Игра на двоих

Проходит неделя. И еще одна. Вопреки обыкновению, время идет медленно, прихрамывая и пошатываясь, словно усталый путник, который уже не надеется увидеть родные края. Да и к чему теперь торопиться? Это все. Капитолий пал. Над самой высокой башней Президентского Дворца развевается белый флаг. У меня в ушах до сих пор звучат ликующие крики повстанцев, песня Сойки-Пересмешницы и надрывный плач перепуганных капитолийцев, которые так, похоже, и не поняли, что произошло в тот день на Главной Площади города. Все вокруг суетятся как могут — ходят, что-то делают, смеются, плачут, кричат. И только Победители — нас осталось совсем немного, пальцев рук хватит, чтобы пересчитать, — молча улыбаются и сдержанно и спокойно поздравляют друг друга с долгожданной победой. Мы приземляемся на крышу одного из зданий, окружающих Площадь, и выходим из планолета под прицелом снайперов-повстанцев. В нас не стреляют сразу, видимо, приняв экстренную посадку железной птицы за капитуляцию. Но, стоит людям увидеть наши лица, и они моментально опускают оружие и отдают нам честь, прижав три пальца к губам. Им необязательно знать, что Китнисс больше не с нами и не с ними, что она решила пойти своим путем. Повстанцы предлагают оказать нам посильную помощь, но мы только дружно растягиваем губы в усталой улыбке и качаем головами. Спасибо, ничего не нужно. Не хочется никуда идти, не хочется ничего говорить. Они просят воспользоваться нашим планолетом, и мы разрешаем, не особо вслушиваясь в объяснения, зачем он им понадобился. Их отряд улетает — наш остается на крыше. Лео пытается разговорами отвлечь Пита, который снова близок к срыву. Крессида, даже сейчас не забывшая о своем долге, вытаскивает откуда-то из кармана крошечную камеру и снимает все происходящее внизу. Джоанна стоит на выступе на самом краю, смотрит в небо и смеется громким, долгим и страшным смехом. Я опускаюсь на узкую бетонную перекладину и свешиваю ноги вниз. Хеймитч подходит и встает рядом, чуть впереди, готовясь в случае необходимости закрыть меня собой: в воздухе еще свистят шальные пули. Я прижимаюсь к ноге ментора, а он ласково треплет подопечную по волосам. Мы ничего не говорим и даже не смотрим друг на друга. Вряд ли простое слово или взгляд могут передать обуревавшие нас в настоящий момент чувства.  — Мы вели эту войну… зачем, напомни мне?  — Ты забыла?  — Мы вели эту войну…  — …слишком долго, знаю. Койн и Плутарх прибывают в столицу вечером того же дня. Надо видеть выражение лица женщины, когда она замечает меня, живую, без коммуникафа на запястье, с беспечной улыбкой сидящую на краю крыши и болтающую ногами. Она приказывает пилоту посадить планолет и первой спускается по трапу. Сначала я ожидаю леденящих душу криков, а затем — холодного равнодушного молчания, но Альма Койн так и остается для меня чем-то совершенно непредсказуемым. Она подходит сзади, уже привычным жестом накидывает мне на плечи свою зимнюю, отороченную мехом мной же подстреленной лисы куртку и молча садится рядом. Так мы и сидим — Хейм справа, Аль слева, я между ними. Они недружелюбно косятся друг на друга, а я мысленно обещаю себе, что ментор, его жизнь и его мнение всегда будут для меня на первом месте, что бы ни произошло дальше. Будущий президент Панема до сих пор не простила мне ту выходку с коммуникафом. Но это не страшно, не страшно. Она простит. Когда-нибудь. А сейчас женщина злится на меня не только потому, что я отказалась бросить по её приказу команду и спасаться самой. В нашей операции было две цели, но те, кто разработал её план, сообщили нам только об одной. Мне удалось разгадать замысел Койн. Каждый раз во время привала, когда остальные спали, а я дежурила, прислушиваясь к шорохам, доносящимся из глубины канализации, мысли снова и снова возвращались к гибели Боггса и минах, не обозначенных на Голо. И, в конце концов, я все поняла. Отряд четыре-пять-один должен был выполнить свой долг и умереть. Весь, за исключением меня. Не зря его составили Победители — это все те, кто так неугоден Президенту Тринадцатого. Те, кого она боится, ведь когда война закончится и Сноу будет повержен, перед нами встанет задача выбора нового лидера, и вряд ли мы отдадим свои голоса за Альму Койн. О нет, мы припомним ей все — все хитрости, все уловки, все промахи, все то, что замалчивалось на собраниях, что оставалось за кадром, все, чем мы были недовольны. Все, вплоть до того злосчастного договора. Припомним и оставим доживать остаток жизни в безвестной серости Тринадцатого. И народ прислушается к нам, ведь сейчас в наших руках больше влияния и силы, чем в чьих бы то ни было. Президент Койн достаточно умна, чтобы понять это. А потому она приказала Боггсу немедленно отправить нас на передовую. Настоящей задачей Звездного Отряда были не сниматься на камеру среди не представляющих опасности каменных обломков и искусственного дыма, а вести за собой другие взводы, подразделения и отряды и первыми получить вражескую пулю в сердце. Альма отправила с нами главу охраны, так как тот тоже впал в немилость за свое теплое отношение к ненавистной Сойке. Но женщина недооценила командора. Вместо того, чтобы слепо следовать приказу, он пораскинул мозгами, понял, чего она добивается и… впервые ослушался приказа своего командира. Он решил сохранить нам жизнь, видимо, считая, что мы заслужили жить. И, вместо того, чтобы вести нас в самую