Игра на двоих

Мы просыпаемся пару часов спустя. Солнце уже высоко: яркие лучи освещают комнату и, стоит открыть глаза, моментально ослепляют. Эффи громко стучит в дверь, напоминая о том, что пришло время прощаться с Капитолием и возвращаться домой. Даже не знаю, который из двух пунктов сегодняшнего списка дел доставит нам больше удовольствия. Хеймитч посылает мне насмешливую улыбку и выскальзывает из комнаты. После завтрака Цинна приносит одежду: время платьев закончилось, на этот раз стилист приготовил свободную черную блузку, длинную юбку темно-зеленого цвета и легкие сандалии. Распущенные волосы и ни грамма макияжа - я снова вижу в зеркале обычную девчонку из Шлака. Нельзя сказать, что мне так сильно нравились короткие платья, высокий каблук, прически и боевая раскраска, но привязаться к выбранному образу я успела. Прошептав своему отражению: «Буду скучать», отворачиваюсь от зеркала и спешу в комнату, чтобы собраться. Вещей немного: черное платье мамы, которое я надела на церемонию Жатвы, и зажигалка отца. Туфли успели незаметно исчезнуть: не сомневаюсь, об этом позаботилась команда подготовки, когда увидела, какой ужас представляет собой обувь не слишком обеспеченного жителя Дистрикта-12. Нас везут по улицам Капитолия в машине с затемненными стеклами. На станции уже ждет поезд. Взглянув на часы, Эффи всплескивает руками и торопливо поднимается по лестнице в вагон; Хеймитч что-то тихо говорит Цинне на прощание и тоже скрывается в поезде. Я подхожу к стилисту и молча обнимаю его. - Знаешь, я ни секунды не жалел о том, что выбрал трибутов Двенадцатого, - тихо произносит парень. - С нетерпением жду нашей следующей встречи, Генриетта. Через несколько месяцев нам предстоит совершить Тур Победителей, в котором бывшего трибута по традиции сопровождают ментор, куратор и стилист. Не могу сказать, что буду рада вернуться в Капитолий, но соскучиться по Цинне определенно успею. Состав трогается. Мы проносимся по темному тоннелю и выныриваем на свет. Эффи пьет кофе и составляет расписание на завтра, а мы с Хеймитчем молча стоим у окна и наблюдаем за тем, как Капитолий стремительно скрывается из виду. По моим губам пробегает тень улыбки: мы возвращаемся домой. Теперь я почти готова поверить, что все закончилось. Хотя бы на время. Поезд останавливается на дозаправку, и мне разрешают прогуляться на свежем воздухе. Не теряя ни минуты, выбегаю из вагона и осматриваюсь. По обеим сторонам тянутся бескрайние луга, вдалеке виднеются редкие деревья. Ко мне сразу возвращаются силы: хоть вокруг и не привычные склоны и леса, но это все же лучше, чем стеклянно-стальные небоскребы Капитолия. Разворачиваюсь и медленным шагом удаляюсь от поезда. Пройдя пару сотен метров, останавливаюсь и, закрыв глаза и раскинув руки в стороны, подставляю лицо прохладному ветру. Слышу осторожные шаги за спиной, но, уже зная, кому они принадлежат, не оборачиваюсь. Ментор останавливается в шаге от меня. - Не возражаешь против компании? - интересуется Хеймитч. Вместо ответа я протягиваю ему руку. Мгновение он колеблется, но секунду спустя подходит ко мне и сжимает мою ладонь в своей. Мы идем дальше; трава становится все выше. Остановившись у одинокого дерева, прислоняюсь спиной к его стволу и, снова прикрыв глаза, представляю родные места. Голос ментора отвлекает от нахлынувших воспоминаний. Я поднимаю взгляд на Хеймитча. Меня охватывает непонятное предчувствие: будто нас снова лишают самого главного - времени. В мое сердце медленно проникает тоска. - Ты изменилась, - с улыбкой говорит мне Хеймитч. - Арена меняет всех, - сухо отвечаю я. - Почему я должна остаться прежней? - Я не об этом, - качает головой ментор. - Не в худшую сторону. - То есть? - Ты стала более взрослой. Сильной. Опытной. Уже не тот волчонок, которого я видел в поезде. С этими словами ментор протягивает мне маленькую бархатную коробочку. Внутри обнаруживается серебряная подвеска, очень похожая на ту, которая висит у меня на шее. Те же угольно-черные глаза из блестящего камня, гордо поднятая голова и величественная осанка. Но не волчонок. Волчица. Рассматриваю подарок, не в силах вымолвить и слова, совсем как в первый раз. Краем глаза замечаю, что