Игра на двоих

Бледно-голубое небо медленно заволакивают хмурые, темно-серые облака. Слабые лучи солнца из последних сил стараются пробиться сквозь пелену тумана и согреть холодную, сырую землю. Порывистый ветер колышет тонкие ветви деревьев. Поникшая трава, выжженная палящим летним солнцем, усыпана мелкими пожелтевшими листьями. Осень медленно, но верно вступает в свои права. Я стою на склоне, о котором вспоминала на Арене, и невидящим взглядом наблюдаю за окружающим меня миром, таким, казалось бы, знакомым, но вместе с тем непривычно спокойным. Несмотря на раннее утро, в Дистрикте уже кипит жизнь: мужчины спешат в шахты, женщины — на фабрику и в магазины, дети собираются в школу. Рассеяно думаю о том, что надо поторапливаться и мне: не хотелось бы опоздать в первый же учебный день. Это мой последний школьный год: считается, что в шестнадцать лет дети уже достаточно взрослые, чтобы работать и помогать содержать семью. Разумеется, это относится не ко всем: прежде всего, подобная участь касается Шлака, самого бедного района Дистрикта-12. Впрочем, ни мне, ни моим родителям теперь не нужно беспокоиться о хлебе насущном, а потому после окончания школы я вольна делать все, что пожелаю. Вот только желаний у меня нет. Ни единого. С моего возвращения домой прошел месяц, но даже сейчас я чувствую себя ничуть не лучше, чем в самый первый день. Не то место, не те люди, не те эмоции. Все не то. Вокруг все чужое, и я никак не могу вернуться в тот привычный мир, из которого меня насильно, не спрашивая, вырвали в день Жатвы. Я не появляюсь в Дистрикте, не бываю в нашем старом доме, редко показываюсь в Деревне Победителей, проводя в лесу почти все время. Иногда, когда чувствую прилив сил, достаю лук и охочусь, но добычу не продаю, не желая встречаться со старыми знакомыми и ловить их отнюдь не дружелюбные взгляды. А потому приношу все, что удалось найти и подстрелить, домой и отдаю матери, на кухню. Та всегда благодарит меня и, не решаясь попросить не подвергать себя опасности, бросает на заметно повзрослевшую дочь печальный взгляд. Я делаю вид, что не замечаю его, и снова ухожу, стараясь не хлопнуть дверью. Меньше всего сейчас мне нужны ее утешения и разговоры по душам. Я боюсь поймать на себе понимающие, сочувственные взгляды родителей. Меня не пугает мысль о том, что в один далеко не прекрасный день я могу сорваться, признавшись родителям, что мне тоже плохо, куда хуже, чем им. Я никогда не позволю себе показать им свои слабости — они должны видеть, что дочь и внучка сильная, что она по праву занимает место главы семьи. Меня пугает мысль о том, что они не верят мне, видя перед собой всего лишь маленькую, испуганную девочку, которая была вынуждена раньше времени расстаться с детством, не будучи готовой к этому. Да, несмотря на то, что я давно чувствую себя старше своего возраста, порой мне кажется, будто я вернулась к тому, с чего начинала, в тот день, когда впервые пошла в лес одна. Иногда мне удается прогнать страхи и сомнения, иногда они овладевают всем моим существом, не давая сбежать или спрятаться за маской холодного безразличия. Потому я и избегаю общества собственной семьи. В тот вечер я все же вернулась в свой новый дом, молча проскользнула в приоткрытую дверь и, так и не решившись заглянуть в гостиную, откуда доносились тихие голоса родителей, поднялась по лестнице на третий этаж. Наверху, под крышей, находится чердак, служащий, как правило, для хранения старых, ненужных вещей, но я решила поселиться именно там: родители спят внизу, а каменные стены и массивная дверь не позволят им слышать моих криков по ночам. Как выяснилось пару дней спустя, я оказалась права. Без Хеймитча ночные кошмары — еще более ужасные, чем в Капитолии, — вновь стали посещать меня. Теперь снится не только Арена, но и гибель отца, а за ней — и всей семьи. Каждый раз я просыпаюсь с дикими воплями, молясь всем, кто меня слышит, чтобы никто из родителей не проснулся и не пришел наверх, узнать причину неожиданного шума. Ночь и чердак — единственное время и место, когда я наконец могу хоть как-то выразить свои чувства. Стоит воспоминаниям вернуться, и мне хочется кричать: от боли, страха, вины, но я сдерживаюсь и лишь крепче стискиваю зубы. Единственная слабость, которую позволяю себе — прислониться к чему-нибудь прочному и крепкому — к дереву или к стене дома, закрыть глаза и, глубоко дыша, медленно отсчитать пять минут на то, чтобы справиться с очередным приступом. В остальное время я все больше молчу, подавая голос лишь тогда, когда это