гущу сражений, Боггс выдумал спецзадание, выполняя которое мы оставались в относительной безопасности. Как только Президент поняла, что ее план разрушен, онa не могла не нарушить наш. По-видимому, женщина приказала Плутарху лишить наш голограф информационной поддержки: вот почему прибор не показал мину, на которой подорвался Боггс. Нас просто бросили на произвол судьбы посреди лабиринта, полного ловушек, с устаревшей — а значит бесполезной — картой в руках и Питом-переродком, ведь она ведь не могла предвидеть, что Сойка сбежит. Съемочная группа тоже была обречена: думаю, ни для кого не секрет, что Крессида и компания на нашей стороне и поддержали бы любое решение Победителей. Что же касается солдат Тринадцатого, им просто не повезло, совсем как тем детям, чье имя вытащили на Жатве. Ферзь пожертвовал парой пешек. Так бывает. Это война. Все должны были погибнуть, так задумывалось с самого начала, поэтому Койн не хотела отпускать меня в Капитолий. Но я осталась бы только при условии отмены наказания и для Хеймитча, а на такое Президент пойти не могла. Что скажут люди, если она нарушит свое слово и основное условие придуманного ею же договора? Недопустимо. Неприемлемо. Невозможно. И она отправила меня на фронт, но поклялась вытащить оттуда при первой же возможности. Возможность появилась, однако я не захотела воспользоваться шансом и отвергла протянутую руку помощи. Не знаю, что заставило Альму расщедриться и предложить спасти и Хеймитча, однако об этом, наверное, можно спросить вслух. Но позже.  — В Дистрикте все хорошо? Родители живы? — тихо спрашиваю я.  — Да.  — Тебе пора. Много дел предстоит, одно важнее другого.  — Дел хватит на всех.  — Я не об этом, — улыбаюсь краешками губ. — Пост сдал, пост принял, госпожа Президент? Женщина хмурится, когда до нее доходит истинный смысл сказанных мной слов.  — Кажется, мы договорились держать наш план в тайне, солдат Роу. Я отмахиваюсь:  — Никому на милю вокруг сейчас нет до этого никакого дела. И… Наш? Это твой план, Аль. Твоя Игра, твоя победа, твой город, твой Дворец. Даже Сноу — и тот сейчас принадлежит тебе. Неожиданно на лице Альмы появляется самодовольная ухмылка:  — Этот старый интриган всегда был моим… Отчего-то последняя фраза кажется мне странной, но я легкомысленно отмахиваюсь от внутреннего голоса.  — Ты победила, слышишь? — продолжаю я. — Иди же, получи свой приз и корону. Койн медленно поднимается на ноги.  — Да, наверное, мне и правда пора. Ты… будешь там со мной? Я бросаю нерешительный взгляд на Хеймитча. Мужчина едва заметно кивает.  — И рада бы отказаться от предложенной чести, но мне больше негде быть, Аль. Двенадцатый разрушен, Тринадцатый так и не стал мне настоящим домом. Женщина удовлетворенно улыбается.  — Тогда пошли.  — Ты только не сильно зазнавайся, госпожа Президент, — ворчит ментор. — Я не отдам свою подопечную так просто.  — Я очень постараюсь, но ничего не обещаю, — спокойно парирует женщина. Мы не спеша движемся к планолету, где нас ждет Плутарх. Эбернети и Койн идут чуть впереди меня, так близко, что почти касаются друг друга локтями. Я смотрю им вслед и думаю о том, что эти двое могли бы подружиться. Не сейчас, но однажды. Вопросы еще остаются, как никогда много. Чтобы ответить на некоторые из них, приходится снова и снова заглядывать в прошлое и переосмысливать все, что случилось за последние месяцы. А еще в нас наконец просыпаются человеческие чувства: самое время оплакать павших. Я решаю потратить на это — на воспоминания — свободное время, которого стало слишком много: по распоряжению Койн весь отряд четыре-пять-один отправляют в госпиталь. Никто не хочет оставаться в Президентском Дворце, поэтому мы перемещаемся в одно из главных зданий Капитолия — Министерство, где заседало правительство во главе со Сноу до того, как его захватили повстанцы. Чтобы оно не сильно выделялось среди остальных построек, его оборудовали и жилым отсеком, но жить там имели право только чиновники. Теперь на верхних этажах расположены кабинеты министров и комнаты для проведения переговоров, а внизу — апартаменты класса люкс. Сбоку, в небольшой пристройке, находится капитолийская больница с опытными врачами, современным оборудованием и эффективными лекарствами. Мы чувствуем себя довольно неплохо, если не считать царапин и укусов, оставленных переродками, но тон, которым говорит с нами женщина, не терпит возражений. Впрочем, иногда в больницу заглядывают посетители, и мы получаем от них привет из настоящего. Президент Койн руководит Панемом, однако официально она вступит в должность только после казни Сноу. Последний арестован и ожидает суда, а затем — неизбежного исполнения приговора, который (всем это и так понятно) окажется смертным. В Капитолии еще остались остаточные очаги сопротивления, с которыми успешно борются дополнительные войска из Дистриктов. Китнисс и Гейл выжили и даже сумели добраться до Главной Площади. Переодетые в разноцветные плащи, они пытались слиться с толпой капитолийцев и как можно ближе подобраться к Дворцу и к Президенту. В последний момент Хоторна схватили миротворцы. Он схлопотал пару пуль при попытке бегства, но его жизни ничто не угрожает: раны не настолько серьезные, а капитолийские врачи хорошо знают свое дело. После выписки парень отправляется во Второй вместе с отрядом перешедших на нашу сторону миротворцев. Китнисс пришлось в одиночку наблюдать