Хеймитч наблюдает за мной все с той же насмешливой улыбкой. Но отчего-то мне кажется, что чувства, которые мужчина пытается за ней скрыть, стали еще сложнее и запутанней. Он помогает мне надеть подвеску и отступает на шаг. - Нравится? Отвечаю ему благодарной улыбкой. - Не хватает только волка, - слова вылетают прежде, чем я успеваю обдумать их. Во взгляде ментора мелькают смущение и нерешительность. В следующую секунду он в два прыжка преодолевает расстояние между нами и нависает надо мной, опираясь руками о ствол за моей спиной. Я замираю на месте, боясь спугнуть его. - Только скажи, и твоим волком буду я, - шепчет мужчина. Глядя в темно-серые глаза Хеймитча, я, наконец понимаю, какие именно чувства все это время скрывались в глубине ледяного взгляда. Это уже не та привязанность, о которой он говорил мне ночью на крыше Тренировочного Центра. То, во что она превратилась, куда сильнее и опаснее простой симпатии. Ментор слегка наклоняется ко мне и осторожно проводит рукой по моим волосам. Но в ту же секунду, словно испугавшись собственных слов, отстраняется, разворачивается и, прежде чем я успеваю до конца осознать смысл сказанной им фразы, идет обратно к поезду. Я остаюсь на месте и долго смотрю ему вслед, а затем перевожу взгляд на ярко-голубое небо, думая о том, как сильно заблуждалась. Издали доносится гудок поезда и крик Эффи: «Генриетта!». Вздохнув, возвращаюсь в вагон, стараясь задержать то призрачное ощущение свободы, которое настигло меня, стоило только оказаться в привычном окружении природы. Но мне не удается: как только поезд трогается, я вспоминаю о том, что с возвращением домой Игры не заканчиваются. Во время обеда за столом царит тишина, даже Бряк не решается начать разговор. Так же молча мы смотрим повтор интервью и церемонии коронации. Мне снова приходится пережить все случившееся на Арене и в Капитолии. Я едва удерживаю себя на месте, понимая, что Сноу и Организаторы не позволят забыть Семьдесят Третьи Голодные Игры ни зрителям, ни Победительнице. Ментор, заметив мою реакцию, устраивается на диване рядом со мной и несмело берет меня за руку, будто опасаясь, что подопечная оттолкнет его. Вместо этого я лишь сжимаю его ладонь, показывая, насколько важна для меня в этот момент поддержка наставника. Вечером, скрывшись в своем купе, оставляю дверь приоткрытой, желая намекнуть, что сейчас присутствие Хеймитча мне необходимо ничуть не меньше, чем в Капитолии. Однако ментор не спешит появиться и защитить меня. Не до конца понимая его поведение, делаю глубокий вдох и решительно выхожу из своего купе. Пройдя по узкому коридору, освещаемому лишь тусклым светом луны, добираюсь до апартаментов ментора. Тихо постучав, но не услышав ответа, приоткрываю дверь и проскальзываю внутрь. В комнате царит полумрак; лишь над кроватью горит одинокий ночник. Хеймитч лежит на заправленной постели, держа в руках книгу, но явно забыв о ней: глаза пристально следят за моими действиями. Я на мгновение останавливаюсь, но в ту же секунду прогоняю непрошеные мысли и сомнения. Приблизившись к кровати, устраиваюсь рядом с мужчиной и с самым невозмутимым видом обнимаю его и опускаю голову ему на плечо. Мне не хочется что-то говорить или объяснять, но это и не нужно: как обычно, мы не нуждаемся в словах, чтобы понять друг друга. Ментор протягивает руку к ночнику и выключает свет. Комната погружается во мрак. Закрываю глаза, но уснуть не получается. Вместо этого прислушиваюсь к ровному, замедленному дыханию Хеймитча; внезапно промелькнувшая мысль заставляет меня приподнять голову и бросить взгляд на тумбочку. Так я и думала. Может, не я одна чувствую себя в безопасности, когда мы вместе? Судя по спокойному дыханию мужчины и лежащему на столике оружию, Хеймитчу не снятся кошмары, стоит ему уснуть рядом со мной. Казалось бы, он совершенно чужой мне человек, причем старше, опытнее и сильнее - что я могу ему дать? Если стремление позаботиться о родителях вполне объяснимо, то в случае с Хеймитчем я не сразу понимаю, что движет мной. Не могу отделаться от странного, иррационального желания защитить его - так, как он защищает меня. Не в благодарность, не для того, чтобы вернуть долг и не быть обязанной, а