действительно необходимо. Я постепенно закрываюсь в своем молчании от всего мира, смертельно боясь новой боли, которую он может мне причинить. Во мне медленно, но верно зарождаются сомнения. Во всем: в будущем — как своем, так и семьи, — в окружающем мире, в самой себе и… в Хеймитче. С того дня мы больше не виделись; он не выходит из дома, а я не решаюсь постучать в его дверь. С одной стороны, после того, что случилось с отцом, не хочу причинять вред и ментору, тем более, он уже и так расплатился со своими долгами Капитолию. С другой, наш последний разговор заставил меня задуматься: может, все не так просто, как мы думали, и все, что связывало нас там, в Капитолии, — не более, чем простые отношения ментора и трибута? А мы, устав от одиночества, увидели в них нечто большее? Честно говоря, я боюсь узнать ответ на этот вопрос. И потому гоню прочь все мысли, связанные с Хеймитчем. Пока не время. Это даже не обида, не попытка показать характер, не упрямство — это сомнения и страх, разъедающие меня изнутри. Забавно: возвращаясь в Дистрикт, я боялась, что он забудет обо мне — и, похоже, так и произошло, ведь ментор даже не подает признаков жизни. Но, видимо, мои чувства тоже не были достаточно сильными, чтобы преодолеть разделяющее нас расстояние. С родителями мы почти не разговариваем: холод и отчужденность в наших отношениях с каждым днем становятся все более явными. Я так и не могу заставить себя посмотреть в глаза матери, будучи не в силах признаться в том, что виновна в гибели ее мужа. Только сейчас, воскрешая в памяти те или иные картины из нашей прошлой жизни, которая теперь кажется такой далекой, понимаю, как сильно родители любили друг друга. Откуда бы ни возвращался отец, он всегда приносил матери подарок — цветы, полудрагоценные камни, найденные им в шахте, шкурку кролика — любую мелочь, которой она радовалась не хуже ребенка, получившего на праздник долгожданный и очень-очень желанный подарок. Он был на десять лет старше ее, и порой мне казалось, что рядом с ним мама забывает о повседневных делах и проблемах, и становится совсем иной — по-детски непосредственной, чуть легкомысленной и наивной, желая не только заботиться о других, но и видеть, что кто-то заботится о ней самой. Никогда не забуду тон ее голоса, когда она разговаривала с отцом. Ласковый, иногда чуть встревоженный, но неизменно теплый и любящий. Изо дня в день Мама встречала его у порога и, стоило отцу появиться во дворе нашего дома, как она кидалась ему на шею и крепко обнимала. Тот, счастливо смеясь, обнимал ее в ответ. Пару раз мне приходилось заметить из окна своей комнаты, как он идет по дороге к Шлаку; стоило ему увидеть наш дом, и на его лице появлялась улыбка. Он знал, что его с нетерпением ждут, и спешил поскорее вернуться, чтобы увидеть родных. Нельзя сказать, что у них не оставалось любви для меня или для бабушки и дедушки: я никогда не ощущала недостатка внимания — порой их чувства ко мне казались слишком сильными, а опасения за мою судьбу — излишними и напрасными. Теперь, лишившись поддержки отца и сознательно отгородившись от опеки и любви матери, я начинаю жалеть о том, что не всегда принимала их заботу так, как должна была, стремясь показать свою силу и независимость. А была ли та сила? Меня преследует чувство вины не только перед матерью, но и перед остальными членами семьи, потерявшими названного сына, рядом с которыми они всегда чувствовали себя в безопасности. Хватит ли у меня смелости занять его место? Вопросы, вопросы — и ни намека на ответ. И все же, как бы сильно ни терзало раскаяние, я никогда не смогу признаться родителям в том, что случилось. На это есть несколько причин. Первая из них может показаться жалкой отговоркой, но для меня она действительно важна: родители не должны узнать о том, что на самом деле творится на Голодных Играх, а также и о судьбе так называемых Победителей. Не хочу, чтобы они снова боялись за меня, не зная, что ожидать от завтрашнего дня. Уже понятно: мне со спокойной жизнью можно попрощаться, но я обязана сделать все, чтобы сохранить покой семьи. Вторая причина куда проще: я слишком хорошо знаю собственных родителей. Пусть в глубине души они и признают вину дочери и внучки, мне не придется услышать из их уст ни одного злого слова. Напротив, они сделают все, чтобы убедить меня в обратном, в том, что это — простая случайность, которых слишком много в нашей жизни. Они ведь и сейчас так думают. Но мне от их слов не станет легче, а потому пусть родные продолжают верить, что гибель отца