за всем происходящим на площади. Выходит, миссис Эвердин погибла прямо у дочери на глазах. Теперь все, что осталось у Сойки, — крылья. На земле ее больше ничто не держит. Она тоже пострадала от второго взрыва, но несильно. Медперсонал гораздо больше беспокоит тот факт, что пациентка не говорит. Все недоуменно качают головами и проводят все новые и новые тесты, но я уверена, что девушке просто нечего сказать. Меня отпускают из госпиталя на несколько дней раньше, и ее палата — странно, правда? — первое место, куда я направляюсь после выписки. Еще более удивительно то, что, когда врач оставляет нас наедине, Китнисс решает заговорить со мной. Надев специальный костюм, я неслышно приоткрываю дверь и проскальзываю в стерильную белоснежную комнату. Девушка лежит на койке поверх одеяла и кажется спящей. Но, стоит мне сделает еще один шаг, и она открывает глаза. Ее внешний вид пугает даже сейчас, когда над ней уже неплохо поработали, — что же было, когда ее только привезли в больницу? Тело Сойки напоминает лоскутное одеяло: местами белое, бледное и блестящее, местами красное, воспаленное и очень-очень тонкое. Это пересаженные участки кожи, что еще не прижились и не восстановились до конца. Волосы опалены и кое-где неровно обрезаны. Взгляд мутный из-за огромных доз морфлинга, которыми пичкают Эвердин, надеясь хоть немного унять боль. Ни врачам, ни медсестрам, никому не известно, что против той боли, которая терзает девушку, бессильны даже наркотики.  — Страшно? — тишину между нами прорезает хриплый голос Сойки. Я нервно сглатываю.  — Нет.  — Так и должно было быть.  — Почему? Она смотрит на меня раздражающе-снисходительно.  — Я же Огненная Китнисс. Развела огонь, сожгла всех и следом сгорела сама. Молчание.  — Ты злишься? Теперь в ее взгляде столько равнодушия, что я не уверена, нужен ли ей на самом деле ответ на поставленный вопрос. И все же повторяю:  — Нет. Это правда, я действительно не испытываю ни злости, ни обиды. Даже наоборот, я горжусь своим бывшим трибутом. Наконец-то она поняла основной, волчий закон мира, в котором мы с ней живем.  — Ты все сделала правильно, — я открыто и искренне улыбаюсь ей напоследок и выхожу из палаты. Моя семья прилетает в Капитолий; нас селят в соседних комнатах. Я встречаю их прямо в ангаре и первой бросаюсь маме на шею.  — Мы так хотели приехать раньше, — сквозь слезы говорит она, —, но нас не пускали.  — Это была моя просьба, — приходится приложить немало усилий, чтобы выдавить из себя хоть слово, так сильно она стискивает меня в объятиях. — В столице все еще небезопасно.  — Но война закончилась? Ведь правда? Я смотрю родителям в глаза, и почему-то становится так горько, что хочется плакать.  — Да. Теперь мы всегда будем вместе. Меня не оставляет ощущение, что я предала их. Наступает день суда, однако я вежливо отказываюсь от приглашения присутствовать на заседании. Уже через два часа решение известно всем: Сноу осудили, признали виновным и приговорили к смертной казни. При нашей следующей встрече Койн виновато улыбается:  — Согласно договору, приговор должна привести в исполнение солдат Эвердин. Я только пожимаю плечами:  — Не страшно. Мне будет достаточно просто увидеть его мертвое тело со стрелой в сердце.  — Мне казалось, ты живёшь ради того, чтобы отомстить этому человеку, — озадаченно протягивает женщина.  — Отчасти так и есть. Но я не хочу убивать Сноу. Его смерть, конечно, достойная плата за гибель моего отца и все то, что нам пришлось пережить, но это было бы слишком просто.  — Так чего же ты хочешь?  — Я хочу причинить боль старику его же оружием — уничтожить все, что ему дорого. Его город, дом, семью. Хочу мучительно и долго убивать его родных у него на глазах. Президент понимающе улыбается. Улыбка напоминает оскал гиены.  — Я подумаю, что можно сделать. Я знаю, что она поможет мне осуществить моё желание. Все оставшееся до дня казни время я либо присутствую на бесконечных собраниях-заседаниях-советах, если дело касается непосредственно меня, всех Победителей или Дистрикта-12, либо бесцельно слоняюсь по Министерству, с любопытством заглядывая в его самые укромные уголки. Хеймитч хотел бы составить мне компанию, но, как ментор, он должен присматривать за Китнисс. Впрочем, та часто сбегает из-под надзора, и тогда Эбернети отправляют в палату к Питу. Врачи все ещё надеются помочь парню, а Мелларк, в свою очередь, хочет продолжать игру «Правда или ложь». Людей, которые в состоянии ответить на его вопросы, остается все меньше. Мне до сих пор больно смотреть в голубые глаза Пита на перекошенном от злобы лице капитолийского переродка, так что ментор отпускает меня погулять, а сам остается с ним. Нередко во время прогулок я сталкиваюсь с Китнисс. Это может произойти где угодно, в самых неожиданных местах. Пока я исследую этажи — извилистые коридоры и многочисленные кабинеты, она ищет место, где сможет спокойно поспать, не боясь, что ее найдут, накачают морфлингом и вернут в палату. Однажды у меня возникает иррациональное, но непреодолимое желание найти кабинет Сноу. Я следую элементарной логике и оказываюсь права: нужная мне комната обнаруживается на самом верхнем этаже, в глубине длинного, ярко освещённого коридора. У дверей с резным узором в виде раскидистого куста, усыпанного цветками розы, стоит охрана. Он…здесь? Меня беспрепятственно пропускают внутрь. На вид это обычный, ничем не примечательный кабинет чиновника: заваленный бумагами стол и удобный стул с высокой мягкой спиной, кожаный диван и пара кресел, журнальный столик, высокие, от пола до потолка, книжные шкафы, большие окна с тяжелыми портьерами. Все, как в комнате любого другого министра, с одной лишь крошечной разницей: большая часть пространства заставлена плошками с живыми цветами. Розы, разумеется. Белые, как лицо покойника, и алые, как пролитая за победу кровь. Они везде — на столе, журнальном столике, подоконнике и пустых книжных полках. Первый человек, которого я вижу, потянув на себя массивную дверь из красного дерева, — растерянная Китнисс.  — Что ты здесь делаешь?  — Я заблудилась.  — Знаешь, где мы? Девушка невесело усмехается.  — Догадалась, когда увидела дверь и охранников. Но это хорошо, что я нашла эту комнату. Мне нужна роза. Одна, белая. Наш разговор прерывается тактичным покашливанием. Не сговариваясь, оглядываемся по сторонам. Уже-не-Президент Сноу скромно сидит на низком диванчике слева у стены, поджав ноги в кандалах и покорно сложив руки, скованные наручниками, на коленях.  — Надеюсь, я вам не помешал? — тихо, с улыбкой интересуется старик. На его пухлых губах запеклась кровь, а пальцы судорожно сжимают носовой платок. Пока ещё белый, без единого пятнышка.  — Отличный выбор, — мужчина кивает на одинокую белоснежную розу в руках Эвердин. — Цветные, конечно, тоже красивы. Но только белый цвет совершенен.  — Я надеялся, что вы обе придете сюда, — продолжает он, переводя взгляд с Сойки на меня. — Нам столько нужно обсудить. Вообще-то настало время чаепития. Вы же не откажетесь выпить чашечку горячего ароматного чая в моей компании? Я так долго был один… Не с кем даже перемолвиться словечком. Ужасно скучно. Не дожидаясь нашего ответа, Сноу привстает, указывает рукой на два глубоких кресла напротив и говорит, слегка повысив голос:  — Роза!  — Да, господин Сноу? — доносится откуда-то сзади.  — Чай для меня и моих гостей! Пока служанка заваривает напиток где-то в темном углу, скрытом от наших глаз книжными стеллажами, я еще раз осматриваюсь. Мне, наконец, становится понятно, почему Койн настояла, чтобы именно кабинет Сноу стал его тюрьмой. Так она хотела показать ему всю степень всеобщего презрения. Розы, что никнут и сбрасывают лепестки без должного ухода, выглядят печально. Старик Сноу, что с потерянным видом стоит посреди своего увядающего сада, опустив руки, вызывает отвращение пополам с жалостью. Невысокая стройная девушка с длинными светлыми косами подходит к низкому журнальному столику, держа в руках поднос. Маленький круглый чайник, три миниатюрные чашки, три блюдца с песочным печеньем. Чай источает тяжелый и сладкий аромат красной розы. Это кровавый запах поражения. Накрыв на стол, девушка выпрямляется и встает у стены, по левую руку от старика, видимо, ожидая дальнейших указаний.  — Когда меня заперли в этой комнате, я попросил оставить хотя бы одного слугу, — поясняет Сноу. — Моя любимица, очень умная девочка. Тонко чувствует красоту и любит цветы. А большего мне и не надо. Удивленная этими дифирамбами, я поднимаю голову, встречаюсь с пустым, ничего не выражающим взглядом карих глаз и теряю дар речи. Она жива. Юный трибут из Дистрикта-12, чье имя я вытащила из стеклянного шара. Та, кого мы считали трагически погибшей на Семьдесят Четвёртых Голодных Играх. Младшая сестра Китнисс. Примроуз Эвердин. Она жива.  — Прим! — Китнисс резко встаёт и делает шаг к девушке. — Прим! Это ты? Она протягивает к ней руки, но осекается под ее равнодушным взглядом. Прим то ли не узнает сестру, то ли не хочет узнавать. А может, ей вообще нет дела до того, что происходит вокруг.  — Что ты с ней сделал?!  — Ничего, — разводит руками Сноу. — На самом деле, это крайне занятная история. Загадка, которую не в силах разгадать ни я, ни капитолийские врачи. Если вы сядете на место, я, так уж и быть, поведаю вам ее. Пейте чай и не забывайте про печенье. Яда нет, сам проверял. Я беру в руки чашку и покрепче обхватываю ее пальцами. Просто чтобы согреться: в комнате внезапно холодает. Он начинает говорить, а я все смотрю на Прим, не в силах отвести взгляд от этих кукольных глаз, остекленевших, как у мертвеца.  — Во время Игр девочка упала с дерева, сильно ударилась головой о корни и потеряла сознание. Организаторы посчитали ее мертвой, объявили о гибели трибута из Дистрикта-12 и отправили на Арену планолет, чтобы забрать тело. Но они ошиблись: от сильного удара девочка впала в кому, но не умерла. Она полностью утратила память, и я подумал, что для нее будет лучше остаться в Капитолии. Вы же знаете, я не расточителен. Я не захотел убивать Розу, хоть в Играх и не могло быть больше одного Победителя. Судя по немому крику, застывшему на лице Китнисс, она не верит ни единому слову старика. И я тоже: уж слишком бессмысленным взглядом смотрит на нас стоящая напротив девушка. И дело вовсе не в потерянных воспоминаниях. Это уже не та Прим, которую все знали и любили. Я беру свои слова обратно: ее никак не назовешь живой. Она больше не человек. Ожившая кукла, физическая оболочка, покорная марионетка — называйте, как хотите. Не знаю — да и не хочу знать — как такое возможно, но они вытравили из нее душу, оставив тело покорно исполнять команды своего господина-кукловода.  — Не смей называть ее так! Она Прим, ясно?! Моя младшая сестра Примроуз Эвердин, — чеканя каждый слог, произносит Сойка.  — Как вам будет угодно, — вымученно улыбается Сноу и моментально заходится в приступе кашля. — Я только хочу сказать, что очень сожалею о вашей сестре. Роковая случайность привела к такой горькой утрате! Это все обман. Притворство. Ложь. Но правды о том, что на самом деле случилось с Прим в Капитолии, старик нам, конечно, никогда не расскажет. Еще один подарок от Президента Сноу. Что еще найдем мы под рождественской елкой после его смерти? А он продолжает, как ни в чем не бывало:  — Ничуть не меньше мне жаль вашу маму. Напрасная потеря! Игра была уже окончена. Только я приготовился поднять белый флаг, как ваши люди сбросили бомбы. Последние слова на несколько мгновений отрезвляют Китнисс, заставив ее отвлечься от мыслей о Прим и вернуться к разговору.  — Но бомбы сбросили вы, — через силу говорит она. — Разве нет?  — Вы правда так считаете? — Сноу подается вперед, глядя Сойке в глаза. — Я, несомненно, способен убивать детей, но, повторюсь, я не расточителен. Я никогда не убивал без особой причины. А на то, чтобы убивать детей Капитолия, у меня уж точно не было никаких причин. Не могу не признать, что Койн сделала гениальный маневр. Одна мысль о том, что в ходе обороне я сбросил бомбы на наших же детей… Он делает театральную паузу, желая усилить произведенный эффект, и продолжает:  — …отвратила от меня даже стражников. У меня не осталось союзников ни в Капитолии, ни во Дворце. Вы знали, что это дали в прямой эфир? Согласитесь, это весьма умно. Уверен, Койн совсем не хотела убивать вашу маму, но это война, а на войне случается всякое. Я проиграл. Я слишком поздно раскусил ее замысел. Она дала Капитолию и Дистриктам уничтожить друг друга, а затем захватила власть с арсеналом Тринадцатого. Не сомневайтесь, теперь она метит на мое место. Боюсь, что она одурачила нас обоих.  — Я вам не верю.  — О, дорогая моя мисс Эвердин! Мы же договорились никогда друг другу не лгать, помните? Я свою обещание держу. Но если вам все же нужны доказательства, задайте тот же самый вопрос — «кто сбросил те бомбы?» — сидящей слева от вас девушке. Уверен, Президент Тринадцатого поделилась с ней своими далекоидущими планами. Я мысленно разражаюсь ругательствами. Даже сейчас, когда для Сноу все кончено, он продолжает плести интриги. Я тоже ничего не знала! Я готова защищаться, но Китнисс не говорит мне ни слова. Раздавленная неожиданным и неприятным открытием, а также новым горем, все еще сжимая в руке розу, она уползает из кабинета, словно зверь, по-подлому раненный в спину. Старик смотрит ей вслед, после чего поворачивается ко мне. Предчувствуя, что разговор будет долгим, я поудобнее устраиваюсь в кресле: подбираю под себя ноги и откидываюсь на мягкую спину.  — Теперь вы, мисс Роу, — вкрадчиво шепчет мужчина.  — Эбернети, — поправляю я его.  — Что, простите? — он снова кашляет, и на платке остаются пятна крови.  — Мы с Хеймитчем поженились сразу после его возвращения из Капитолия. Я решила взять фамилию мужа. Не знаю, зачем мне нужна эта ложь, но не могу удержаться.  — О! — удивленно вскидывает белые брови Сноу. — Поздравляю вас, Генриетта.  — Спасибо, не стоит. Ну, так о чем вы хотели поговорить со мной? Предупреждаю, меня сложно удивить. Старик широко улыбается:  — Я очень постараюсь. И, к моему ужасу, ему это удается. Наша беседа слегка затягивается. В какой-то момент я не выдерживаю, обрываю Сноу на полуслове, ставлю чашку с остывшим, так и не тронутым чаем обратно на поднос и ухожу, ни разу не оглянувшись ни на мужчину, ни на девушку. Хватит на сегодня откровений. Накануне казни я беспокойно ворочаюсь в постели с боку на бок, пока не осознаю всю тщетность попыток заснуть этой ночью. Оставшиеся до рассвета часы я просто лежу на спине, сверля невидящим взглядом потолок. Чуть только светает, раздается громкий стук в дверь. Эффи. «Пора вставать, сегодня важный-преважный день!». Губы помимо воли трогает слабая улыбка. Хорошо, когда в условиях постоянных катаклизмов хоть что-то остается неизменным. Старые знакомые — Вения, Октавия и Флавий — робко заглядывают в комнату и говорят, что пора начинать подготовку. Стоящий за спинами ментор зевает и усталым жестом трет глаза. Его лицо осунулось, а кожа пожелтела. Эта ночь — да и все предыдущие, проведенные в Капитолии — была трудной не только для меня. Эффи обещает зайти чуть позже и проверить, как у нас дела, после чего уходит, стуча острыми каблучками. Пока Октавия наполняет глубокую ванную горячей водой и пеной, ее напарники устанавливают на столе зеркало и раскладывают инструменты. Работы у них как никогда много: стилисты и их помощники мертвы, и теперь им предстоит подготовить для камер нас всех — меня, Китнисс, Пита, Хеймитча, Джоанну и Бити — поэтому мы и начинаем так рано, на рассвете. Капитолийцы осматривают меня со всех сторон и негромко цокают языками, находя на моем теле очередной шрам. «Это еще что», — мысленно посмеиваюсь я. — «При виде сгоревшей почти дотла Сойки вы, ребята, наверное, впадете в истерику». Меня одевают в уже знакомый черный защитный костюм, созданный Цинной. Помощникам стилиста пришлось над ним немного поработать: больше испытаний, чем мне, пришлось перенести только моей одежде. Флавий делает неброский макияж и не может сдержать укоризненного вздоха, когда дело доходит до прически. В итоге, Вения слегка взлохмачивает короткие пряди сзади, фиксирует их гелем, и выпрямляет