просто потому, что он очень дорог мне, и его жизнь значит для меня больше, чем моя собственная, как бы сильно я ей ни дорожила. На ум приходят слова ментора, сказанные во время наших тренировок: человек всегда ценит жизнь любимых людей больше своей. Вот и разгадка. Я была неправа: Хеймитч не чужой. Он мой, только мой. Я сама призналась в своих чувствах в тот момент, когда Сноу задал мне вопрос о подвеске-талисмане. Я не думала над ответом, слова «любимый человек» показались мне самыми подходящими для того, чтобы описать мое отношение к Хеймитчу. Приподнимаюсь на локте и, пользуясь тем, что ментор крепко спит, окидываю его внимательным взглядом. Даже во сне брови упрямо сдвинуты, ресницы чуть подрагивают, а с губ так и не исчезла усмешка. Не отдавая себе отчета в собственных действиях, провожу рукой по длинным светлым волосам. Жесткие, вечно спутанные и взъерошенные на вид, на самом деле они тонкие и мягкие, как легкая ткань одного из платьев, сшитых для меня Цинной. Сильные руки мужчины способны крепко держать оружие и в то же время осторожно обнимать меня, едва касаясь спины. В его объятиях я чувствую себя совсем иначе, чем в те редкие минуты, когда меня обнимает отец: мне хочется обнять Хеймитча в ответ, прижать к себе и не отпускать. Чувствовать его тепло. Смотреть в темно-серые глаза, постигая все новые глубины. Держать его руку в своей. Отдавать и получать. Радоваться его искренней и теплой улыбке. Переживать, видя его боль и страх. Спрятаться от всего мира, его жестокости и несправедливости, от ярости Организаторов, от вездесущих глаз Сноу. С ним я позволяю себе какие-то слабости, которые никогда не показала бы родителям. С ним я всегда откровенна: мы можем говорить на любые темы, осуждать законы Капитолия, нарушать правила, смеяться в лицо смерти. С ним я могу не притворяться, что все в порядке, когда боль разрушает меня изнутри. Он знает, что мне пришлось пережить, и может понять мои страхи, сомнения и желания без слов. В любой момент я могу просто подойти и молча обнять его - он поймет меня без слов и не потребует объяснений. С ним мне легко: я чувствую себя свободной и настоящей. Снова и снова вспоминаю наш последний разговор с ментором и вызывающее поведение Финника во время Бала Победителей. Обдумывая его слова, медленно, шаг за шагом понимаю, что служило причиной тех или иных фраз, действий, поступков ментора. Если раньше, уходя на Арену, я видела в его глазах лишь привязанность, то сейчас, вернувшись, заметила в них нечто большее, то, что выходит за рамки общепринятых отношений между наставником и его подопечной. Но, в силу определенных причин, мне удалось разобраться во всем далеко не сразу. Теперь я в полной мере могу осознать чувства Хеймитча, которые он сам, судя по всему, еще не понял и не принял до конца. За столь короткое время ментор смог привязать меня к себе так крепко, как не удавалось никому. В свое время я сознательно отдалилась от родителей, не желая причинять лишние страдания ни им, ни себе. Но мне совсем не хочется отталкивать Хеймитча; как он сам сказал, и ему, и мне не привыкать к боли. А друг без друга нам будет еще хуже. Только Победитель может по-настоящему понять Победителя. Теперь понятна та грусть, что, казалось бы, совершенно неожиданно охватила меня на станции. С возвращением в Дистрикт все изменится: меня и Хеймитча больше не связывают узы “ментор - трибут” и кто знает, хватит ли у нас сил, чтобы остаться теми, кем мы стали друг для друга. Желая заранее подготовиться к возможным переменам, я думаю о том, что его привязанность еще не настолько сильна, чтобы преодолеть разделяющее нас расстояние. В Капитолии все было легко; в Дистрикте, в нашем привычном мире все будет куда сложнее. Может быть, я снова останусь одна, наедине со своими кошмарами, а бывший ментор предпочтет добровольное изгнание моей компании. Меня страшит не одиночество - меня страшит прежняя жизнь, в которой не будет его. И все же, как ни уговариваю себя оборвать нити, связывающие меня с ментором, мне становится ясно: не все так просто. Я ужасно боюсь остаться для Хеймитча никем - смутным, полустертым воспоминанием, которое рано или поздно вытеснят алкоголь и годы