Игра на двоих

Стоит сделать два шага навстречу Хеймитчу, как силы покидают меня окончательно, и я буквально падаю в объятия подоспевшего ментора. Тот бережно обнимает меня и шепчет:  — Я так рад, что ты жива.  — Судя по тону, ты уже не раз со мной попрощался, — ядовито замечаю я, поднимая глаза и встречаясь взглядом с мужчиной.  — Было такое, — смеется Эбернети.  — Не надейся: я стараюсь держать слово.  — Хорошее качество. Хочу ответить, но у меня перехватывает дыхание и темнеет в глазах. Последнее, что я слышу — сдавленный вздох ментора. Затем мир перестает существовать. На мгновение придя в себя, замечаю, что мы приземлились на крышу Тренировочного Центра. Я не уверена, так как разум все еще отказывается адекватно воспринимать происходящее, но кажется, Хеймитч несет меня на руках. Он идет по длинному узкому, тускло освещенному коридору, заходит в просторную комнату и опускает свою ношу на стол, вокруг которого толпятся люди в белоснежной одежде. На потолке, прямо над моей головой — яркая, бестеневая лампа; ее свет на несколько секунд ослепляет меня. Краем глаза вижу, как ментора оттесняют к двери. Внезапно мне становится страшно: кажется, будто все вокруг — не человеческие существа, а переродки, очередной подарок Организаторов, еще одна опасность. Почему Хеймитч ушел? С диким криком пытаюсь подняться и сбежать из этой комнаты, выскочить наружу, к ментору, но люди в белом успевают привязать мои руки и ноги к столу. В следующее мгновение в плечо вонзается игла и свет меркнет. Во время моего пребывания в операционной ко мне еще раз возвращается сознание: действие снотворного на организм, не привыкший к лекарствам, оказывается не таким, на которое рассчитывали врачи. Все еще плохо воспринимая реальность, я смотрю по сторонам в поисках ментора. Чуть повернув голову набок, замечаю взгляд знакомых темно-серых глаз в небольшом окне под потолком. Этого мне вполне хватает; мгновенно успокоившись, я снова засыпаю. Проснувшись, долгое время боюсь открывать глаза, а потому полагаюсь на остальные органы чувств. Как ни напрягаю слух, не слышу ничего, кроме собственного прерывистого дыхания. В воздухе пахнет лекарствами: приторно-сладкий запах успокаивающего сиропа и резкий — спирта. Я одета в просторные штаны и короткую майку, свежие простыни приятно холодят обнаженную кожу рук. В правую вставлено несколько игл, ранки от многочисленных уколов покалывают и пощипывают. Левую руку сжимает чья-то теплая ладонь. Не открывая глаз, догадываюсь, кому она принадлежит; на место волнения моментально приходит чувство покоя и уверенности. Никто не сможет причинить мне вред. Ментор замечает, что подопечная проснулась, и подает голос:  — Доброе утро, детка. Наконец я решаюсь взглянуть на окружающий меня мир. Хеймитч сидит в кресле рядом с кроватью и внимательно наблюдает за моим пробуждением. Слабо улыбнувшись, пытаюсь встать, но широкая лента вокруг талии не дает мне подняться. Испугавшись, лихорадочно пытаюсь освободиться; ментор, моментально вскочив на ноги, обнимает меня и еле слышно шепчет:  — Все в порядке, не бойся. Ты в безопасности. Я обнимаю его в ответ и прячу лицо у него на груди. Меня начинает трясти. Отстранившись, Хеймитч наклоняется ко мне, осторожно проводит рукой по моему лицу и говорит, пристально глядя мне в глаза:  — Эрика, посмотри на меня. Все закончилось, ты победила. Тебя больше никто не тронет, я не позволю. Постарайся не двигаться, иначе тебе снова введут снотворное. За нами наблюдают врачи.  — Зачем? — глухо спрашиваю я.  — Они хотят убедиться, что ты сохранила рассудок после всего, что произошло на Играх, — признается ментор. — За тобой будут присматривать еще несколько дней, отведенных на лечение.  — А ты…? — меньше всего я хочу остаться одна в этой пустой комнате, где нет ничего, кроме выбеленных стен и моей кровати. Ни одного окна. Ни двери. Меня снова охватывает паника. Я испуганно смотрю на мужчину, с нетерпением ожидая его ответа.  — Я останусь с тобой. Эффи пару раз пыталась напомнить мне об обязанностях ментора — нам пора готовить банкет для спонсоров —, но сейчас это не имеет никакого значения. Для меня важнее моя подопечная, — просто отвечает Хеймитч и садится на край постели, не выпуская мою руку из своей. Немного успокоившись, решаю осмотреть себя, чтобы знать, к каким еще ужасам стоит быть готовой. Но ничего страшного не замечаю: на плече — белая повязка, прикрывающая еще не до конца затянувшуюся рану, нанесенную Джейком, шрамы от ожогов заметно уменьшились, кровоподтеков не видно, порезы, ссадины и царапины зажили, не оставив и следа. Я осторожно ощупываю лицо и провожу кончиками пальцев по шелковистым волосам, которые из-за попавших на них капель кислоты стали почти на треть короче и реже. Пока я оцениваю нанесенный ущерб, ментор продолжает наблюдать за мной. Закончив осмотр, вновь поворачиваюсь к нему.  — Что случилось в планолете?  — Я едва успел подхватить тебя, как ты потеряла сознание. На борту были врачи, они смогли привести тебя в чувство, но почти сразу же ввели снотворное, чтобы твой организм не тратил последние резервы. Когда мы вернулись в Тренировочный Центр, я отнес тебя в операционную, а затем меня выгнали в коридор. Кажется, я не сдержался и ударил одного из врачей, пока охрана выставляла меня за дверь, — усмехается Хеймитч. — Последнее, что видел — ты кричала и вырывалась. Ничего не помнишь?  — Мне показалось… — на мгновение прикрываю глаза и пытаюсь воскресить в памяти события тех минут. — Не важно. Очередной кошмар.  — Тогда и правда лучше не вспоминать, — соглашается мужчина. — Следующие три часа ты провела в операционной. Вокруг тебя, не останавливаясь, суетились врачи. Ты доставила им немало хлопот. Хеймитч криво усмехается, но по его глазами я ясно вижу, насколько трудно ему говорить о том, что происходило за теми дверями. Ментор встает и, отвернувшись, начинает расхаживать взад-вперед по комнате, стараясь скрыть беспокойство. Пользуясь случаем, окидываю ментора внимательным взглядом и моментально замечаю, как плохо он выглядит: помятая одежда, спутанные и взъерошенные волосы, отросшая щетина, черные круги под глазами, глубокая морщина между бровями.  — Хеймитч? — тихо зову его я. Мужчина медленно поворачивается ко мне; в его глазах плещется безумие. Он будто заново переживает все то, с чем ему пришлось столкнуться за последние две недели. Взгляд ментора говорит мне куда больше, чем все его слова: я словно вижу, как Хеймитч день за днем, ночь за ночью следил за происходящим на Арене, не отвлекаясь ни на минуту — так, как он мне и обещал. Пару секунд спустя сумасшествие сменяется страхом, таким же, какой испытала я во время наших тренировок. Страх за близкого человека. Заметив мой несколько напуганный вид, ментор встряхивает головой и усмехается:  — Ты заставила своего наставника понервничать, детка: твои Игры стоили мне сотен нервных клеток и двух седых прядей.  — А еще литров кофе и тринадцать бессонных ночей, судя по твоему виду, — я мгновенно понимаю, что на самом деле хотел сказать Хеймитч, скрывая свои чувства за полным сарказма замечанием, и принимаю правила игры.  — Ну, и это тоже, — со смехом признается мужчина. Собравшись с силами, он подходит ко мне, снова садится в кресло и осторожно сжимает мою руку. Наш разговор прерывает появление Безгласой: часть стены отодвигается в сторону, и в комнату проскальзывает невысокая девушка с короткими светлыми волосами. Она ставит мне на ноги поднос и, нажав кнопку на пульте, который принесла с собой, приподнимает верхнюю часть кровати. Девушка подходит ближе и хочет поправить подушки, но Хеймитч одним жестом останавливает ее:  — Можешь идти, я сам об этом позабочусь, — в его голосе чувствуется холод и настороженность: он явно не доверяет капитолийским слугам. Испуганно взглянув на мужчину, Безгласая отдает ему пульт и торопливо уходит. Дверь бесшумно закрывается; нас снова окружают голые стены. Хеймитч помогает мне устроиться поудобнее и тихо говорит:  — Поговорим обо всем позже. Сейчас ты должна отдыхать и набираться сил, нам еще многое предстоит. Решив не спорить, принимаюсь за еду. Обед состоит из чашки куриного бульона, жидкой овсянки и стакана воды. На Арене я старалась есть как можно меньше, поэтому сейчас даже столь малое количество пищи кажется мне излишним. Как ни ворчит ментор, я съедаю только половину и почти сразу засыпаю — то ли у меня и правда очень мало сил, то ли мне снова вводят снотворное. Сквозь подступающий сон чувствую, как ментор устраивается рядом со мной на постели, не выпуская моей руки и не сводя с меня пристального взгляда. Следующие несколько — часов? дней? — сливаются в сплошную серую полосу: раз за разом я просыпаюсь, ем, перебрасываюсь парой слов и язвительных замечаний с ментором и снова засыпаю. Ко мне медленно, но верно возвращаются силы, и вскоре я уже едва сдерживаю желание встать, опасаясь, что меня снова усыпят: в мою руку все еще вставлены капельницы. Понятия не имею, день сейчас или ночь, и постепенно теряю счет времени. Хеймитч тоже сдерживает слово: каждый раз, когда я просыпаюсь, он сидит в кресле и держит меня за руку. На нем все та же мятая рубашка и джинсы — такое чувство, будто ментор не оставляет меня ни на секунду. Спустя некоторое время часть моих страхов отступает: даже во сне я знаю, что он присматривает за мной и не даст меня в обиду. Впрочем, проснувшись как-то раз, я не обнаруживаю его на привычном месте и моментально напрягаюсь. Однако уже спустя пару минут мой слух улавливает громкие голоса за стеной: один, вне всякого сомнения, принадлежит Хеймитчу, а второй — явно жителю Капитолия. Разговор происходит на повышенных тонах, но я не могу разобрать ни слова; вернувшийся ментор ловит мой вопросительный взгляд и поясняет:  — Эффи ни на секунды не оставляет меня в покое: хочет, чтобы я помог ей с организацией банкета и поговорил с Цезарем по поводу предстоящего интервью. Мы связались с Дистриктом — там уже вовсю идет подготовка к празднику по случаю победы.  — Может, тебе стоит помочь ей? — нерешительно спрашиваю я, боясь признаться, как важно для меня его присутствие. Подскочив к кровати, ментор нависает надо мной и отвечает:  — Сейчас для меня важно только то, что происходит в этой комнате. Как наставник, я прежде всего отвечаю за жизнь своего трибута. Эффи сама справится с формальностями. Так что не надейся, я буду с тобой вплоть до того момента, пока тебя отсюда выпустят.  — Ничего не имею против.  — Вот и договорились. Я прошу ментора рассказать, что происходит в Штабе, но тот категорически отказывается:  — Детка, тебе пока не должно быть до этого дела. Вот увижу, что с тобой все в порядке — тогда и узнаешь, что творится вокруг. А сейчас — спать! Притворившись обиженной, я отворачиваюсь к стене и сворачиваюсь клубочком. Хеймитч добродушно смеется. Передвинув кресло в противоположный угол, он садится лицом ко мне и закидывает ногу на ногу. Я наблюдаю за ним из-под опущенных ресниц. В его взгляде больше не проскальзывает того безумия, которое я заметила несколько дней назад. Он снова посмеивается над моими ироничными комментариями, сухо рассказывает о том, что происходило в Штабе, пока я была на Арене, и внимательно следит за тем, чтобы я принимала лекарства, не отказывалась от обеда и достаточно отдыхала. Меня вновь охватывает уже знакомое чувство благодарности, но теперь к нему примешивается что-то еще, какое-то новое ощущение, названия которого я пока не знаю. Не хочу задумываться об этом сейчас: пока мне достаточно присутствия ментора и сознания безопасности, пусть даже временной и относительной. Никогда не понимала, что хорошего в том, что о тебе беспокоятся — волнение за родного и любимого человека казалось мне не более чем еще одной отрицательной эмоцией. Отчасти поэтому я пресекала любые попытки родителей позаботиться обо мне, чувствуя себя совсем не комфортно от лишнего внимания и не желая доставлять им неудобств. Теперь же мое мнение кардинально меняется: сама того не ожидая, ловлю себя на мысли о том, насколько приятна для меня забота и проявление внимания и искреннего участия со стороны Хеймитча. Это и странно и понятно одновременно. Необычное ощущение. Пока мысли проносятся одна за другой, продолжаю незаметно смотреть на ментора. Усталая, но довольная улыбка, прикрытые глаза и сложенные на коленях руки с переплетенными пальцами — таким я запоминаю Хеймитча прежде, чем снова уснуть. И вот, спустя еще какое-то время, первое, что я замечаю, проснувшись в очередной раз — к моей руке больше не тянутся многочисленные трубочки и иглы. Ленты вокруг пояса тоже нет — ничто не мешает мне встать и пройтись по комнате, что я, недолго думая, и проделываю. Хеймитч с улыбкой наблюдает, как я торопливо спускаю ноги на пол и делаю несколько шагов к нему, а затем — обратно к кровати, пробуя свои силы. Вспомнив о многочисленных травмах, полученных на Арене, осматриваю плечо — от раны не осталось даже царапины. Краем глаза взглянув на руки и ноги, отмечаю, что все отметины исчезли — как те, что я получила по воле Организаторов, так и старые, оставшиеся после нескольких лет охоты. Подойдя к кровати, замечаю лежащую в изножье одежду, такую же, что мы носили на Арене. На мгновение перед глазами мелькают убитые мной трибуты — темно-красные пятна на груди Джейка, капли крови, стекающей из перерезанного горла Эмили, на ее куртке. Медленно одеваюсь и поворачиваюсь к Хеймитчу. Тот внимательно смотрит на меня и тихо спрашивает:  — Ты готова?  — Конечно, нет, — качаю головой я. — К тому, что меня ждет за этой дверью, нельзя подготовиться.  — Верно, детка, — ответная улыбка Хеймитча получается грустной. — На твою долю выпало немало испытаний, добрую половину которых тебе еще предстоит преодолеть. Но ты справишься, как справилась с Играми.  — Справилась ли? — я горько усмехаюсь.  — Даже не сомневайся, — твердо отвечает ментор. Кивнув, я поворачиваюсь и иду к противоположной стене, туда, где обычно появлялась Безгласая, Хеймитч отчего-то задерживается. Уже стоя у двери, я в недоумении оборачиваюсь к нему. Он так и не сводит с меня глаз; его взгляд становится все более задумчивым и отстраненным, но почему-то мне кажется, что мысль, задержавшая его, связана со мной. Секундой позже я понимаю, что была права: ментор вплотную подходит ко мне, опирается о стену и, осторожно коснувшись рукой подбородка, заставляет меня поднять голову и посмотреть ему в глаза. Его голос звучит чуть приглушенно и немного нерешительно:  — Пообещай мне кое-что, как в ту ночь, перед Играми.  — После того обещания мне уже ничего не страшно! — посмеиваюсь я. На этот раз ментор не разделяет моего веселья. Наклонившись ко мне так, что между нашими лицами остается лишь несколько сантиметров, он произносит:  — Помни о том, что теперь ты не одна, как на Арене. Что ты можешь в любой момент обратиться ко мне за помощью или советом. Что я всегда, что бы ни случилось, смогу помочь и защитить тебя. Что я всегда рядом. И буду рядом, пока ты сама этого хочешь. Обещаешь? Я обнимаю его за шею и еле слышно шепчу:  — Да. Спасибо, Хеймитч. Спасибо за все.  — Не за что, детка. Ты умница, — так же тихо отвечает Хеймитч. Я словно чувствую его довольную улыбку. — Нам пора. Всем не терпится увидеть и поздравить Победительницу. Несколько секунд спустя мы уже идем по длинному коридору. В конце обнаруживается просторный зал, где и собралась вся команда подготовки. Хеймитч открывает дверь и пропускает свою подопечную вперед. На мгновение меня ослепляет яркое солнце, бьющее в громадное окно, занимающее всю противоположную стену. Стоит нам войти, как присутствующие — Эффи, Цинна и Порция — встают с кресел и спешат мне навстречу. Эффи гладит меня по голове и не скрывает слез, от которых у нее моментально растекается макияж. Порция кладет руки мне на плечи и что-то тихо говорит; от волнения я с трудом разбираю ее слова. Цинна просто молча обнимает меня. Хеймитч прислоняется спиной к двери и с довольной улыбкой наблюдает за нами. Покончив с приветствиями, команда вкратце рассказывает, что меня ждет в ближайшие дни. Ментор и Эффи остаются в гостиной, а мы с Цинной поднимаемся на лифте в вестибюль Тренировочного Центра, а затем — на двенадцатый этаж, в апартаменты стилиста: он и его помощники должны подготовить меня к церемонии коронации. Вспомнив о том, что предстоит сделать за оставшиеся пару дней, перед тем, как мы с Хеймитчем вернемся в родной Дистрикт, я с тоской думаю, что предпочла бы привычный обед с ментором, Эффи и Цинной банкету со спонсорами и Организаторами. Пока мы поднимаемся на лифте, передо мной проносятся все те, кто всего пару недель назад был здесь, но уже не вернется. Как я ни стараюсь отогнать мрачные мысли, в груди что-то сжимается, и у меня перехватывает дыхание. Цинна замечает мое подавленное состояние и всеми силами старается отвлечь подопечную. Стоит нам выйти из лифта, как меня окружает команда подготовки, раз за разом повторяя, как они рады моей победе. Ни на секунду ни замолкая, компания окидывает меня оценивающим взглядом и в ужасе закатывает глаза. Цинна, ободряюще улыбнувшись напоследок, уходит и оставляет нас наедине. Его помощники мигом отправляют меня в душ, а сами уже раскладывают на столе всевозможные инструменты для того, чтобы вернуть мне человеческий облик. И лишь взглянув после душа в зеркало, я понимаю их реакцию. Две недели на Арене не прошли даром: от меня осталась лишь тень. Непонятно, откуда у столь хрупкого создания брались силы для борьбы? Обострившиеся черты лица. Круги под глазами. Сухая, обветренная кожа. Спутанные и поредевшие волосы. Взгляд загнанного зверя. Дикая. Сумасшедшая. Чужая. Даже несколько дней в больнице не смогли исправить то, что со мной сделали Игры. Я с трудом узнаю себя в зеркале. Интересно, скольких трудов стоило Хеймитчу сдержать пару ироничных замечаний относительно моего внешнего вида? Вернувшись после горячего душа в гостиную, устраиваюсь в глубоком кресле и стараюсь забыть об окружающей меня действительности на следующие несколько часов. Команда подготовки принимается за работу, обсуждая, кто чем занимался во время Игр. Смешные. На их глазах малолетние трибуты убивают друг друга и гибнут сами, но им нет до этого дела. Хотя за то время, которое они смотрят Игры и общаются с участниками, можно настолько привыкнуть к всему происходящему, что чувства притупляются сами собой. Возможно, через несколько лет меня ждет то же самое. Как следует обдумав последнюю мысль, я начинаю относиться к их разговорам с меньшей неприязнью, чем раньше. Спустя пару часов к нам присоединяется Цинна с привычным черным платьем в руках.  — Не боишься, что тебя обвинят в однообразии? — интересуюсь я, пока стилист помогает мне одеться.  — Нет, — лаконично отвечает он. — На этот раз я немного изменил твой стиль. Потерпи еще немного, мне нужно закончить.  — Даже твои подопечные не имеют права видеть незаконченную работу? Вместо ответа Цинна хитро улыбается и молча протягивает мне обувь. Когда стилист все же разрешает мне повернуться к зеркалу, я едва могу сдержать удивленный вздох. Стиль и правда стал другим, более женственным и даже слегка легкомысленным. Короткое черное платье: узкий корсет и пышная юбка из тонкой, почти прозрачной ткани; остроносые полусапожки на тонком и высоком каблуке, длинные кружевные перчатки. Волосы слегка укорочены и уложены волнами. Легкий макияж в темных тонах умело скрывает последствия длительного пребывания на Арене.  — Как думаешь, подходящий образ для победительницы? — спрашивает Цинна, стоя рядом и наблюдая за моей реакцией на его творение.  — Да. То, что нужно, — я отвечаю ему улыбкой. Мы спускаемся на нижние этажи и проходим по длинным темным коридорам. Церемония будет проходить на Главной Площади перед дворцом Президента, на небольшом возвышении, куда нас поднимут на специальных лифтах из-под сцены: помощники стилиста, куратор-распорядитель, стилист и ментор, а за ними — сам Победитель. Я стою в маленькой комнате, освещаемой тусклым светом одинокой лампочки, на металлическом диске, который явно не добавляет мне спокойствия, напоминая начало Голодных Игр, взрыв и битву у Рога Изобилия. Толпа неистовствует: ее крики слышны даже здесь, под сценой. Зрителям явно не терпится увидеть победителя и его команду подготовки. Фирменного смеха Цезаря пока не слышно, значит, у меня есть несколько минут для того, чтобы успокоить бешено стучащее сердце. Кто-то неслышно проскальзывает в комнату, подходит ко мне и касается плеча. Я испуганно оборачиваюсь и встречаюсь с заинтересованным взглядом серых глаз. Хеймитч. В ту же секунду от волнения не остается и следа. Цинна явно успел поработать и с ним: ментор одет в черные брюки и рубашку, поверх которой небрежно наброшен короткий жилет с украшением в виде серебряной цепочки. Мне нравится, что наши наряды выдержаны в одном цвете и стиле: так я меньше чувствую собственное одиночество. — Хотел взглянуть на тебя до начала церемонии, — поясняет мужчина. — Стилист не посчитал нужным советоваться со мной относительно твоего образа. Спустившись с диска, поднимаю руки и поворачиваюсь. Ментор окидывает меня долгим взглядом, но не говорит ни слова. Внезапно я замечаю, что его глаза потемнели, но не могу понять, какое чувство прячется в глубине пристального взгляда. Наконец мое терпение заканчивается:  — Как я выгляжу? Хеймитч подходит, осторожно проводит рукой по моим волосам и тихо отвечает:  — Как Победительница. Не хватает только победной улыбки.  — Боюсь, после всего того, что натворили Организаторы, я способна разве что на хищный оскал, — мой смех отдается эхом в темном помещении.  — Постарайся не отравить Сноу своим ядом, — усмехается ментор. — А что касается Распорядителей… Мужчина замолкает и задумчиво смотрит на меня. По моей спине пробегает неприятный холодок.  — Хеймитч? Вместо ответа тот обнимает меня и прижимает к себе. Спрятав лицо у него на плече, я тихо спрашиваю:  — У меня проблемы?  — Я не знаю, — честно признается Хеймитч. — Организаторы явно недовольны, но…  — Недовольны чем? — прерываю я. — Моей победой? Тем, что я выжила?  — Тише, детка. Можно сказать и так. Ты стала одним из тех неудобных Победителей, о которых я говорил. Распорядители не рассчитывали на твою победу, надеясь, что ты погибнешь в первые дни. Им кажется, что ты слишком много знаешь, причем то, что знать не должна.  — Моя выходка на аттестации? — у меня замирает сердце.  — Да, и это тоже. Часто случается так, что Капитолий сам выбирает Победителя — обычно это самый сильный трибут, —, а неугодных и непокорных старается уничтожить. С тобой этот номер не прошел — ты выжила, несмотря на все старания Сенеки. К тому же, он смертельно боится реакции Сноу на твои последние слова на Арене. Победив, ты подарила жителям Дистрикта-12 надежду на то, что Капитолий не всегда остается в выигрыше, как считалось раньше. Не могу сказать, что за всем этим последует, но на всякий случай нам с тобой следует держаться настороже.  — Мне снова придется играть роль?  — Нет, время спектаклей давно закончилось. Можешь наслаждаться победой, только не слишком увлекайся.  — Это несложно, — невесело улыбаюсь я. — Тем более, наслаждаться, судя по твоим словам, нечем.  — Вот такие дела, детка, — Хеймитч отстраняется и поправляет выбившуюся из прически прядь. — Будь осторожна, ладно?  — Как обычно, — я всеми силами пытаюсь скрыть охвативший меня гнев. — Меньше яда, больше счастливых улыбок.  — Договорились, — подводит итоги нашей беседы ментор. Вдруг мне в голову приходит мысль, но я отчего-то не сразу решаюсь ее озвучить.  — Я должна еще раз увидеть все, что произошло на Арене?  — Да. Считается, что так ты сможешь сполна насладиться своей победой, — по лицу ментора пробегает тень. — На самом деле, это еще одно испытание для выжившего трибута. Некоторые могли пережить две недели на Арене, но не выдерживали трех часов Игр по эту сторону экрана. Постарайся отвлечься от окружающей тебя действительности — порой это единственный способ сохранить рассудок.  — У меня в запасе есть еще один, — я все же решаю высказать свою просьбу.  — Интересно… И какой же? — прищуривается мужчина, внимательно глядя на меня.  — Если ты будешь рядом. Взгляд Хеймитча теплеет; на губах появляется улыбка.  — Как и обещал, — тихо отвечает он и, слегка наклонившись, шепчет:  — Ты прекрасно выглядишь, волчонок. Забудь о том, что я сказал тебе несколько минут назад, и получай удовольствие: несмотря ни на что, сегодня твой праздник. А я сделаю все, что в моих силах, чтобы он был радостным. Бросив мимолетный взгляд на часы на стене, он помогает мне подняться на диск и, прошептав: «До встречи на сцене», оставляет меня одну. Стараясь привести мысли и чувства в относительный порядок, делаю глубокий вдох и на мгновение закрываю глаза. Сенека пытался уничтожить неугодного трибута. Я выжила. Распорядители недовольны. В тот момент я, наверное, впервые по-настоящему осознаю всю несправедливость окружающего мира и того, что творит Капитолий. «Жизнь вообще несправедлива, детка», — звучит в голове усталый голос Хеймитча. Я знаю, что он прав, но не могу подавить в себе ощущение горькой обиды. Не помню, когда обижалась в последний раз — это чувство всегда казалось мне слишком детским и несерьезным; я не имела права на подобные глупости. Обида ничем не поможет: мне не станет легче, а политика Капитолия по отношению к жителям не изменится. И в чем смысл? Если Организаторы сами выбирают Победителя, почему бы им тогда не закончить эти жестокие игры, настоящие правила которых известны лишь одной стороне? К чему издеваться и унижать нас, демонстрируя нечеловеческую жестокость: старику Сноу недостаточно просто убить свою жертву — он должен насладиться ее мучениями и предсмертной агонией. Капитолий силен, сильнее всех нас, однако он так и не смог правильно распорядиться своей силой, и в этом его слабость. Я чувствую себя мышкой, попавшей в мышеловку. Как умирающий от голода грызун рискует жизнью ради кусочка сыра, так и я осталась последним выжившим трибутом ради спокойствия и уверенности в завтрашнем дне. Но даже у мыши есть выбор: смерть от голода или от рук человека. А у меня нет. Теперь меня лишили и надежды на светлое будущее. Конечно, жизнь любого Победителя нельзя назвать легкой — вернувшись с Арены, он вынужден готовить малолетних трибутов к тем ужасам, которые когда-то пережил сам, а затем — бесстрастно наблюдать за их гибелью. Из года в год он возвращается в Капитолий по приказу Распорядителей. Из года в год зрителям напоминают подробности его Игр. Из года в года его жизнь разбирают на кусочки, обсуждая каждый сделанный шаг, каждую победу или поражение, ведь судьба трибутов во многом зависит от него. Ему больше не скрыться от Сноу и его приспешников: за ним неусыпно наблюдают. Единожды выбранный на церемонии Жатвы, ты уже не сможешь вернуться к прежней жизни. Теперь она целиком и полностью в руках Капитолия, который не отпустит тебя, пока не наиграется вдоволь. В Игре, участником которой ты стал, есть начало, но нет конца. Игры заканчиваются лишь с твоей смертью, и тебе очень повезет, если ты сам сможешь решать, когда умереть. Это своего рода бессрочный контракт, вот только твоей подписи там нет. Поднимаясь на борт планолета, который вернул меня в Капитолий, я наивно полагала, что теперь моей жизни уже ничего не угрожает, что все самое страшное позади. Судя по словам Хеймитча, ужасы только начинаются. И вновь вместо паники я чувствую лишь усталость и разочарование. Однако не время отчаиваться: рядом со мной есть человек, которому пришлось пережить куда больше испытаний, чем мне. Что бы ни говорил Джейк — хотя теперь я не могу точно сказать, были ли его слова искренними, — ментора никак нельзя назвать слабым человеком. Он выдержал все: Игры, смерть близких, менторство, изгнание. Вернувшись с Арены, он так и не смог найти место в привычном мире — Капитолий недолюбливает Хеймитча за выходку с силовым полем, а жители Дистрикта-12 и вовсе ненавидят, считая бесчувственным и равнодушным к судьбе их детей-трибутов. А между тем он не сломался, не покорился, не дал Играм и Распорядителям изменить себя. Единственная слабость, которую позволил себе мужчина, — хотя бы на время отвлекаться от ужасной действительности. Он выбрал не самый худший способ забыться, ведь кто знает, какой выберу я. Насколько сильным должен быть человек, чтобы не сойти с ума или не покончить с собой, столкнувшись с тем, что пришлось пережить моему ментору? Кажется, теперь, вернувшись с Арены, я понимаю Хеймитча чуть лучше и могу ответить на те вопросы, которые не давали мне покоя еще до знакомства с ним. Стоит отметить и новое, медленно зарождающееся во мне чувство — уважение, которое, учитывая мой возраст и непростой характер, заслужить почти невозможно. Сосредоточившись на собственных мыслях, я не сразу замечаю, что на площади воцарилась тишина. Пришло время предстать перед зрителями, на этот раз — в качестве Победительницы. Звучит гимн. Цезарь вылетает на сцену и приветствует зрителей криками и широкой улыбкой. Нет, мне его не видно, просто за прошедшие годы я часто видела его на экране, а потому знаю все его ужимки наизусть. Толпа разражается аплодисментами, когда на площади появляется группа подготовки. Представив, как помощники стилиста скачут по сцене, кланяются и посылают направо и налево воздушные поцелуи, я нервно смеюсь. Наступает очередь Эффи. Интересно, сколько лет она ждала этого