отросшую челку, закрывая один глаз. Я выгляжу так, будто снова отправляюсь на войну. Ментор отказывается от помощи команды подготовки, говоря, что они больше нужны Китнисс, чем ему. Он принимает душ, бреется, надевает свой костюм и небрежным жестом проводит расческой по волосам, а затем опускается на подлокотник кресла, в котором сижу я, и осторожно сжимает мою руку в своей. Прижимаюсь к его плечу и закрываю глаза. Так мы и сидим весь следующий час, в ожидании прихода Эффи. Не знаю, как Хеймитч, а я в этот момент чувствую себя на бесконечность старше своих восемнадцати лет. Приходит Бряк, чтобы отвести нас на какое-то срочное собрание. Десять минут спустя я обнаруживаю себя сидящей в небольшом конференц-зале за длинным столом вместе с остальными Победителями. Слева от меня — Джоанна и Бити в инвалидном кресле, справа — Хеймитч, Китнисс, Пит и Энни. Все выглядят уставшими и какими-то потерянными.  — Что это такое? — спрашивает Сойка.  — Похоже на сбор оставшихся Победителей, — нерешительно отвечает мой напарник.  — Это все, кто остался в живых? — только сейчас Эвердин понимает, как сильно поредел отряд четыре-пять-один. Мы хмуримся и оставляем ее вопрос без ответа. Пришедшая последней Койн закрывает за собой дверь, садится во главе стола, посылает мне мимолетную улыбку и начинает Совет. В последние дни мы с ней почти не виделись: все ее время занимают важные государственные дела.  — Я попросила вас собраться здесь, чтобы решить один спорный вопрос. Сегодня, как вам известно, мы казним Сноу. В течение предыдущих недель были рассмотрены дела сотен его сообщников по угнетению Панема, и теперь все они ожидают собственной смерти. Тем не менее, страдания Дистриктов были настолько ужасны, что эта мера — смертная казнь — представляется жертвам репрессий недостаточной. Очень многие выступают за полное уничтожение всех обладателей капитолийского гражданства. Однако в интересах поддержания жизнеспособного уровня населения мы не можем себе этого позволить. Таким образом, выбор за вами. Я и мои коллеги не смогли прийти к консенсусу и подумали, что будет справедливо оставить решение за Победителями. Сейчас мы проведем голосование. Воздержаться нельзя. Четверо из вас большинством примут или отвергнут следующее мое предложение. Вместо ликвидации всего населения Капитолия, мы проведем последние, символические Голодные Игры, используя детей — прямых родственников всех членов правительства. Президент Койн говорит со всеми, но смотрит только на меня, и я понимаю, что это — ее подарок мне. Все время, пока решался вопрос о том, что делать с сообщниками Сноу, она помнила о моем желании отомстить не самому Президенту, его чиновникам и Организаторам Игр, а их семьям. И, когда представилась такая возможность, женщина исполнила мое желание. Уничтожить то, что им дороже всего, — их детей.  — Вы шутите? — спрашивает Пит.  — Нет, и я также должна вам сказать: если мы проведем Игры, то будет известно, что это было сделано с вашего согласия, хотя персональное распределение голосов будет держаться в секрете для вашей собственной безопасности.  — Это была идея Плутарха? — уточняет не подозревающий о моих мыслях Хеймитч.  — Это была моя и только моя идея, — поправляет его Койн. — Кажется, это соотносит потребность в отмщении с наименьшими потерями жизней. Вы можете начинать голосовать.  — Нет! — выкрикивает Пит. — Конечно, я голосую «против»! В новом мире не может быть Голодных Игр! Я смотрю на парня с нескрываемой жалостью. Новый мир? Даже обидно, что он никогда не узнает того, что знаю я после разговора со Сноу.  — Почему нет? — возражает Джоанна, чье лицо буквально светится от радости. — Лично мне это кажется справедливым. Кажется, у самого старика есть внучка. Я голосую «за».  — Я голосую «против» вместе с Питом, — вмешивается в разгорающийся спор Энни. — Так бы поступил и Финник, если бы он был здесь.  — Но его здесь нет! — ядовито выплевывает Мейсон. — Его убили переродки Сноу, если ты забыла!  — Вообще-то это создаст плохой прецедент, — задумчиво протягивает Бити. — Мы должны прекратить смотреть друг на друга как на врагов. На данный момент единство и мир — основа нашего выживания. И все же… я голосую «за». Он не объясняет своего окончательного решения — даже наоборот, приводит все новые и новые аргументы против — и всем присутствующим становится понятно, что гений из Третьего впервые в жизни решил последовать голосу сердца, а не разума. Мы с Китнисс долго смотрим друг на друга, прежде чем ответить. Уверена, в наших головах проносятся одни и те же мысли.  — «Против», — громко говорит Сойка.  — «За», — еще громче говорю я. Мы с ней очень разные, почти диаметрально противоположные люди, и наши пути должны были рано или поздно разойтись. Думаю, сейчас самое время.  — Все зависит от Хеймитча, — объявляет Койн. Тот не заставляет себя долго ждать.  — Я с Эрикой. «За». И пусть удача больше никогда не будет на их стороне. — Отлично, резолюция принята. Женщина достает откуда-то листок бумаги, протягивает Бити и просит поставить свою подпись. Мы все делаем то же самое, когда до нас доходит очередь. Последней под приказом о проведении Семьдесят Седьмых Голодных Игр расписывается исполняющая обязанности Президента Панема Альма Койн. Пока ручка в ее руке скользит по гладкому белоснежном листу, я вдруг вспоминаю, что не увидела в нем слова «последние» рядом с «Голодные Игры». Ничего не изменилось. И ничего уже не изменится. Она просит меня задержаться, и я, словно прилежный ученик, послушно остаюсь сидеть за столом. Когда остальные Победители уходят — Хеймитч, правда, задерживается на пороге, но Президент одним взглядом выталкивает его в коридор, — женщина садится на стул возле меня.  — Если ты забыла, твое место для казни — рядом со мной.  — Я помню, Аль.  — Какие планы на будущее? — она меняет тему разговора так быстро, что я теряюсь, но только на пару секунд.  — Хочу стать Главным Распорядителем Игр. Надеюсь, Хевенсби не очень обидится.  — Я это устрою, — обещает она. — А после ты могла бы остаться в Капитолии, как думаешь? Двенадцатый разрушен, Тринадцатый, насколько мне известно, тебе не нравится. Здесь ты и твои близкие будут в безопасности, и вы с Хеймитчем, наконец, сможете пожениться.  — Ты знаешь?! Койн пожимает плечами и лукаво улыбается:  — Потому я и решила спасать вас обоих. Вот кто стоял за той дверью.*  — Я сделаю тебя своей помощницей, — продолжает женщина, словно не замечая моего замешательства, — и научу всему, что знаю сама. А когда придет время, ты станешь моей преемницей. Нет слов, чтобы передать мою реакцию.  — Я подумаю над твоим предложением, — это все, на что я сейчас способна.  — Договорились, — женщина протягивает мне руку, и я неуверенно пожимаю ее. — Теперь идем, нам пора занять свои места для казни. Старик терпеть не может, когда кто-то опаздывает на встречу с ним. Даже если это сама Смерть. А мне еще нужно успеть рассказать ему об Играх. Ее последние слова напоминают кое о чем.  — Скажи, Аль, ты не будешь жалеть о своем сегодняшнем решении? Она останавливается на пороге и оборачивается ко мне.  — А я должна? Вопрос остается без ответа. Она не выдерживает моего пристального взгляда и опускает глаза. Все, что сказал мне бывший Президент Панема, — правда.  — Осуждаешь меня?  — Нет. Всегда считала, что единственные, перед кем мы должны держать ответ за свои преступления — это мы сами. И если уж я готова осудить тебя, то мне не помешает встать к стенке вместе со Сноу и получить стрелу в сердце от Китнисс. Мы все отнюдь не безгрешны.  — Двум тиграм не место в одной клетке, — она повторяет слова, которые я уже слышала несколько дней назад от старика. Покидая кабинет, думаю о том, что Альма Койн так и осталась для меня загадкой. И это, наверное, тоже никогда не изменится. Мы отправляемся к месту казни, на Центральную Площадь перед Президентским особняком, на служебной машине. Всю дорогу я думаю над предложением Президента, но так и не успеваю принять решение. Койн стоит на балконе, я — позади и чуть в стороне, в двух шагах от нее. Рядом со мной — Плутарх, Лео и Эффи. Сноу демонстративно выводят на площадку и привязывают его руки к столбу. Вокруг собирается толпа. Охрана оцепляет место казни, образуя живой коридор, по которому уверенным шагом ступает Китнисс. Она останавливается в десяти метрах от своей жертвы. По бокам от нее стоят Победители. Звучит барабанная дробь. Сойка хватает стрелу, устанавливает ее и прицеливается. Мне виден профиль Сноу. Он кашляет, и тонкая кровавая струйка бежит по его подбородку, окропляя белую бороду. Он улыбается так широко, что я вижу алые от крови зубы. Китнисс смотрит на старика и натягивает тетиву все сильнее. Меня не отпускает странное ощущение, что в этот момент между ними происходит диалог. Внезапно девушка отвлекается и переводит взгляд наверх, на Койн. В следующее мгновение женщина, перевалившись через низкий край балкона, летит на землю со стрелой в сердце. Все происходит так быстро, что я не успеваю ни броситься к ней и спасти, оттолкнув в сторону, ни даже осознать, что случилось. Сноу смеется так громко, что его слышно даже сквозь оглушительный рев толпы. Он медленно оседает на землю, кашляя и захлебываясь кровью. Охранники закрывают его от наших глаз. Я вдруг понимаю, что это все, что он умирает, но думаю только «как жаль, что старик не увидит свою внучку на Арене». Стражники хватают Китнисс за руки, но ей удается вырваться и сбежать, скользнув в самую гущу наступающей толпы. Охрана помогает Хеймитчу и остальным добраться до Дворца в целости и сохранности и бросает все силы на то, чтобы восстановить порядок. Трудная, почти невыполнимая задача. Похороны Альмы Койн назначены на следующий день. Об этом во всеуслышание объявляют по телевидению — работы у журналистов как никогда много, что ни час, то свежий выпуск новостей, —, но пришедших попрощаться с новым Президентом Панема можно пересчитать по пальцам. Я, Хеймитч, Плутарх, несколько ее помощников из Тринадцатого. Все. Ей явно не суждено было снискать популярность как правителю. Охранникам удалось вытащить тело старика до того, как до него добралась разъяренная толпа, и я настояла, чтобы их обоих похоронили вместе, в семейном захоронении Сноу. Недоуменный вопрос читается даже во взгляде могильщика. Холодно. С неба падают крупные снежные хлопья. Голые ветви деревьев жалобно скрипят. Насквозь промерзшая земля хрустит под натиском лопат. Деревянные гробы — черный и белый — медленно опускаются в глубокие ямы. Их засыпают землей вперемешку со снегом. Я кладу на могилу Койн две темно-красные розы. Могила Сноу смотрится до крайности просто и сиротливо, но до этого никому нет дела. Когда все заканчивается, мы несколько минут стоим в молчании у невысокой ограды. Затем каждый вдруг вспоминает