одиночества. Забавно: такого страха мне не приходилось испытывать даже на Арене. Единственное, что остается - самой сделать первый шаг, показать Хеймитчу, что он важен для меня. Что его чувства взаимны. Что я не хочу оставаться для него никем. За размышлениями время летит незаметно. Остаток ночи я провожу, все также устроившись на плече ментора, стараясь запомнить все, что нам пришлось пережить за прошедший месяц и задержать ускользающие мгновения. Остановить каждое из них. И прожить его еще раз. Чуть только первые лучи солнца освещают комнату, как я понимаю, что пора уходить. Оглянувшись на мирно спящего ментора, осторожно поднимаюсь и выскальзываю за дверь. Вернувшись в свою комнату незамеченной, принимаю горячий душ, неосознанно пытаясь сохранить приятное ощущение тепла, и переодеваюсь в широкие штаны, майку и легкие ботинки. Тщательно расчесав волосы, завязываю два высоких хвоста. Найдя в комоде сумку на длинном ремне, прячу в нее платье и зажигалку. Окидываю взглядом комнату и выхожу в коридор. До прибытия в Дистрикт остается не больше часа. В столовой меня уже ждут наставники: Эффи сверяется с ежедневником и моментально выдает программу на сегодняшний день, а Хеймитч улыбается краем губ и приглашает сесть рядом с ним. Воспоминания о прошлой ночи застигают врасплох. Горький аромат крепкого черного кофе. Насмешливая улыбка. Чувство безопасности. На мгновение растерявшись, не сразу вспоминаю о своих намерениях. Удостоившись удивленного взгляда мужчины за обычно несвойственную мне медлительность, я все же устраиваюсь на соседнем стуле. Бряк, перечислив мероприятия, на которых нам нужно присутствовать сегодня, торопливо пьет кофе и убегает готовиться к прибытию в Двенадцатый. Мы с ментором остаемся вдвоем. - Ты слишком задумчивая, - замечает Хеймитч. - Размышляю о том, сколько еще праздников в честь победы мне придется вытерпеть, - отмахиваюсь я. Ментор недоверчиво приподнимает бровь, но ничего не говорит. Он встает и становится напротив стола, спиной к окну. Я продолжаю сидеть за столом, опустив голову и сложив руки на груди. Время снова сыграло со мной злую шутку: кто знает, когда мы в следующий раз сможем остаться наедине. Это мой последний шанс сказать обо всем, ответить на его признание. Нечего бояться, как и нечего терять. Я решительно поднимаюсь на ноги и приближаюсь к ментору. Тот отходит от окна и опирается спиной о стену. - Хочу кое-что успеть до возвращения домой, - за моей хитрой улыбкой скрывается целая буря эмоций, которая вот-вот вырвется наружу. Хеймитч с интересом сморит на меня. Его глаза смеются, но в самой глубине я вижу волнение. - И что же? Вместо ответа я поднимаю руку и осторожно касаюсь его лица кончиками пальцев. Он не отстраняется и не отталкивает меня, а лишь продолжает наблюдать. Внезапно поезд останавливается. На платформе нас уже ждут мирные жители, миротворцы и множество камер - мое возвращение станет еще одним шоу. В коридоре слышится стук каблуков Бряк. Все, что я хотела сказать ему напоследок, вылетает из головы. У меня почти не остается времени. Не отдавая себе отчета в собственных действиях, приподнимаюсь на носки, стремительно сокращая расстояние между нашими лицами, и целую своего ментора. Он не успевает ответить: мой поцелуй больше похож на легкое, ни к чему не обязывающее прикосновение. Отступив на шаг, поднимаю взгляд на мужчину, грустно улыбаюсь и, не оборачиваясь, выхожу из столовой и направляюсь к выходу. Уже у дверей ко мне присоединяется Эффи. Стоит нам появиться на платформе, как репортеры достают камеры и принимаются за работу. Щелк! Щелк! Щелк! Краем глаза замечаю подошедшего Хеймитча. Он приближается, берет меня за руку и бросает вопросительный взгляд. Я еле заметно киваю, и ментор поднимает наши сцепленные руки вверх. Зрители в восторге: отовсюду мы слышим крики и аплодисменты. Поискав взглядом семью, обнаруживаю родных в самом центре толпы. Отец и мать, скорее всего, на работе (даже возвращение Победителя не повод для выходного в нашем Дистрикте), поэтому меня встречают бабушка и дедушка. Все еще держа ментора за руку, я не отрываю от них глаз. В глазах стариков стоят слезы. Внезапно меня пробирает холод: то, что я вижу, совсем не похоже на слезы радости.

