Игра на двоих

И снова нас везут в машине с затемненными окнами, только на этот раз — по улицам родного Дистрикта. Я сижу у окна, рядом с Хеймитчем; Эффи устроилась напротив. Судя по ее словам, сегодняшний день будет ничем не лучше последней недели в Капитолии: банкет в Доме Правосудия, праздник для целого Дистрикта, общение с многочисленными репортерами, переезд в Деревню Победителей. Ни одной минуты для себя. Ни одной минуты на встречу с родителями. Как знакомо. На вокзале, стоит спуститься с платформы, нас обступают фотографы и журналисты: всем хочется узнать подробности подготовки к Играм, пребывания на Арене, возвращения домой. Хеймитч по привычке хочет закрыть меня от вездесущих капитолийцев, но Эффи одаривает его уничтожающим взглядом и, схватив подопечную за руку, выталкивает навстречу репортерам. Поняв, что они захотят сделать шоу даже из моей встречи с семьей и не желая давать им лишний повод, я тепло улыбаюсь родителям и, указав на них ментору, прошу его передать им пару слов. Тот с готовностью кивает и начинает продираться сквозь толпу. Ответив на неоригинальные, а также не особо тактичные вопросы капитолийцев, я наконец добираюсь до автомобиля. Забившись в самый угол, прижимаюсь к окну, откидываюсь на спинку сиденья и прикрываю глаза. Необъяснимая тревога сжимает ледяной рукой горло, а желудок совершает одно сальто за другим. Хеймитч слегка толкает меня в плечо: приехали. Мы стоим на пороге Дома Правосудия: в дверях нас встречают чиновники и мэр Двенадцатого, которым не терпится поприветствовать Победительницу. Взгляд Андерси выражает настороженность. Я было теряюсь, но быстро понимаю его реакцию: фильм. Жестокость к Эмили. Убийство Джейка. Вряд ли жители Двенадцатого ожидали подобных действий от юной, на вид вполне безобидной девочки. Следующие несколько часов превращаются в очередную пытку. Вспышки камер. Бестактные вопросы. Лицемерные улыбки. Танцы. Речь мэра. Дело доходит до благодарностей в адрес Капитолия (Эффи светится от счастья), и я чувствую стойкое отвращение почти ко всем присутствующим. Когда становится совсем невыносимо, ищу взглядом Хеймитча. Тому тоже не дают покоя: впервые за многие годы Победителем стал его трибут. По лицу ментора время от времени пробегает тень усталости и раздражения: его, как, впрочем, и меня, не слишком радует повышенное внимание к своей скромной персоне. Но выхода нет: каждый из нас просто выполняет свои обязанности. После банкета, на котором присутствуют только власти Дистрикта, сам Победитель и его наставники, а также репортеры из Капитолия, приходит время праздника для всего Дистрикта. Празднование победы проходит на Главной Площади, вмещающей несколько тысяч людей, не привыкших к подобным мероприятиям. Меня устраивают на почетном месте; репортеры продолжают следить за каждым моим шагом, а потому я стараюсь не делать лишних движений и лишь внимательно наблюдаю за гостями. На их лицах цветут улыбки, но стоит им взглянуть на меня, как в глазах появляется что-то чужое и холодное. Наверное, это должно задеть ту, к которой обращены эти недружелюбные взгляды, но я только посмеиваюсь. Нервы, не иначе. На самом деле поводов для улыбки пока не так много. Мое настроение меняется слишком часто: пять минут назад я смеялась, а теперь чувствую смертельную усталость. Единственное оставшееся у меня желание — чтобы все это поскорее закончилось. Чтобы я вернулась домой, узнала, что все мои опасения были напрасны, обняла родителей, прошлась по улицам Шлака, отправилась в лес, на знакомый склон. Поговорила бы с ментором, пара слов которого помогла бы, как всегда, забыть на время о печальной действительности и подарить надежду на лучшее. Найдя в толпе Хеймитча, ловлю его взгляд и еле слышно шепчу: «Спаси меня». Тот слегка приподнимает уголки губ и, оборвав разговор с незнакомым мне пожилым мужчиной, пробирается сквозь толпу взрослых и детей, не сводя с меня глаз. Ментор преодолевает последнее препятствие в виде Бряк, которая не упускает случая поболтать с местными чиновниками и расточает комплименты Дистрикту направо и налево, и становится позади моего кресла.  — Как ты?  — С нетерпением жду, когда все закончится. Устала улыбаться всем вокруг.  — Потерпи, волчонок. Осталось немного, — даже не оборачиваясь, знаю, что Хеймитч смеется.  — Как будто у меня есть выбор!  — Хотел бы сказать, что есть, но не стану тебя обманывать, — притворно вздыхает ментор.  — Тогда молчи и просто будь рядом, — чуть повернув голову в его сторону, отвечаю я. Мужчина выполняет мое желание со всем присущим ему усердием: стоит очередному репортеру приблизиться к нам и открыть рот, чтобы задать мне еще пару сотен вопросов, как Хеймитч отвлекает его разговором, а затем незаметно оттесняет обратно к толпе. Я лишь успеваю мило улыбнуться незадачливому капитолийцу. На закате меня и ментора наконец отпускают; Эффи остается, чтобы еще раз поблагодарить мэра. Ночевать она будет здесь, в городе, а утром вместе с репортерами отправится домой. Обняв ее на прощание, спешу в сторону Шлака, но меня останавливает смех ментора:  — Куда собралась, детка? Теперь твой дом в Деревне Победителей, рядом с моим.  — И правда, — усмехаюсь я. — Привычка, ничего не поделаешь. Хеймитч обнимает меня за плечи и увлекает за собой, в сторону моего нового дома.  — Ты передал родителям мои слова?  — Да. Почему ты решила отложить встречу с ними до вечера? Мне казалось, они так ждут тебя, — протягивает Хеймитч.  — Дело не во мне, — хмуро отвечаю я. — Не хотелось бы, чтобы мое воссоединение с семьей превратили в очередное шоу. Не желаю демонстрировать капитолийцам свою личную жизнь.  — Все правильно, волчонок. Они этого и не заслуживают, — во взгляде ментора мелькает холод и злость, а в голосе звучит лед.  — Удивительно, почему капитолийцы не настояли, чтобы мои родители присутствовали на празднике? — в моем голосе проскальзывают тревожные нотки. — Скорее всего, это приказ Сноу или Крейна, — тихо произносит мужчина. — Сейчас для всех главное действующее лицо — ты. Они не захотят разрушать созданный образ, а потому продолжат показывать тебя одну.  — Да, так и мне будет легче, — соглашаюсь я. — Лишь бы все это не коснулось родителей. Замечаю слегка обеспокоенный взгляд Хеймитча, но не придаю этому особого значения. Мы неторопливо идем по дороге, медленно удаляясь от Дистрикта. В полумиле от Главной Площади расположена отделенная от внешнего мира община — двенадцать домов, предназначенных для Победителей Голодных Игр. Огромные здания стоят в два ряда, один напротив другого. Поселение украшено фонтаном, несколькими скульптурами и многочисленными цветущими клумбами. Едва моя нога ступает на священную землю, как я чувствую нарастающее беспокойство. По дороге окидываю взглядом дома, пытаясь угадать, какой из них принадлежит моему ментору. Это занимает всего пару минут: я мельком осматриваю Деревню и моментально узнаю жилище Хеймитча — уж слишком оно напоминает своего хозяина и даже внешне отличается от другие построек. Такой же громадный, как остальные, этот дом выглядит старым и неухоженным. Запущенный сад смотрится не менее уныло: газоны и клумбы заросли сорняками, кусты и деревья давно забыли, кто такой садовник, дикий плющ успел оплести добрую половину здания. От дома словно веет холодом, равнодушием, одиночеством. Будто он уже не помнит, каким было прошлое, не верит в будущее и пытается убежать от настоящего. Как, собственно, и его владелец, идущий в двух шагах от меня. И все же в нем есть что-то притягательное — необъяснимое, опасное, но манящее. Любой другой на моем месте — особенно капитолиец, та же Эффи, к примеру — захотел бы привести его в порядок и украсить, как подобает. Единственное, чего хочу я — спрятаться за его прочными, каменными стенами, закрыться от всего мира, прогнать всех, кто хочет сунуть длинный любопытный нос в мою жизнь, и остаться наедине с теми, кто мне дорог. Я подхожу к дому ментора чуть ближе и останавливаюсь в двух шагах от порога, не в силах сдвинуться с места.  — Нравится? — Хеймитч неслышно подходит сзади и треплет меня по волосам.  — Кое-кого напоминает, — с усмешкой отвечаю я. — Мой дом постигнет та же участь?  — Все зависит от тебя, — шепчет ментор и, обняв меня за плечи, разворачивает в другую сторону. Стоящий напротив дом является полной противоположностью мрачному жилищу Хеймитча: яркий свет в окнах, дым из трубы, цветущий сад. Внезапно я чувствую нарастающее раздражение.  — Не хватает только таблички «Добро пожаловать!», — по моим губам пробегает горькая усмешка. Хеймитч смотрит на меня с недоумением. Повисает тяжелое молчание. Вдруг ментор резко разворачивает меня к себе, слегка наклоняется и пристально смотрит мне в глаза.  — Ты в порядке?  — Нет, и ты это знаешь, — сама не понимаю, отчего так разозлилась. Смутное, неясное беспокойство царапает изнутри острыми коготками. Утихшая было тревога вернулась и с новыми силами принялась выводить меня из терпения. На этот раз я не могу выдержать тяжелый взгляд Хеймитча, а потому опускаю глаза. Глубоко вздохнув, усталым жестом провожу рукой по волосам и, грустно улыбнувшись ментору, быстрым шагом иду в сторону своего нового дома. Взлетаю по ступенькам, подхожу к двери и, оглянувшись на провожающего меня взглядом мужчину, резко толкаю ее. Не успеваю сделать и пары шагов по коридору, как меня оглушает сдавленный крик, а все поле зрения заполняет пышная масса длинных каштановых волос. Мама, кинувшись с объятиями, почти сбивает меня с ног: устоять нам помогает только дверь, к которой я оказываюсь прижата. Мгновение спустя чувство реальности возвращается, и я наконец могу обнять самого родного человека. Она крепко обнимает меня в ответ и кладет голову мне на плечо — я с удивлением понимаю, что мы с ней почти одного роста. С тревогой оцениваю ее состояние: под свитером чувствуются выпирающие ребра, кожа тонкая, почти прозрачная, в волосах появилась седая прядь. Мама тихо плачет и дрожит. Я отчетливо ощущаю беспокойный стук сердца. Не зная, что сказать, осторожно глажу ее по волосам и шепчу: «Я здесь» — это единственное, что приходит мне в голову. Наши объятия затягиваются, и я, чувствуя себя несколько неуютно, решаю прервать их. Мягко отстранившись, смотрю матери в глаза, полные слез. За прошедший месяц она заметно изменилась, будто успела постареть на несколько лет. И все же это мама: каштановые волосы, волнами спадающие на плечи, большие карие глаза, моя любимая, чуть усталая улыбка. Ей всего тридцать пять, но жизнь в постоянном страхе оставила свой след на ее лице. За спиной мамы стоят бабушка и дедушка, но словно не решаются подойти к внучке. Они улыбаются и не отводят от меня глаз. В их взглядах мелькает что-то, очень напоминающее жалость. Меня это настораживает, и я оглядываюсь по сторонам:  — Где отец? Этот, казалось бы, невинный вопрос рушит то подобие мира и покоя, которое удалось создать родителям в мое отсутствие. Бабушка, пряча глаза, уходит в комнату, мама отворачивается к окну, не в силах совладать с рвущимися наружу слезами. Проводив женщин взглядом, дедушка еле слышно вздыхает, делает два шага в мою сторону, останавливается передо мной и тихо отвечает:  — Его больше нет, Этти. Три простых слова — «его больше нет… нет… нет… нет!» — отдаются эхом в доме, ставшим вдруг пустым, чужим и холодным. Мир вокруг словно рушится в одночасье. Ощущение, будто меня на несколько мгновений лишили чувств: зрения, слуха, осязания. Мой невидящий взгляд проходит сквозь стоящего напротив дедушку и скользит по стенам и мебели, стараясь зацепиться, удержаться в реальности. И снова мне кажется, что я падаю во мрак. Вновь обретаю дар речи, но сил хватает лишь на одно-единственное слово:  — Как…? Собственный голос кажется мне незнакомым и далеким, будто я наблюдаю за всем происходящим со стороны — невидимый, безмолвный свидетель чужого горя. Мой вопрос приводит маму, почти сползшую по стене на пол, в чувство. Обернувшись, она снова бросается ко мне, заключает меня в объятия и быстро, торопливо говорит:  — Все хорошо, Этти, мы справимся. Ты вернулась, это главное. Ни о чем не беспокойся, теперь все будет в порядке… Эта женщина снова пытается защитить меня. Но она не может. Не может. Не может. Не отдавая себе отчета в собственных действиях и все еще находясь в прострации, я резко отталкиваю ее от себя. Не ожидая от хрупкой на вид дочки такой силы, мама делает несколько шагов назад, опирается о стену, встряхивает головой и закрывает лицо дрожащими руками. Чувства постепенно возвращаются. Обретя контроль над собственным телом и разумом, перевожу твердый взгляд на дедушку и так же тихо повторяю свой вопрос:  — Как. Он. Погиб? В повисшей тишине слышно, как в дальней комнате плачет бабушка. Вспомнив ее взгляд, на мгновение задумываюсь: кого ей жаль больше — отца или меня? Неважно: дедушка наконец собирается с силами, чтобы ответить. Я обращаюсь в слух.  — В шахте произошел взрыв, никто точно не знает причину.  — Когда?  — Пару дней назад, — с трудом произносит он. — Утром Алекс, как всегда, ушел на работу, а вечером к нам постучались миротворцы и сообщили об аварии. Пару дней назад. Что ж, значит, он хотя бы успел узнать о моей победе. Мысли текут в совершенно разных направлениях, и я не успеваю следить за всеми. Но следующий вопрос значит для меня больше всех остальных, вместе взятых. Я долго думаю перед тем, как озвучить его.  — Там… в шахте… был кто-нибудь в момент взрыва? Кто-то еще погиб? — от волнения у меня пересыхает в горле, мой голос становится хриплым, как после простуды.  — Нет. Только он. В ужасе от осознания случившегося я делаю шаг назад, прижимаюсь к двери и на миг закрываю глаза. Это только моя вина. Лишь я виновата в гибели собственного отца.  — Генриетта! Внезапно промелькнувшая мысль придает мне сил. Хотя в моих действиях уже нет никакого смысла, я все равно должна убедиться в своих подозрениях. Заметив приближающуюся мать, которая протягивает ко мне руки, я вылетаю из дома, оставляя дверь открытой. Перепрыгивая через ступеньки, спускаюсь и спешу обратно в Дистрикт. В голове бьется единственная мысль: «Вот она, цена моей победы. Вот сколько я должна заплатить за свое возвращение». Добравшись до Шлака, оставляю без внимания толпы мирных жителей, которые все еще продолжают праздновать, и приближаюсь к дому моей семьи. Старое, потрепанное временем и тяжелой судьбой, наше жилище кажется крепким и надежным, способным выдержать любые трудности. Может, здесь мне будет легче пережить то, что случилось? Потянув на себя тяжелую дверь, прохожу по коридору и осматриваюсь. Все осталось на своих местах, родители не захотели взять с собой старые вещи, напоминающие о прошлой, бедной жизни. Я еще несколько минут остаюсь на первом этаже, уже смутно догадываясь, что ждет меня наверху, в моей комнате, но не находя в себе решимости зайти на второй этаж и понять, что мои подозрения были верны. Если все так, он должен был оставить мне какой-то знак. Наконец, уняв внутреннюю дрожь, торопливо поднимаюсь по узкой лестнице и, немного помедлив, вхожу в спальню. На вид все выглядит так же, как и прежде, но меня не оставляет смутное чувство опасности, угрозы. В воздухе витает тяжелый, приторно-сладкий запах. Запах смерти. То, что я ищу, обнаруживается на низкой прикроватной тумбочке. Бордовая роза одиноко стоит в узкой хрустальной вазе — подарке родителям на свадьбу. Свежая, идеальная, неестественно-красивая, а потому вызывающая лишь ужас и отвращение. Ярко-зеленый стебель, темные округлые листочки, нежные кроваво-красные лепестки безупречной формы. И шипы. Мелкие, тонкие и прямые, они почти полностью покрывают стебель. Острые, наверняка ядовитые, сулящие смерть каждому, кто отважится прикоснуться к столь совершенной красоте. Задыхаясь от запаха, стремясь нарушить мертвую тишину навсегда опустевшего дома, разворачиваюсь и бегу прочь. Стремительно выскочив из дома, отхожу на несколько шагов, падаю на колени и упираюсь руками в холодную землю. Меня начинает трясти. Слез нет — только ужас, скорбь, как