четыре-пять-один ей дела нет.  — Объясни мне, за что она тебя так любит?  — За то же, за что и ты. Я живая. А еще я напоминаю ей ее дочь.  — Она сама тебе об этом сказала?  — Да. Ментор пинком зашвыривает пустые банки в угол.  — Прости, детка.  — За что?  — Ты не должна была быть здесь. Меньше всего я хотел, чтобы ты участвовала в этой войне. Мы с тобой должны были остаться там, в Штабе, в безопасности, и наблюдать со стороны, как все эти глупые людишки убивают друг друга, строя для нас новый мир. Я не спрашиваю, зачем ты пошла за мной в Капитолий. Просто прошу прощения. Ты на фронте, почти на передовой… Это в мой план не входило. Я сажусь напротив Хеймитча, обнимаю его за шею и, сблизив наши лица, заставляю посмотреть мне в глаза.  — Не за что извиняться. Мы все строили планы, и все просчитались. Я ни о чем жалею. Все равно, где и как умирать. Сегодня или через десятки лет. Лишь бы с тобой.  — То есть ты хочешь…?  — Я не знаю, Хейм. Что бы ты сделал?  — Я бы взял тебя за шкирку и унес как можно дальше, обратно в Тринадцатый. Если ты еще не поняла, детка, я ничем не лучше твоей любимой Койн. На остальных мне плевать, но тебя я спасу любой ценой. А так… выбор за тобой. Как ты скажешь, так и будет. Я поднимаюсь на ноги и молча выхожу из кладовки. Стою, облокотившись на перила крутой лестницы, и смотрю на отряд четыре-пять-один сверху вниз. Они оживленно беседуют и смеются чьей-то шутке, не подозревая, что я вот-вот вынесу им смертельный приговор. По очереди смотрю на каждого, и, как назло, в голову лезет только хорошее. Лео спасает Хеймитча из лап Сноу. Джоанна помогает мне на Арене. Финник, Рубака, Крессида, Мессала… Сердце болит, словно его пронзила стрела Китнисс. Оборачиваюсь к Хеймитчу.  — Прости меня, ментор. С этим, — киваю в сторону сидящих за столом людей, — я жить не смогу. Срываю с шеи провод с наушником, расстегиваю браслет, бросаю коммуникаф на пол и разбиваю его ботинком. Так Койн не сможет отследить мое местоположение и насильно забрать домой. Вопреки обыкновению, сегодня я не хочу, чтобы меня спасали. Хеймитч только грустно улыбается, наблюдая за мной.  — Детка, я припомню тебе этот день, когда ты в следующий раз назовешь себя чудовищем, — обещает он. После длительного мозгового штурма мы решаем, что в Капитолии, помимо Президентского Дворца, безопасно лишь высоко в воздухе и глубоко под землей. Планолета у нас нет, но зато есть Поллукс, знающий подземелье как свои пять пальцев. Я воскрешаю в памяти все, что удалось увидеть на основной карте в Штабе. Когда собрания заканчивались, я задерживалась в Штабе и рассматривала голограмму часами. Что-то в ней казалось мне странным, и только теперь я понимаю, что было не так. Город состоит из трех уровней — наземный и два подземных, один под другим. Первый называется Транзит и представляет собой переплетение широких туннелей, использующихся для доставки товаров по всей столице, в частности, в военное время. Там ловушек ничуть не меньше, чем на поверхности, но ночью почти все деактивированы, чтобы не подвергать риску поезда и грузовики, развозящие жителям еду и припасы. Карта показывала оба уровня. Странным было то, что на втором, так называемом канализационном, капсулы отсутствовали.  — А если это и есть ловушка? — скептически поднимает брови Джоанна. — Сноу, конечно, стар, но пока еще не впал в маразм. Он не настолько глуп, чтобы принять все возможные меры предосторожности на поверхности и забыть о канализации.  — Знаю. Но это наш единственный шанс добраться до Центральной Площади. Поллукс хорошо знает нижний лабиринт, он мог бы провести нас к выходу с наименьшими потерями. Стоит рискнуть. Парень согласно кивает, улыбается и бьет себя кулаком в грудь. Обычно нашим переводчиком работает Кастор, но сейчас его услуги не требуются: все и так понятно. «Я вас не подведу», — говорит его безгласый брат.  — Вопрос в другом, — вклинивается в разговор Джексон. — Зачем все это? Роу, только не говори, что Президент и тебе дала спецзадание! Я не готова умирать ради твоей мести за отнятое детство!  — А ради чего готова? Все смотрят на меня с недоумением. Я смахиваю с низкого журнального столика обертки от еды, бумажные карты и планы, забираюсь на него с ногами, встаю в полный рост и оглядываю своих союзников.  — Как сказал Финник, мы свободны. Пусть временно, но все же. За нами не гонится армия миротворцев, нас не ждут в Тринадцатом. Мы выполнили свой долг, сняли эти проклятые агитролики, и теперь вольны делать все, что захочется. Мне, например, хочется жить, а вам? Сойка не отступится, пока не получит то, за чем пришла в Капитолий. Она убьет Сноу. Повстанцы захватят город. Не знаю, как и когда, но это произойдет. Нам остается лишь дотянуть до нужного момента. Пережить последние Голодные Игры. Со всех сторон раздается одобрительный гул. Во взгляде Хеймитча читается гордость.  — Я не знаю, что ждет нас дальше. Не знаю, как отреагирует Койн, когда узнает, что мы живы. Но незнание будущего не освобождает меня от ответственности за мое настоящее. Все идут за мной и Поллуксом вниз по лестнице, не задавая лишних вопросов. В подъезде, в темном углу находится дверь с табличкой «Коммунальные услуги», за ней — комната с выходом к трубам, ведущим в Транзит. Мы спускаемся в недра города и собираемся у подножия ржавой лестницы в ожидании, пока глаза привыкнут к полумраку. В затхлом воздухе витает запах химикатов, плесени и канализации. Бледный Поллукс, изо всех сил сражающийся с призраками своего непростого прошлого, указывает карманным фонариком на люк у наших ног.  — Надо же, — смеется Финник, —, а я думал, ниже нам падать некуда. Мы идем по туннелю, не нарушая строй. Больше всего беспокойства вызывает Пит, притихший после всего, что случилось за последние два дня. Парень на полном серьезе предлагал нам убить его, не желая никого подвергать дополнительной опасности.  — У вас и без меня проблем хватит. Если честно, я не знаю, что заставило меня взять его с собой. Наверное, тот факт, что Китнисс больше нет с нами, а именно она была его основной целью. Тем не менее, я не могу перестать оглядываться на плетущегося в середине строя Мелларка на каждом повороте. Не замечая моих взглядов, он продолжает играть в «Правду или ложь»: задает вопросы и пытается сам найти правильный ответ. Прислушавшись, понимаю, что парень подвергает сомнению не только то, что случилось с ним до того, как он попал в плен, но и после, в Тринадцатом. Здесь, под землей, Поллукс оказывается ничуть не менее полезен, чем Голо на поверхности. Ему известен каждый миллиметр подземного пространства: все углы, закоулки, перекрестки, переходы, трубы, ответвления и развилки. Под его руководством мы за короткое время покрываем значительное расстояние — намного большее по сравнению с нашим наземным путешествием. Проходит шесть, семь, восемь часов. Все устали, но останавливаться никто не хочет: мы надеемся уйти как можно дальше, прежде чем Сноу поймет, что его провели и отправит за нами погоню. И все же лейтенант Джексон настаивает на привале. Мы обедаем консервами, прихваченными из нашего последнего убежища, а после, составив график дежурств, проваливаемся в сон. Так же и делаем дальше: семь часов идем, три — отдыхаем. Этого мало, но мы не решаемся задерживаться на одном месте. Вполне возможно, разъяренный Сноу уже пустил по нашему следу миротворцев или, что еще хуже, переродков. Не выдержав в прямом смысле слова сногсшибательных ароматов подземелья, мы надеваем маски. Под ногами хлюпают лужи. Защитные костюмы не спасают от промозглого холода. Проход очень узкий, и нам приходится идти друг за другом. Сзади меня — Хеймитч, впереди — Лео. Я смотрю парню в спину и мысли как-то сами собой текут в неправильном направлении. Знаю, он не любит, когда его жалеют, да и я как-то не расположена сочувствовать человеку капитолийского происхождения. И все же я до последнего надеялась, что Койн смягчится и позволит ему остаться в Штабе. После всего, что этот парень перенес, помогая Хеймитчу, отправить его на фронт было самым нечестным поступком по отношению к нему.  — Ты как? — спрашиваю очень тихо, на ходу тронув его за рукав костюма. Лео слегка поворачивает голову. Даже во мраке подземелья, даже сквозь маску я вижу, как сияют его глаза.  — Я в порядке, — улыбается он. Я смотрю на него и вспоминаю наши общие тренировки. На первый взгляд слабый и изнеженный, капитолиец оказался неплохо подготовлен к огромным физическим нагрузкам и выживанию в полевых условиях. Пусть у него не все получалось с первого раза, но он не отступал, пока не преодолевал себя и не становился одним из лучших в команде. Парень замечал мой удивленный взгляд и, смеясь, говорил, что я вечно недооцениваю его.  — Шпионы тоже кое-что умеют, — пояснял он с загадочной улыбкой на губах. Никто не вырастал в моих глазах так быстро, как это сделал Лео. К привлекательной внешности и острому уму добавились сила, выносливость, упорство и еще целый список достоинств. Не человек, а подарок. Повезло, что он на нашей стороне. Пока мы были в Тринадцатом, я не переставала задаваться вопросом, есть ли у него хотя бы один недостаток? Здесь, в Капитолии, я наконец получаю ответ на свой вопрос. Он тоже неидеален. Ко всему, что происходит в его жизни и в окружающем мире, капитолиец относится как к детской игре, как к увлекательному приключению. Слишком легко, слишком несерьезно, слишком поверхностно. А потому парень не придает должного значения укусу крысы, на поверку оказавшейся ядовитым мутантом. Его удается спасти, но после этого случая мы понимаем, что нужно держаться настороже. Настоящие проблемы начинаются примерно через сутки после того, как мы спускаемся в шахту. Ловушек здесь нет, зато есть переродки. Канализация так и кишит обитателями всех форм и размеров. И если на окраине они мелкие, не слишком агрессивные и напоминают скорее обычных животных и насекомых, то по мере приближения к центру стаи становятся полчищами, а звери превращаются в чудовищ, которых не прогонишь, бросив в их сторону камень или просто пнув ботинком. Каждый вид занимает определенную зону, как сектор часов на Квартальной Бойне, и не рискует соваться на чужую территорию. Чтобы не подвергать опасности жизни местных работников и, соответственно, работу всей подземной системы, переродков запрограммировали выползать из своих нор только по ночам. Однако для нас это вовсе не означает возможность переждать налет в каком-нибудь укромном уголке: мутанты с их обостренным обонянием чувствуют посторонний запах и ими движет непреодолимое желание растерзать забредших на их территорию чужаков. Джексон велит съемочной группе бросить камеры, а нам — отдать им наши дополнительные автоматы, оставив себе только основное оружие. Все четверо выглядят растерянными и напуганными, но у нас нет времени на страх. Кто-то предлагает подняться наверх, в Транзит, но Поллукс мотает головой: там ловушки, у нас нет Голо, а сам он знает первый подземный уровень не так хорошо, как второй. И нам не остается ничего, кроме как спать днем, а по ночам бегать за нашим проводником по хитросплетениям лабиринта, отбиваясь от переродков. Стрелять в темноте особенно страшно: как знать, вдруг у тебя на мушке не враг, а друг, по неосторожности попавший на линию твоего огня? В голову закрадывается предательская мысль о том, что каждый, кроме нас с Хеймитчем, теперь сам за себя. Сойки нет, гибнуть в благо лидера революции больше не надо, и это развязывает всем руки. Но я ошибаюсь: за время, что отряд четыре-пять-один провел вместе, деля выпавшие испытания на всех поровну, мы стали чем-то большим, чем просто союзниками. Во время очередного отступления Джексон добровольно прикрывает наши спины и расплачивается за свою самоотверженность жизнью, которая заканчивается в длинной пасти ядовито-зеленого