***

Я не сразу понимаю замысел Эрики. Только когда она вплотную подходит ко мне и касается рукой моего лица, в голове мелькает мысль о том, что не я один чувствую, как быстро истекает наше время. В следующую секунду сознание затуманивается. Последнее, что удается увидеть, - потемневший взгляд девушки. Когда она касается моих губ, по телу пробегает электрический разряд. Этого, казалось бы, невинного прикосновения вполне достаточно для того, чтобы лишить меня чувства реальности. Я теряю над собой контроль: единственное желание, владеющее мной сейчас, - прижать девчонку к себе и ответить на ее поцелуй. Разум уступает место чувствам: не важно, насколько велико расстояние, разделяющее нас, и что случится дальше. Важно лишь это мгновение. Важно лишь то, что она со мной. И все же я не успеваю: Эрика отстраняется слишком быстро. Неосознанно тянусь за ней, но она отступает на шаг. Ее задумчивый взгляд моментально приводит меня в чувство. Я остаюсь наедине со своими мыслями. У меня есть несколько минут, чтобы привести их в порядок, насколько это вообще возможно после того, что случилось. Откинувшись на стену, закрываю глаза. Передо мной мелькают воспоминания о событиях последней недели. Радость от встречи в планолете длится недолго: Эрику покидают силы, и она теряет сознание. Я едва успеваю подхватить ее на руки. В ту же секунду дверь распахивается, и в нижний отсек планолета врываются врачи. Оттеснив меня в сторону, они опускают девчонку на пол и, сняв с нее ветровку, обрабатывают многочисленные раны и пытаются привести ее в чувство. Вскоре им это удается: Эрика приоткрывает глаза. Я бросаюсь к ней, но меня отталкивают, а моей подопечной вводят какое-то лекарство. - Что это? - резко спрашиваю я у одного из врачей. - Снотворное, - устало отвечает тот. - Девушка потеряла много крови, организм истощен. Ей нужно продержаться до прибытия в Центр: там мы о ней позаботимся. Лекарство поможет сохранить остатки сил. Они хотят унести ее в другой отсек, но я становлюсь у них на пути. - Девочка останется здесь, я присмотрю за ней. Пожав плечами, врачи уходят. Внезапно промелькнувшая мысль внушает ужас. Резко вскочив, я хватаю одного из медиков за плечо и грубо прижимаю к стене. - Не смейте давать ей морфлинг, понятно?! Все, что угодно - снотворное, успокаивающий сироп, но не наркотик! Передайте остальным: если увижу, что ей вводят морфлинг - от вашей больницы и камня на камне не останется! Вам ясно? Пожилой мужчина испуганно отстраняется и, пробормотав «Сумасшедший!», скрывается в другом отсеке. Не имеет значения, что он обо мне думает. Я видел, что морфлинг делает с людьми. Считается, что этот препарат снимает боль, как физическую, так и душевную, но это не так. Наркотик затягивает своих жертв в мир фантазий, иногда прекрасных, иногда ужасных; даже пожелав вернуться в реальность, человек уже не в силах отказаться от мира иллюзий. Мне приходилось видеть, что случается с победителями, подсевшими на морфлинг. Не скажу, что осуждаю их - в конце концов, каждый сам выбирает наиболее подходящий для себя способ забыться, уйти от реальности - но моя подопечная не должна повторить их судьбу. Я устраиваюсь на полу, рядом с Эрикой, и беру ее за руку. Меня охватывает страх: что, если она умрет? «Не смей!», - мои мысли путаются. - «После всего, что ты пережила на Арене, после твоих слов в ночь перед Играми, после возвращения… Ты не имеешь права умереть. Не имеешь права оставить меня!». Поднявшись на ноги, поворачиваюсь к стене и что есть силы ударяю кулаком по металлу. Ладонь пронзает острая боль, но она лишь помогает отвлечься от неприятных мыслей. Так я пытаюсь выплеснуть боль и страх. На протяжении всего полета я не спускаю с нее глаз, следя за ее ровным и глубоким дыханием и готовясь в любой момент позвать медиков. Мы возвращаемся в Тренировочный Центр. Подняв девчонку на руки, выхожу на крышу здания. Пройдя по длинному узкому коридору, мы спускаемся на нижние этажи, где располагается больница. Идущие рядом врачи показывают путь в операционную. В просторной светлой комнате нас уже ждут; стоит мне опустить Эрику на стол, как меня оттесняют к двери, не обращая внимания на