о неотложных делах и покидает последнее пристанище Президентов. Хеймитч на ощупь ищет мою руку, чтобы увести с кладбища, но я отстраняюсь:  — Иди с остальными, я вас догоню. Он пристально смотрит мне в глаза, нерешительно кивает и разворачивается, чтобы уйти. Его длинный меховой плащ развевается на ветру, словно крылья падшего ангела. Из-за начавшейся метели я теряю ментора из виду, хотя нас разделяют какие-то десять шагов. Опираюсь на железное ограждение и опускаю голову на сложенные руки. Острые пики впиваются в тело через плотную ткань серого пальто, но я не замечаю ни боли, ни холода. Вниз по щеке ползет одинокая слеза, а губы обиженно дрожат. Совсем как ребенок, у которого отобрали подарок. Даже смешно: никогда не думала, что буду оплакивать Альму Койн. Только сейчас я осознаю степень своей привязанности к этой женщине. Пусть все сказанное Сноу оказалось правдой, пусть я теперь не знаю, что заставило ее сохранить мне жизнь, пусть она никогда не ответит на мои вопросы, пусть мне никогда не разгадать загадку. Пусть. Она стала частью моего мира и безжалостно освежевала его своим уходом. Я стаскиваю с руки перчатку, стираю кончиком пальца выступившую на глазах влагу и пытаюсь проглотить вставший в горле горький ком.  — Вас снова заперли в одной клетке, тигры. Извинений не дождетесь. Это неслучайно и навсегда. Я возвращаюсь в Министерство пешком. Мой путь недолог и прост: метель стихла, стоило мне выйти за ворота кладбища. Хеймитч, наверное, волнуется и с нетерпением ждет меня в комнате, но мне надо кое-что сделать до следующей встречи с ним. Поднимаюсь на этаж выше и сворачиваю налево. Иду по коридору, до самого конца, пока не упираюсь в дверь. По аскетичной обстановке, что скрывается за ней, я понимаю, что не ошиблась. Это комната Президента Койн. На спинке стула висит знакомая серая куртка с рыжим меховым воротником, внося диссонанс в идеальный порядок, царящий в комнате. Я забираю ее и уже готовлюсь уйти, но взгляд цепляется за фотоснимок, лежащий поверх стопки исписанных бумаг на столе. Опустившись на стул, протягиваю руку и осторожно беру пожелтевшую от старости карточку. На ней изображены двое — Президент Панема Кориолан Сноу и его жена Альма Койн. Он, молодой и полный сил, улыбается на камеру и обнимает ее за талию. Она, юная и красивая, склонила голову ему на грудь. Они бессердечно-жестоки и приторно-сентиментальны. Я долго держу в руках фотографию, не отрывая взгляда от счастливой пары, воскрешаю в памяти разговор со стариком и грустно усмехаюсь. Нас всех одурачили. Не было ни прекрасного нового мира, ни светлого будущего. Была лишь борьба двух лидеров, двух тигров, по неосторожности запертых в одной клетке и связанных брачными узами. Не было умерших от болезни мужа и дочери, на которую я так похожа. Была лишь потребность в сильном союзнике, который проложит безопасный путь в Капитолий и поддержит нового кандидата в Президенты. Сноу подумал, что мной владеет страсть, именуемая любовью, но ошибся и проиграл. Койн поставила на ненависть и выиграла. Я разжигаю камин и бросаю снимок в огонь. Хватит. Моя партия в шахматы завершена. Я выхожу из Игры. Сейчас самое время: оба ферзя — черный и белый — мертвы.  — Я хочу домой, Хейм.  — Как скажешь, дорогая. Поезд Капитолий — Дистрикт 12 будет ждать нас на первом пути завтра на рассвете. Но прежде… Мы стоим на крыше Министерства, на самом краю, и смотрим сверху вниз на разрушенный город. Разноцветные камешки браслета на моем запястье бьются друг о друга и весело звенят.**  — С Рождеством, детка.  — С Рождеством, ментор. Когда-то Хеймитч пообещал подарить мне целый мир. Покорить его, заставить захлебнуться кровью и уложить к моим ногам. У меня есть множество причин, чтобы любить этого мужчину. Но прежде всего я люблю его за то, что он всегда выполняет свои обещания. По венам разливается эйфория: все закончилось, мы победили. Хеймитч крепко держит меня за руку на глазах у всего мира. Мы свободны, нам больше не нужно скрываться. Мы громко смеемся, кричим, радуемся, как дети. Наслаждаемся холодным ветром на щеках и ловим снежинки. Ментор подхватывает меня на руки и кружит, кружит, кружит. Я обнимаю его за шею и целую в губы. Далеко-далеко, на горизонте, темно-серые тучи расходятся, обнажая крошечный клочок ярко-голубого неба, и лучи закатного солнца окрашивают Капитолий в красный. Разрушенный город то ли сгорает в огне, то ли истекает кровью. Я не могу отвести глаз от этой картины. И тут раздается взрыв. Справа, в нескольких кварталах от нас. Тренировочный Центр. От него не остается камня на камне. Не проходит и пяти секунд, как точно так же, слева, рушится Штаб Игр. Небоскребы в центре столицы взрываются как по команде, один за другим. Центральная Площадь объята огнем. Должно быть, это был последний приказ Президента Сноу — заминировать все главные здания города. Я уже знаю, где прозвучит следующий взрыв. Слишком мало времени. Нам не сбежать. Нам не спастись. Пять… Кажется, из огня доносится мерзкое хихиканье перехитрившего нас старика. Четыре… Я ловлю руку Хеймитча и переплетаю наши пальцы. Умирать одной так одиноко. Три… В последний раз смотрю в любимые серые глаза. Ментор наклоняется и целомудренно целует меня в щеку на прощание. Два… Я ни о чем не жалею. Кто-то сказал: «однажды все будет идеально, и этот момент окажется концом». Так вот сейчас самое время поставить точку. Один.