момента? Наслаждайся, Бряк, это и твой праздник тоже. Цинну встречают овациями: несмотря на то, что я стала его первой подопечной, он был великолепен и сумел понравиться и запомниться всем. Следом за ним на сцену поднимается Хеймитч: толпа сходит с ума. Представляю, что сейчас творится в нашем Дистрикте — впервые за последние двадцать два года Двенадцатый победил в Голодных Играх. А кто тренировал трибута и помогал ему в самых критических ситуациях? Правильно, ментор. Сомневаюсь, что по возвращении Хеймитча завалят цветами и задушат в объятиях, но отношение к нему определенно улучшится. До следующего года. Хотя, если в Семьдесят Четвертых Играх наши трибуты погибнут, Эбернети больше не будет одинок в своем изгнании. Что же, шоу началось и должно продолжаться, несмотря ни на что. Приходит моя очередь: диск поднимает меня на сцену. Яркий свет нещадно бьет в глаза. Крики толпы оглушают. Цезарь приветственно взмахивает рукой и со всех ног спешит ко мне. Сегодня его волосы, брови и губы покрашены в фиолетовый — выглядит ужасно, но все лучше, чем кроваво-красный, который каждую минуту напоминал бы мне об Играх. Хотя я и так сейчас воочию увижу реки крови, так что разницы нет. Фликермен жаждет пообщаться с Победительницей, но тут вмешивается Хеймитч.  — У вас впереди целое интервью, Цезарь, еще успеешь смутить моего трибута своими бестактными вопросами! — притворно возмущается ментор. Добродушно рассмеявшись, ведущий выпускает меня из цепких объятий и с удобством устраивается на узком диване. Хеймитч мягко подталкивает меня к трону — темно-бордовому бархатному креслу — и, стоит мне сесть, становится позади меня и опирается на его высокую спинку. Как только мы занимаем свои места, начинается основная часть программы — фильм. Свет медленно гаснет, на экране появляется герб Капитолия. Я понимаю, что не готова еще раз пережить все, что произошло на Арене, но выбора у меня нет: нужно набраться сил и сделать вид, будто меня не волнует то, что я вижу. Хочется, как тогда в пещере, свернуться клубочком и закрыть глаза; вместо этого я лишь занимаю более удобное положение на троне, закидываю ногу на ногу и кладу руки на подлокотники, стараясь выглядеть как можно более непринужденно. Пусть и Организаторы, и зрители видят, что меня не так просто вывести из равновесия. На протяжении всего фильма на моем лице не отражается и тени эмоций, но глубоко внутри бушует ураган. Из-за ограничения по времени тем, кто монтирует фильм из видео, полученных с камер наблюдения, приходится выбирать, какую историю стоит показать зрителям. Сегодня это история профи из Дистрикта-12. Звучит абсурдно, но так оно и есть. Первые полчаса посвящены событиями перед Играми: Жатва, Большой Парад Трибутов, результаты аттестации, интервью. Тренировок, как и следовало ожидать, нет, у Организаторов не было возможности наблюдать за мной в общем зале. Когда на экране появляется изображение участника из Двенадцатого с результатами аттестации навыков над головой, мне кажется, что я совсем не знаю эту девушку с презрительной усмешкой на губах и ледяным взглядом. Смелая. Свободная. Опасная. Такой я предстаю всегда и везде, начиная с Парада и заканчивая последним днем на Арене. Единственное исключение — церемония Жатвы; там, в Дистрикте, я выгляжу вполне безобидно, хоть и отличаюсь от остальных поразительным спокойствием и безразличием к тому, что происходит вокруг. Вслед за подготовкой к Играм нам демонстрируют первый день на Арене. Кровавая бойня у Рога изобилия во всех ее ужасающих подробностях. Камеры ни на секунду не оставляют меня в покое. Короткая перебежка до пещеры. Рюкзак на плечах. Острые ножи за поясом. Первый убитый мной трибут. Момент, когда я забираю копье Циркона и скрываюсь в лесу. За весь фильм камеры не показали ни одной моей слабости: ни страданий под кислотным дождем, ни раскаяния после убийства Эмили, ни ранения отравленной стрелой Эсмеральды, ни боли от ударов Джейка. На протяжении тринадцати дней я лишь выслеживаю, охочусь, сражаюсь, убиваю. Бесчувственная. Расчетливая. Жестокая. Вечно хмурый и мрачный воин-одиночка, тот самый образ, который выбрал для меня Хеймитч. В глазах зрителей я — одна из профи, тех машин-убийц из Первого и Второго, которые получают удовольствие не только от победы, но и от самого процесса. Не будь я на Арене — сама бы поверила в собственную жестокость. Почти все убитые трибуты, в чьей смерти прямо или косвенно виновата я, выглядят жертвами, но никак не смертельно опасными противниками. Ту часть, где я обращаюсь к Сенеке, благополучно пропускают. Так и должно быть — незачем зрителям знать об истинных намерениях Организаторов. Фильм заканчивается сценой на вершине скалы, когда я стою на самом краю и вглядываюсь в небо в ожидании планолета. В моем взгляде проскальзывает безумие, губы растягиваются в насмешливой улыбке. Изображение медленно исчезает. И вдруг за кадром слышится