мои слова о том, что я ее ментор. Не помня себя от ярости, расталкиваю медиков и продираюсь к лежащей на столе подопечной, но кто-то вызывает охрану. Последнее, что задерживается в памяти - перекошенное лицо одного из врачей. Он врезается в бетонную перегородку и сползает на пол - один из моих ударов все же попал в цель. В следующую секунду меня выталкивают в коридор. Несильно приложившись о противоположную стену, разворачиваюсь и спешу наверх, в небольшую комнату, окно которой выходит на операционную. Теперь меня и мою подопечную разделяет тонкое стекло, через которое доносятся звуки голосов и писк многочисленных приборов. Бледная и неподвижная Эрика кажется как никогда слабой и беззащитной. К ее рукам подключено множество прозрачных проводов, по которым текут какие-то жидкости. На стене мигают лампочки. Вокруг моей подопечной суетятся врачи в белоснежных халатах, масках и перчатках. Она кажется такой близкой - почти на расстоянии вытянутой руки - и в то же время как никогда далекой. И снова девчонка умирает на моих глазах, а я ничего не могу сделать, хотя и стою в двух шагах от нее. От осознания собственного бессилия мне становится еще хуже. Я не понимаю ни слова из того, что врачи говорят друг другу, ни знака или стрелки из тех, что не переставая мигают на стене. В волнении начинаю метаться по комнате, врезаясь в стены и сшибая все, что попадается под ноги. Внезапно один из многочисленных приборов издает долгий и особенно неприятный, тревожный звук - у Эрики останавливается сердце. Вместе с ним замирает мое. Несколько минут и попыток спустя врачам удается запустить его. Девчонка на мгновение открывает глаза. Ее мутный взгляд скользит по комнате и окружающим людям, будто пытаясь найти что-то важное. Наконец она замечает меня и, слабо улыбнувшись, снова прикрывает веки. Я продолжаю смотреть на нее, нервно постукивая пальцами по стеклу. Это не сон, вызванный лекарствами: сознание снова покидает девушку. Эрике делают несколько переливаний крови, прежде чем приборы наконец замолкают, а врачи облегченно вздыхают и принимаются убирать инструменты и отсоединять провода от ее тела. Я молча наблюдаю за их точными, отработанными движениями. Еще раз поругавшись с медиками и охраной, я все же добираюсь до палаты Эрики и вхожу в просторную комнату с голыми стенами и тусклым искусственным светом. Моя подопечная лежит на кровати, все такая же бледная и очень хрупкая на вид. Только сейчас я замечаю, как сильно Арена изменила ее: тонкие руки, заострившиеся черты лица, черные круги под глазами, поредевшие волосы. Но все это не так страшно по сравнению с тем, что Игры могли сделать с ее рассудком. Помня о данном ей обещании, я продолжаю верить в то, что она преодолеет все выпавшие на ее долю испытания. Эрика жива, со всеми остальными последствиями мы справимся. Я больше не оставлю ее в одиночестве и сделаю все, что в моих силах, чтобы уберечь дорогого мне человека. В голову лезут странные мысли, но я отгоняю их, сосредоточив внимание на спящей подопечной. Я понимаю, что не готов снова оказаться в одиночестве, как раньше, коротая холодные вечера со стаканом в одной руке и ножом в другой. И снова мне приходится согласиться со словами Эффи: дело не во мне и не в том, что за двадцать два года я устал от одиноких ночей и мучительно долго тянущегося времени. Дело в ней, в Эрике. Она - именно тот человек, с кем я хотел бы разделить свое добровольное изгнание. Вопрос в том, захочет ли этого девчонка. Эффи не оставляет меня в покое, требуя моей помощи в организации банкета и переговоров со спонсорами. Я не решаюсь надолго оставлять свою подопечную одну, а потому каждый раз, когда Бряк отвлекает меня, нервничаю и срываю на ней свою злость на Сноу, Организаторов и самого себя. Напарница не понимает причин моего нервного состояния и обижается, но мне нет дела ни до нее, ни до того, что она называет обязанностями ментора. Сейчас для меня существует только одно: быть рядом с Эрикой, помогая ей вернуться к жизни. Хотя вряд ли это можно назвать обязанностью: мне явно доставляет удовольствие ее общество. Никогда и ни о ком я не хотел заботиться так, как о ней. Видя, как загораются глаза девчонки, когда ментор