крокодила, передвигающегося на задних лапах. Громадная красноглазая крыса утаскивает Финника, когда тот на секунду отвлекается, чтобы помочь Джоанне выбраться из коллектора. Девушка готова броситься обратно в зловонное болото и плыть за Одэйром, но я и Хеймитч хватаем ее за руки и тащим прочь из комнаты. На следующем привале наступает моя очередь дежурить, и я слышу, как она, забившись в самый дальний угол, оплакивает свою потерю. Поймав взгляд покрасневших глаз, моментально понимаю, почему Мейсон не пришла на свадьбу Финника и Энни. Она врала всем вокруг, утверждая, что все ее близкие мертвы. Один человек в жизни девушки все же был, но не так близко, как ей хотелось бы. Несколько ночей спустя мы выходим на перекресток и видим, что попали в ловушку: со всех сторон к нам подбираются мутанты. Они выползают отовсюду: из каждой трубы, из каждого угла. Чья-то мохнатая лапа высовывается из воды и цепляет меня за ботинок. Я хватаюсь за скользкую ржавую перекладину за спиной, чтобы не упасть, и достаю из-за пояса нож. Одного удара чудовищу оказывается недостаточно. Остальные все ближе. Шипят, плюются ядом. В этот момент всем становится понятно, что пора отправляться наверх, в Транзит. Той перекладиной оказывается ступенька лестницы. Мы группируемся вокруг нее: один поднимается наверх, другие его прикрывают. Опасаясь, что Пит снова сорвется, пропускаем его первым. Кастор гибнет, спасая брата из когтей дикой кошки. Крессиде и Мессале едва удается затолкать Поллукса в люк. Хеймитч кричит, чтобы я уходила, а сам вместе с Рубакой продолжает отстреливаться от стаи рычащих собак. Лео по пояс ныряет в узкое отверстие и протягивает мне обе руки, помогая выбраться. Я стою на коленях возле люка. Ничего не видно: тусклого света Транзита недостаточно. Уши разрывают крики и вой. Секунда тянется как час, а минута почти равна вечности. Я уже готова прыгнуть обратно в шахту, как вдруг появляется Хеймитч. Мы так близко, что чуть не сталкиваемся. Его трясет; мертвенно-бледное лицо напоминает мраморную маску. Лео вытаскивает готового потерять сознание ментора на поверхность. Я обнимаю мужчину за плечи.  — Хейм, что случилось? Где Рубака? В его бегающем взгляде плещется страх.  — Закрывайте люк. Он не придет. Лишь много дней спустя, когда образы той ночи слегка померкнут в памяти мужчины, он расскажет мне, что произошло. Один из переродков бросился на ментора, когда тот повернулся к лестнице, чтобы подняться к нам. Чудовище уже раскрыло пасть, чтобы вцепиться мужчине в шею, но Рубака бросился ему наперерез и закрыл старого друга собой. Собаки растерзали его тело на части у Хеймитча на глазах. Лео рывком поднимает напарника на ноги.  — Надо идти. Готов? Тот кивает и, пошатнувшись, делает несколько шагов вперед. Я поднимаю с пола винтовку и вкладываю ее в чуть дрожащие руки ментора. Очнувшись, он сжимает автомат и оглядывается по сторонам. То же делаем и мы. Нас окружают вымощенные плиткой улицы, совсем как наверху, окаймленные кирпичными стенами вместо домов. На передышку нет ни минуты: уже день, ловушки вновь активировались и армия миротворцев поджидает остатки отряда четыре-пять-один за ближайшим углом. Наше время на свободу вышло: мы снова живы. Никогда не думала, что люди могут так быстро бегать. Но иначе нельзя: у нас под ногами взрывается пол. Едва успеваешь переступить с одной плиты на другую, как та, что позади, разлетается в пыль. Огонь от взрывов плавит подошву ботинок, а ударная волна толкает вперед. Маскировочные пластины на стенах отъезжают в сторону, обнажая ряды пулеметов. Мы едва успеваем уворачиваться от летящих со всех сторон пуль, не говоря уже о том, чтобы стрелять в ответ. Видимо, приняв светящиеся круги на потолке за обычные капитолийские лампы, Мессала не обращает внимания на бьющий в пол луч и проходит сквозь него. Крессида застывает на месте с перекошенным от ужаса лицом, когда видит, что свет убивает парня, за доли секунды обратив его