голос ведущего, поздравляющего меня с победой, и мой злорадный смех. На мгновение на площади повисает тишина. Я гадаю: что сделают со мной капитолийцы после всего увиденного? Ни один из моих вариантов не верен — пару секунд спустя меня оглушают крики и аплодисменты. Толпа что-то скандирует, но от шока я не могу разобрать, что именно. Снова играет гимн; я встаю и, расправив плечи, смотрю прямо перед собой. На сцену выходит сам президент Сноу, а следом за ним — маленькая девочка лет десяти с черной бархатной коробочкой в одной руке; вторую она прячет за спиной. Оба становятся напротив меня; старик открывает футляр и достает серебряную диадему в форме венца, украшенную черными и темно-красными драгоценными камнями. Я с удивлением отмечаю, что у капитолийцев все же имеется хоть какой-то вкус: корона выглядит потрясающе. Президент осторожно берет ее в руки и поворачивается ко мне. Его губы вполне правдиво изображают приветливую улыбку, а ледяной взгляд пронизывает меня насквозь.  — Примите мои поздравления, мисс Роу, — еле слышно произносит он, не сводя с меня глаз.  — Спасибо, — просто отвечаю я.  — Я подумал, что эта диадема прекрасно подойдет к вашему украшению, — заметил он, указав на подвеску.  — Действительно, — по моим губам пробегает слабая улыбка. — У вас хороший вкус, президент Сноу.  — Похвала от столь юной победительницы вдвойне приятна. Этот волк удивительно похож на вас, — шепчет старик, протягивая руку к украшению. — Вы позволите?  — Конечно, — я чувствую, как все тело сковывает холод. Сноу осторожно касается подвески. Мне кажется, что его длинные тонкие пальцы вот-вот сомкнутся на моей шее, но ничего подобного не происходит: удовлетворив свое любопытство, он переводит взгляд на меня.  — Ваш талисман? — интересуется президент.  — Подарок любимого человека, — собеседник не дает мне как следует обдумать ответ, и я говорю первое, что приходит на ум. Сердце сжимается от страха при мысли, что вездесущий президент знает, кто подарил мне волчонка. Но последние слова Сноу, обращенные ко мне, развеивают мои сомнения.  — Порой любовь и вера родных творят чудеса и помогают обрести смысл жизни, — мечтательно произносит Президент. — Берегите своих близких, мисс Роу. До встречи на банкете. С этими словами он бросает взгляд поверх моей головы, на ментора, и, коротко кивнув ему, разворачивается и уходит. Девочка на мгновение задерживается: подойдя чуть ближе, она протягивает мне букет красных роз, которые до этого момента прятала за спиной, и дружелюбно улыбается.  — Поздравляю с победой! — ее звонкий, но приятный голосок и детская непосредственность неожиданно вызывают у меня тоску и щемящее чувство в груди.  — Спасибо, — я возвращаю ей улыбку и принимаю подарок.  — Я смотрела Игры от начала до конца. Мне так хотелось, чтобы ты победила! — глаза девочки сверкают.  — Видишь, некоторые наши желания имеют обыкновение сбываться, — отвечаю я. Кивнув на прощание, девочка уходит вслед за Президентом, который дожидается ее у края помоста. Старик берет внучку за руку, и они вместе уходят со сцены. Рев толпы перекрывает даже голос Цезаря. Кажется, поклоны и овации никогда не закончатся. Наконец, Фликермен прощается со зрителями и напоминает, что завтра нас ждет заключительное интервью. Капитолийцы в предвкушении. Хеймитч обнимает меня за плечи и провожает обратно в Тренировочный Центр, шепнув по дороге: «Поговорим позже». За окном уже ночь, потому мы сразу поднимаемся в пентхаус и расходимся по комнатам. Эффи предлагает поужинать, но ментор без лишних слов отправляет меня спать, ведь завтра нас ждет много дел. Приняв душ и переодевшись в привычные штаны и рубашку, я заползаю под одеяло и, свернувшись клубочком, всеми силами стараюсь отогнать тревожные мысли. Вскоре мне это удается и я засыпаю. Меня будит собственный крик. Вот и плата за победу: теперь я могу забыть о спокойном сне по ночам. Мне снится убийство Эмили: я подкрадываюсь к ней со спины и, схватив за шею, перерезаю ей горло. Из раны начинает хлестать кровь; она заливает все вокруг — тело девушки, мои руки, нож — и стекает в кристально-чистую воду ручья. Хочу убежать, но мои ноги словно приросли к земле. Последнее, что я вижу — водоем превращается в алый поток; кровь стекает по стволам деревьев; с неба падают кровавые капли. Наконец я просыпаюсь. Не отличая сон от реальности, я испуганно осматриваюсь, боясь поверить, что все закончилось. В следующее мгновение распахивается дверь, и в комнату влетает Хеймитч с ножом с руке.  — Прости, что разбудила, — тяжело дыша, произношу я через силу. — Кошмар приснился. Ментор опускает нож и отвечает:  — Ничего, я не спал. Бывает. Я откидываюсь на спинку кровати и, обняв себя за плечи, тщетно пытаюсь отдышаться и успокоить учащенное сердцебиение. Хеймитч нерешительно смотрит на меня и делает шаг назад, к двери. Слова вылетают прежде, чем я успеваю обдумать их:  — Не уходи.