входит в комнату, уверяю себя, что это - не более чем одно из последствий пребывания на Арене: бывший трибут просто боится остаться в одиночестве. Это даже смешно: девчонка смотрит на меня так, будто я подарок, о котором она мечтала всю жизнь! И все же во мне просыпается робкая надежда на то, что ей так же необходимо моей общество, как мне - ее. Эрика поправляется довольно быстро: через пару дней я замечаю на ее губах знакомую усмешку, а темные глаза снова начинают сверкать. Моя подопечная стала более взрослой. Сильной. Осторожной. Не могу сказать, что мне это не нравится. Вместе с произошедшими изменениями меняется и мое отношение к ней. Кто бы что ни говорил, настоящим Победителем является лишь тот, чье имя так и не прозвучало из уст Эффи за все шесть лет, отведенных на участие в Играх. Победитель Голодных Игр и все полагающиеся ему привилегии - лишь образ, который придумал Капитолий, демонстрируя то, что по неопытности и наивности можно принять за щедрость и милосердие. Как ни странно, многие все еще верят в эту сказку. На самом деле выжившему трибуту можно разве что посочувствовать. Не смей, Сноу. Не смей приближаться к той, чья жизнь для тебя всего лишь игрушка. Не смей говорить с ней своим шипящим, змеиным голосом. Не смей прикасаться к ней руками, испачканными кровью тысяч невинных людей. Ты больше не причинишь ей вреда. Я не позволю. Наши комнаты находятся рядом, так что я отчетливо слышу дикий, безумный, отчаянный крик, доносящийся из спальни Эрики. Стоит мне увидеть девчонку, как я мгновенно понимаю, что произошло: наступило время расплаты за победу. Она сидит на самом краю кровати, вжавшись в изголовье и обхватив себя за плечи, и тщетно пытается вернуться к реальности. Ее испуганный и словно обезумевший взгляд внушает страх. Я едва удерживаю себя от необдуманных действий, которые могут еще сильнее напугать мою подопечную. Я словно вторгся на ее личную территорию, увидел то, что имеют право знать лишь избранные, самые дорогие люди. И только от нее зависит, подпустит ли она меня еще ближе. Я смеюсь над ее попыткой позаботиться обо мне, но в глубине души испытываю ни с чем не сравнимое чувство удовольствия, смешанное с благодарностью. Когда за меня беспокоился близкий человек? Давно, очень давно. А здесь - совсем юная девочка, со своей жизнью, проблемами, желаниями. Что заставляет ее забыть о собственных призраках и помогать ментору справиться с его прошлым? Не понимаю. Той ночью мне впервые за много-много-много лет не снятся кошмары. Проснувшись с рассветом, обнаруживаю, что Эрика перебралась поближе и устроилась на моем плече. Заметив, что она проснулась, замираю, боясь потревожить ее. Девчонка поднимает голову, встречается со мной взглядом, и время словно перестает существовать. Ее глаза отнюдь не угольно-черные, как мне казалось раньше, а темно-карие, потрясающего шоколадного оттенка. Обжигающий взгляд пронизывает меня насквозь, проникает в самую глубь души, не позволяя скрыть ни одной мысли, ни одного чувства, ничего. Я забываю обо всем; единственное желание - чтобы это мгновение никогда не заканчивалось. Чтобы я мог вечно смотреть в эти карие глаза, видеть в них насмешку, радость, грусть - что угодно, только не равнодушие и холод. Я все более отчетливо осознаю, что между нами что-то изменилось, и все уже не будет так, как прежде. Теплые, доверительные, дружеские отношения медленно, но верно превращаются во что-то иное, более сильное, но вместе с тем и более опасное. Та нить, которая связывает нас еще с первой встречи, становится крепче с каждым днем; теперь ее не так просто разорвать не только нашим врагам, но и нам самим. Голос разума тщетно удерживает меня от необдуманных поступков и просит остановиться, пока не поздно, пока все не зашло слишком далеко. Но это уже не имеет значения. Я даже не стараюсь отвести глаз от девчонки, стараясь поймать каждую улыбку, каждое слово, каждый взгляд. Понимая, как мало времени остается до возвращения в Дистрикт и не зная, что ждет нас в будущем, я стараюсь оставаться рядом с ней как можно чаще, стремясь стать ближе и наверстать упущенное во время Игр. Пока мы кружимся под тихую музыку, у меня есть повод подолгу не сводить