тело в прах. Я толкаю ее, приказывая бежать. Мы лавируем между ловушками, словно танцуем смертельно опасный танец. Поллукс оступается и расплата не заставляет себя ждать: парня заживо перемалывает мясорубка. Мы безучастно наблюдаем, как отряд четыре-пять-один теряет своих бойцов. Человеческие чувства придут позже. Если, конечно, останется хоть кто-то, способный их испытывать. В какой-то момент Крессида говорит, что знает, где мы находимся. Пытаемся следовать за девушкой, но, встретив на своем пути очередную группу солдат, сбиваемся с пути. Не помню, как мы оказываемся в длинном коридоре; в памяти остается лишь ужас загнанного в западню зверя, ведь миротворцы стремительно приближаются к нам сразу с двух сторон. Часть из них попадает в ловушки, расставленные их же командиром Сноу, но оставшихся достаточно, чтобы справиться с нами. Хеймитч и Лео стреляют по лампам на стене, погружая коридор во мрак. Солдаты подходят все ближе, перекрывая нам все возможные пути отхода. Слева и справа — гладкие стены. Я протягиваю руку и чувствую равнодушный холод камня. Впереди и позади — миротворцы. Мы слышим их тяжелое дыхание. Сдаваться не имеет смысла: живыми мы не нужны никому. Еще секунда, и они откроют огонь. Это конец? Я уже готова проглотить капсулу с морником, как вдруг кто-то из стоящих рядом людей хватает меня за запястье. Джоанна. «Давай за мной, только молча!». Я иду за девушкой, вцепившись в ее ладонь. Пять осторожных шагов спустя пространство резко сужается, заставляя меня прижаться к стене и двигаться боком. В стене справа от нас была ниша. Кто-то из отряда, лихорадочно ища выход, заметил ее, зашел внутрь и затащил остальных. Места хватило всем, пусть и с трудом.  — И что дальше? — шепчет Джоанна, пока мы стоим, тесно прижавшись друг к другу. — Стоит им включить фонари, и они моментально увидят нас. Надеюсь, охранники, сами того не поняв, сначала просто перестреляют друг друга в темноте, но молчу, боясь выдать себя и остальных: я стою ближе всех к краю.  — Подождите, — с другого конца ниши доносится голос Лео. — Я нашел дверь. Это не тупик, а еще один коридор. Его сдавленные ругательства прерываются звуками выстрелов.  — Можешь открыть?  — Попытаюсь! Секунда, десять, пятнадцать. Справа, со стороны парня раздается странный писк.  — Скорее, парень! Эрика, что там происходит? Осторожно выглядываю из укрытия. Свет из соседних комнат очерчивает фигуры лежащих на полу миротворцев. И все бы ничего, но справа, откуда мы пришли, приближается еще одна группа солдат. Не успеваю я ответить на вопрос Хеймитча, как капитолиец взламывает замок и мы вваливаемся внутрь. За спиной слышатся сначала недоуменные, а затем негодующие крики. Я как можно тише закрываю дверь. Лео чем-то щелкает и комната озаряется ярким светом.  — С ума сошел?! А если это ловушка? — возмущаемся мы. Парень смеется.  — Ловушек здесь нет. Хоть эта комната и самое опасное место в Капитолии, но нам она ничем не угрожает. Стоит оглянуться по сторонам, и я понимаю, что он имеет в виду. Мы находимся в главном и по совместительству единственном хранилище военных сил города. Нас окружают ядерные ракеты, летательные аппараты, оружие — все, что осталось у Капитолия после того, как взбунтовался Тринадцатый и пал Второй. В помещении очень низкие потолки, как и в остальных частях Транзита, но оно тянется далеко вперед.  — Ты знал? — озадаченно спрашиваю капитолийца.  — Догадался, когда вскрывал замок. Мне не раз приходилось слышать об этом месте. Опускаю вполне логичный вопрос о том, где он научился взламывать двери. Еще будет время это обсудить. Теперь у нас много времени. Мы забираемся вглубь отсека и разбиваем лагерь под крылом небольшого планолета. Достаем аптечки, промываем, залечиваем и перевязываем раны: во время нападения переродки руководствовались принципом «не убью, так хоть покалечу». Обедаем, доедая остатки прихваченных из пентхауса припасов. Разбираем, чистим и сушим оружие. Понимая, что сил держаться больше нет, просим Лео вновь заблокировать дверь и ложимся спать. Несколько часов спустя, отдохнувшие, собираем Военный Совет.  — Что делать дальше? В Транзит нам путь заказан, живым из него не выйдет никто, — справедливо замечает Джоанна.  — Надо брать планолет и убираться отсюда, — твердо говорит Хеймитч. — Для нас революция окончена.  — Обратно в Тринадцатый?  — Ну, для начала можно посмотреть, что творится на поверхности, — предлагает Лео.  — Может, найдем Китнисс, — бормочет себе под нос Пит. — Может, она еще жива.  — Даже не надейся, парень! — раздраженно бросает ментор.  — Еще вопрос, — поднимает руку Крессида. — Кто поднимет планолет в воздух?  — Мы с Хеймитчем, — улыбается Лео. Я достаю из кармана бумажную карту.  — Крессида, можешь хотя бы примерно показать, где мы сейчас? Девушка уверенно указывает пальцем на переулок чуть справа от Центральной Площади.  — Вот только… Как мы выберемся? Над нами Транзит.  — Не совсем, — Лео размахивает перед нашими лицами большим прямоугольным пультом. — Все продумано, наверху — пустое пространство, а потолки — это раздвижные панели. На планолете нарисован герб Капитолия, так что никто ничего не заподозрит. Кроме Президента, конечно.  — Отлично, — подводит итог всему сказанному Хеймитч. — Давайте поскорее обыщем хранилище, соберем все необходимое и улетим. Думаю, не я один соскучился по голубому небу над головой. Сказано — сделано. Мы находим еду, оружие, дополнительное топливо и грузим все на борт планолета. Лео открывает путь наверх и занимает место пилота. Во втором кресле устраивается ментор.  — Как ты только смог во всем этом разобраться? — удивленно спрашиваю я, окидывая взглядом ряды кнопок на приборной панели. Мужчина смеется:  — Самым простым способом, детка: нажимал на все подряд. Так и летели: то резко взлетали, то почти падали. Но принцип поняли, так что вас уронить не должны. Не знаю, говорит ли он правду или шутит. Но в его последнее обещание я верю. Планолет отрывается от земли и плавно взмывает в воздух. Крессида и Джоанна мирно спят, растянувшись прямо на полу, а Пит сидит и задумчиво смотрит в окно. Проверив, что у этих троих все в порядке, возвращаюсь к пилотам. Мы поднимаемся над городом и зависаем в воздухе над крышей одного из зданий, окружающих Центральную Площадь. Я стою у небольшого окна, с интересом наблюдая за происходящим. Вопреки прогнозам Хеймитча, небо затянуто темно-серыми тучами. Падает снег. За дни, что мы провели под землей, в Панеме наступила зима. Везде, куда ни посмотри, висят плакаты, афиши и растяжки с нашими лицами и надписью «разыскивается опасный преступник». Повстанцы продолжают теснить врага к центру города. Под контролем Сноу остается его собственный дом, Площадь и несколько жилых кварталов вокруг нее. По улицам течет разноцветный поток: проходит экстренная эвакуация жителей.  — По приказу Президента, жители Капитолия должны явиться в Президентский Дворец. Пожалуйста, продолжайте движение. Дополнительная еда, лекарства и одежда будут предоставлены по прибытии. Значит, наш добрый Кориолан Сноу решил разделить свое скромное жилище со страждущими? Интересно. Миротворцы образуют живой коридор, через который проходят мужчины, женщины и дети. Судя по одежде — куртки поверх пижам — многих жителей приказ Президента застал врасплох. Судя по бледным лицам, посиневшим губам и дрожащим телам, беженцам не только страшно, но и холодно. А сзади уже подходит армия повстанцев. Они везде: маршируют по проспекту, сливаясь с толпой местных жителей, выглядывают из-за угла, прячутся в дверных проемах и за машинами. Поднимаю взгляд и вижу, что снайперы давно оккупировали крыши ближайших зданий, по-тихому убив охрану. Они прямо под нами: с подозрением смотрят на висящий в небе планолет, но сделать ничего не могут — их оружие предназначено только для убийства людей. Я прошу Хеймитча подняться чуть выше, и тут повстанцы идут в атаку. Не растерявшись, миротворцы вскидывают автоматы и стреляют в ответ. Беженцы окружены перекрестным огнем. О порядке можно забыть: людей охватывает паника. В этой неразберихе все, что движется, становится мишенью. Те, кому посчастливилось остаться в живых, со всех ног бегут к Дворцу в надежде, что их защитят. Охранники, стоящие у ворот, отбирают у выживших до смерти перепуганных детей, от едва умеющих ходить малышей до подростков, и отправляют их за ограждение, что протягивается длинной широкой полосой перед домом Сноу.  — Сохраняйте спокойствие! Пропустите детей вперед! Ворота откроются в ближайшее время. Дети войдут в первую очередь. Над площадью пролетают четыре планолета с золотистым гербом Капитолия. Они сбрасывают сотни парашютов, рисуют в небе крест и улетают так же стремительно, как появились. Дети тянут вверх онемевшие от мороза руки, пытаясь поймать подарки. Я удивленно приподнимаю бровь. Стареешь, Сноу. Становишься слишком сентиментальным и щедрым. Голос Пита раздается так неожиданно, что я вздрагиваю. Когда он вошел в кабину пилотов? Не замечая моей реакции, парень следит взглядом за спускающимися с неба серебристыми парашютиками и тихо говорит:  — Я художник. Правда или ложь?  — Правда.  — Я украшал торты в пекарне.  — Правда.  — Я писал картины. Арену. Китнисс. Хеймитча. Тебя.  — Правда.  — Я рисовал герб Капитолия на планолетах в Тринадцатом. В отсеке повисает пораженное молчание. Я перевожу взгляд обратно на детей, держащих в руках свертки.  — Правда или ложь? — настаивает Пит. Значит, это не Сноу. Значит, там не подарки.  — Правда. Лео резко встает и уводит не сопротивляющегося парня обратно в пассажирский отсек. Парашюты одновременно взрываются. Крики. Окровавленный снег. Крошечные части человеческих тел, разбросанные перед Президентским Дворцом. Но это еще не все. Я прикрываю глаза и память мгновенно подсовывает нужную картинку. Гейл и Бити сидят за столом. Гений демонстрирует схему новой придуманной им ловушки. Хоторн долго рассматривает чертеж, а затем предлагает усовершенствовать изобретение. Китнисс кричит на него, обвиняя в излишней жестокости. Два взрыва — это слишком. Два взрыва, один за другим. Психологический аспект. Человеческие чувства. Паника. Испуг. Жалость. Милосердие. Сострадание. Два взрыва. В живых не останется никого. Я уже знаю, что произойдет дальше.  — Эрика, давай улетим? — внезапно предлагает Хеймитч.  — Зачем? Я не могу оторвать глаз от этого захватывающего зрелища. Родители, миротворцы и медики повстанцев — все бросаются к месту взрыва, к мертвым и раненым детям. И неважно, свои они или чужие. Гейлу надо было родиться в Третьем. Он гений.  — Тебе не обязательно на это смотреть.  — Но я хочу, Хейм. Ведь это то, к чему мы так долго шли. Конец Капитолия. Конец Сноу.  — Ты удивительная, — качает головой ментор.  — Почему?  — В тебе самым причудливым образом переплелись жестокость зверя и милосердие человека. Кажется, я только что увидела среди врачей миссис Эвердин. Сердце пропускает удар.  — Знаешь, я бы не сказала, что звери жестоки, а люди милосердны. Скорее, наоборот. Второй взрыв оказывается в несколько раз сильнее первого. Шансов выжить нет ни у кого на Площади.  — Но если говорить обо мне, — немного подумав, добавляю я, — то ничего не изменилось. Я осталась прежней, и это, наверное, навсегда. Я милосердна к своему миру и тем, кто его в настоящий момент составляет. А этот, внешний мир, заслуживает только жестокости. Теперь я в полной мере понимаю, что особенного нашла во мне Койн и за что меня любит Хеймитч. Ее дочь и его жизнь здесь ни при чем. Просто когда они смотрят в мои глаза, то видят самих себя. Люди бывают разные, но мы трое — равные части одного целого.

***

До развязки остается совсем немного. Еще минута, и все будет кончено. Но Президенту Панема хватит и пары секунд: он всегда умел рассчитывать время.  — Эджерия!  — Да, господин Сноу?  — Последний приказ…