никогда сильное ощущение собственного одиночества и бесконечное чувство вины, которое буквально раздирает меня изнутри. «Берегите своих близких, мисс Роу», — сказал мне Президент на церемонии коронации. Выходит, судьба моего отца была решена уже тогда. Почему Сноу выбрал его? Может, ему было известно, кто научил меня обращаться с оружием? Или он решил избавить нашу семью от кормильца, в котором, после моей победы, наша семья нуждается не так, как прежде? Теперь это уже неважно: папу все равно не вернуть. Собравшись с силами, я поднимаюсь на ноги и медленно возвращаюсь в Деревню победителей, ни разу не оглянувшись на старый дом. На Дистрикт опускается ночной мрак: только сейчас я замечаю, что привычная летняя жара сменилась холодом. Углубившись в свои мысли, не обращаю внимания, как сильно замерзла, пока не возвращается дрожь, теперь уже от неестественно низкой температуры. Понятно, почему репортеры не стали настаивать на моей встрече с родителями на виду у всего Панема: Сноу не захотел показывать слезы Победительницы, когда та узнает о смерти отца. Для зрителей я навсегда останусь такой же сильной, несгибаемой и отчужденной, которой нет дела не то что до внешнего мира, но даже до каких-то неприятностей в личной жизни. Для всех тех, кто знает юную победительницу лишь по Играм и многочисленным интервью, у меня всегда все в порядке. Что ж, не стоит разочаровывать зрителей. А что до Сноу — он не дождется моих слез. Я не знаю, куда идти; ноги сами несут меня, куда придется. Мне удается очнуться от размышлений, только когда передо мной вырастает массивная дверь. Оглянувшись по сторонам, понимаю, что стою на пороге дома Хеймитча. Точно, вот кто мне нужен — тот, кто не понаслышке знает, каково терять родных из-за собственной наивности, неосторожности и самонадеянности. Не посчитав нужным постучать, распахиваю дверь, влетаю внутрь и чуть не падаю, споткнувшись о разбросанные вещи: разбитые бутылки, одежду, мусор. Ментор обнаруживается в гостиной: с удобством устроившись в кресле, мужчина держит в руках книгу, но его взгляд рассеянно скользит по пляшущим в камине язычками пламени. Заметив мое появление, он не встает, но пристально следит за мной. Я молча прохожу к окну, задев по пути стол, заставленный посудой, и столкнув на пол пару тарелок и стаканов, но даже не заметив звона упавших вещей. Оперевшись о подоконник, смотрю невидящим взглядом на заросший сад и наконец подаю голос:  — Кажется, я все же повторила твою судьбу, ментор. Хеймитч продолжает наблюдать за мной, не говоря ни слова.  — Сноу убил моего отца, — в конце фразы мой голос все же срывается, как я ни старалась сдержаться.  — Давно?  — Пару дней назад. Радует, что дождался моей победы, — горько усмехаюсь я. Ментор отворачивается к огню и замолкает. Я перевожу взгляд на него. Больше всего боюсь увидеть жалость, но нет — в темно-серых глазах нет и тени этого бесполезного чувства. Помолчав, Хеймитч тихо спрашивает:  — Тебе больно?  — Я бы предпочла умереть вместо него, — мой ответ получается простым, но вполне искренним. Услышав такие слова, ментор стремительно встает с кресла, вплотную подходит ко мне и, схватив меня за плечи, резко говорит:  — Сноу только этого и добивается! Он хочет, чтобы ты умоляла его о смерти. Хочет насладиться твоей слабостью, бессилием, отчаянием, страданием. Не позволяй ему получить желаемое! Продолжай жить — назло ему, Организаторам, Капитолию — всем!  — Зачем, Хеймитч? — я поднимаю взгляд на ментора. — Чтобы продолжать терять близких людей? Чтобы день за днем возвращаться в опустевший дом, где каждая вещь напоминает об утрате? Чтобы заживо сгорать от чувства вины и молить о том дне, когда Смерть сжалится и придет за мной? Зачем, Хеймитч? Мне надо было погибнуть там, на Арене. Тогда бы никто из моей семьи не пострадал. Да, родители жили бы в Шлаке, перебивались мелкими заработками, едва сводили концы с концами. Но, по крайней мере, они были бы живы.  — А ты не думаешь об их чувствах? О том, что, потеряв тебя, они бы утратили смысл жизни? Твой отец погиб, зная, что его дочь победила. Что она больше не будет умирать от голода, холода или жестокости миротворцев. Что ей больше не придется рисковать жизнью ради семьи. Что у нее есть будущее.  — Он погиб из-за меня, понимаешь?! — нервы не выдерживают, и я срываюсь на крик. — Если бы не моя выходка на аттестации, если бы не моя самонадеянность, если бы не моя победа, спутавшая Капитолию все карты, отец сейчас был бы рядом со мной!  — Возможно, — тихо отвечает Хеймитч. — Вот только тебя бы рядом с ним не было.  — Какая глупость, — я не слышу его последних слов. — Я так хотела выжить, что забыла о родных и посмела подвергнуть их смертельной опасности. А стоило ли?  — Не смей! — повышает голос ментор. — Даже не думай сомневаться! Я всегда ценил тебя за твое стремление к жизни. Еще в нашу первую встречу ты покорила меня блеском своих глаз, в которых плескалось безумное, сумасшедшее желание выжить. Любой ценой. Ты нужна нам живой. Своим родителям. Зрителям. Мне. Неужели теперь это для тебя не имеет никакого значения?! Я наконец заставляю себя посмотреть ему в глаза. Взгляд Хеймитча выражает целую гамму чувств, среди которых я вижу… вину? Ментор говорит так, будто давно был готов произнести эти слова. Будто догадывался, что ему придется возвращать меня к жизни. Будто знал, какой сюрприз мне подготовил Капитолий. Теперь на то, чтобы понять причину виноватого взгляда, мне требуется не больше пары секунд.  — Ты знал. Знал о гибели моего отца, — я покачиваюсь на месте, застигнутая врасплох неожиданным открытием, но не сводя глаз с ментора. — Знал, что Сноу убьет его. И не сказал ни слова. Взгляд темно-серых глаз моментально гаснет. Ментор опускает руки, но не отступает ни на шаг. Я отхожу от окна и направляюсь в сторону прихожей, держась за стены, чтобы не упасть. Хеймитч остается на месте, опустив голову и глубоко дыша, но уже в следующее мгновение преодолевает разделяющее нас расстояние и снова нависает надо мной. В ту минуту моя рука уже касается дверной ручки, но мужчина останавливает меня.  — Да, я узнал об этом еще в Капитолии. Мне удалось подслушать разговор Сноу и одного из его приспешников, в котором тот отчитывался о проделанной работе. Я не понял, о чем идет речь, пока не услышал твое имя. Президент приказал убить только отца, чтобы в случае необходимости иметь над тобой власть. Он понял ошибку, допущенную в случае со мной.  — За что он убил его?  — За то, что юный трибут посмел нарушить планы Капитолия. Ментор пытается обнять меня, но я отстраняюсь, все еще не до конца осознав услышанное.  — Мне не нужно ни утешения, ни жалости. Я в порядке, — холод, которым так и веет от моего голоса, заставляет Хеймитча отпустить подопечную и отступить на шаг.  — Я не мог ничего сделать, Эрика. Приоткрыв дверь, чувствую, как порыв ледяного ветра, ворвавшийся в дом, моментально приводит меня в чувство. Я смотрю на соседний дом, из окон которого льется теплый свет и думаю о том, как теперь смотреть в глаза родителям, даже не подозревающим об истинной причине гибели отца.  — Я не виню тебя за то, что ты ничего не сделал, чтобы спасти его. Там, в Капитолии, мы и правда были бессильны. Я обвиняю тебя в том, что ты ничего не сказал мне. Думала, мой ментор из тех, кому можно доверять, но, видимо, ошиблась. Ответа на свой вопрос мне уже не узнать: я молча выскальзываю на улицу и что есть силы хлопаю дверью. В ту же секунду гнев исчезает, уступая место отчаянию. Не в силах сделать и пары шагов, я устраиваюсь на холодной каменной ступеньке и поднимаю глаза вверх. На темном небосводе одна за другой загораются звезды. Когда-то отец говорил мне, что наши предки смотрят на нас с неба, и каждый раз, когда кто-то умирает, загорается новая звезда. «Если станет одиноко, взгляни на небо, Этти. Помни: те, кто там, наверху, всегда помогут тебе. И я тоже». Теперь я с болью в сердце вспоминаю его слова и, не сводя глаз с небосклона, думаю: «Какая из этих звезд твоя, папа?».