с нее глаз, держать за руку, бережно обнимать, чувствуя, что она принадлежит лишь мне, и никто не посмеет отнять ее у меня. Сейчас мы одни - в просторном зале, пустынном городе, огромном мире. Я способен совершить любой, даже самый необдуманный и сумасшедший поступок, просто ради того, чтобы увидеть ее насмешливую улыбку, обжигающий взгляд, протянутую руку. Чтобы услышать язвительное замечание и тихий смех. Чтобы чувствовать, как исходящие от нее свет и тепло растапливают корку льда, которой покрыто мое сердце. Чтобы она жила, а вместе с ней жил и я. Никто не имеет права прикасаться к ней. Она моя, только моя. Напряжение между нами нарастает. Когда Одэйр целует ее в щеку, у меня в глазах темнеет от гнева: я бросаюсь к нему, стремясь разорвать наглого мальчишку в клочья, но тот оказывается слишком проворным. С моих глаз словно спадает пелена: теперь я смотрю на Эрику по-другому, совсем не так, как раньше, замечая малейшее изменение в ее внешности и поведении. Это уже не та худая, высокая и нескладная девчонка, какую я видел в Дистрикте. Это девушка. Моя взгляд оценивающе скользит по ее лицу и фигуре, подмечая достоинства и стараясь запечатлеть в памяти все, что мне так нравится в ней: длинные черные волосы, большие глаза, губы, вечно изогнутые в усмешке, хрупкие плечи, тонкая и бледная кожа. Хочу, чтобы она забыла обо всех. Чтобы помнила только меня. Чтобы была со мной. Хочу спрятать ее от всего мира, чтобы никто не мог причинить ей боль. Чтобы я всегда был рядом с ней. Не только как ментор, тренер, наставник. Теперь я нахожу силы признаться себе в своих самых неприличных желаниях. Все тот же голос разума подсказывает, что еще рано, что нужно подождать, но у нас остается все меньше времени, как тогда, перед Играми. И я решаюсь. Я думаю о том, что ждет нас в Дистрикте, и меня вновь охватывают сомнения. В силу юного возраста Эрика вполне могла бы забыть все случившееся. Продолжить учиться. Общаться с друзьями. Найти какое-нибудь увлечение, чтобы отвлечься от повседневных забот. Выйти замуж и завести детей. Жить нормальной жизнью, а не той пародией на существование, как большинство Победителей. Ей не обязательно становиться ментором и год за годом заново переживать ужасы Голодных Игр. В таком случае я буду служить лишь болезненным напоминанием о том, что произошло с ней в юности, а мне бы не хотелось заставлять ее снова и снова возвращаться в прошлое. Да, больше всего на свете я хочу, чтобы она была со мной. Тем не менее, я не считаю себя вправе решать за нее и приму любой сделанный ею выбор. Но в том случае, если желание Эрики совпадет с моим, я уже никогда не отпущу ее и не позволю никому помешать нам. Она оставляет на моих губах скользящий, неуловимый поцелуй с легким привкусом горечи. Стоит ей отстраниться, и я замечаю, что глаза девушки снова приобрели угольно-черный оттенок. Теперь мне становится понятно, что карие глаза моей подопечной темнеют, когда их обладательница испытывает сильные эмоции. Учитывая ее неспокойную жизнь, в то утро мне посчастливилось увидеть ее настоящий взгляд. - Хеймитч! Стоящая в дверях Эффи машет мне рукой: пора. Пройдя по узкому, залитому ярким солнечным светом коридору, выхожу на платформу и приближаюсь к стоящей у самого края Эрике. Мы вскидываем сцепленные руки в победном жесте; зрители разражаются криками. Моя подопечная высматривает кого-то в толпе. Наконец ее взгляд останавливается на пожилой паре. Я снова чувствую укол ревности, но уже не той страшной, неукротимой и разрушительной, как это было в Капитолии. Внезапно в ее взгляде мелькает тень удивления, которое затем сменяется страхом. На мгновение она прикрывает глаза, приводя меня в замешательство. Я внимательно оглядываюсь вокруг, надеясь найти то, что могло заставить ее нервничать. Мне не удается понять, что случилось: мое внимание привлекает кое-что другое: реакция толпы. На самом деле подобие приветственных криков и аплодисментов создают стоящие в самом центре толпы капитолийцы с камерами и миротворцы. Местные жители молчат; их лица выражают смешанные чувства, в которых трудно разобраться. Но одно можно сказать точно: счастья при виде своей Победительницы они точно не испытывают.