произошла по воле Его Величества Случая. Как говорится, блаженство в неведении. Наконец, как бы смелой я ни была на Арене и в Капитолии, моей смелости не хватит на то, чтобы признаться в том, что произошло по ту сторону Игр. У меня нет сил на то, чтобы пережить все еще раз. Прости, мама. Пусть все остается, как есть: ты никогда не узнаешь, кто убил человека, которого ты так любила. Я не говорю об этом родителям, но иногда у меня бывают видения. Порой, сидя в кресле у окна своей комнаты, я вижу, как отец возвращается домой. Наверное, сознание, стремясь защитить остатки рассудка, пытается убедить меня в том, что он не погиб, а всего лишь ушел, как обычно, в шахты, и его рабочий день слишком затянулся. Другого объяснения у меня нет. И как я ни сопротивляюсь наваждению, оно проникает в самые уголки моего разума, заставляя забыть о печальной действительности. Это приносит облегчение, но ненадолго. Резкий крик птицы отвлекает меня от безрадостных мыслей. Встряхнув головой, я оглядываюсь по сторонам и понимаю, что пора возвращаться в Деревню: учебу никто не отменял. На пару минут заглянув домой за сумкой со старыми, изрядно потрепанными учебниками, спешу в школу. Уже на пороге невысокого здания понимаю: что-то не так. Стоит мне появиться, как все вокруг замолкают. Школьники пристально наблюдают за каждым сделанным мной шагом. Краем глаза замечаю, как один парень сжимает ладони в кулаки. Девушка рядом с ним прикрывает глаза рукой, пытаясь незаметно стереть слезы. Какой-то мальчишка показывает на меня пальцем и говорит что-то друзьям. Несколько девочек молча отходят подальше и робко прижимаются к стене. И везде, куда ни глянь — пронзительные, враждебные взгляды. Ах да, я же убила их предводителя и кумира. Учителя, стоящие у противоположной стороны здания, реагируют на мое появление ничуть не лучше. Ну, конечно: обаятельный, улыбчивый, всегда готовый помочь Джейк нравился им куда больше, чем мрачная, нелюдимая девочка, сбегающая из школы, стоит ей только услышать звонок с последнего урока. Проходя мимо них, я замечаю все те же холодные, настороженные взгляды и слышу шепоток за спиной. Подняв голову и гордо распрямив спину, незаметно достаю из кармана нож, прячу его в рукаве и продолжаю свой путь. Поднявшись по лестнице, вхожу в гостеприимно распахнутые двери своей alma mater. Охранник, день и ночь дежурящий у входа, поднимает на меня сонный взгляд. Я напрягаюсь, готовясь к холодному приему, но вместо этого замечаю на его лице довольно приветливую улыбку. Похоже, ему нет дела ни до Игр, ни до Победителей. Кивнув в ответ на его приветствие и пройдя мимо, вспоминаю, что у него нет семьи — он один из тех, кто так и не решился завести детей, чтобы потом отдать их Капитолию на растерзание. Мудрый поступок. Поднявшись на второй этаж, оглядываюсь по сторонам. На вид здесь ничего не изменилось: все те же узкие, тускло освещенные коридоры, маленькие кабинеты, в которых с трудом помещаются несколько десятков учеников, облупившаяся краска на стенах, разваливающаяся от старости мебель. Но все вокруг кажется незнакомым и странным, будто прошло не одно десятилетие, прежде чем я вернулась сюда. Звенит звонок. Его дребезжащий звук отдается эхом с пустынных коридорах: только сейчас я понимаю, что никто не зашел вслед за мной. Заглянув в листок с расписанием, полученным у того же охранника, нахожу нужный кабинет и устраиваюсь за последней партой у окна. Несколько минут спустя комната наполняется одноклассниками. Откинувшись на стул, наблюдаю за своими сверстниками из-под опущенных ресниц. Те делают вид, что не замечают меня, и продолжают готовиться к уроку. Тогда я позволяю себе отвлечься и невидящим взглядом уставиться в окно. Единственное чувство, целиком и полностью владеющее мной сейчас — усталость. Я с нетерпением жду момента, когда смогу выйти из этого старого здания и убежать в лес. Растянуться на сырой от недавнего дождя траве, вдохнуть свежий запах хвои, встретить старого знакомого: тот волк, которого я некогда спасла, продолжает изредка навещать меня. Мне как никогда трудно находиться среди людей, особенно тех, кто ненавидит меня просто за то, что я жива. Конечно, их мнение относительно гибели Джейка и победы Генриетты мало меня волнует, но все же враждебные взгляды и осуждающий шепот в мой адрес очень угнетают. Теперь мне понятно, что значит чувствовать себя одиноким в толпе. Лично я предпочитаю несколько другое одиночество. Углубившись в мысли, не замечаю, как в классе внезапно повисает тягостное молчание. Отворачиваюсь от окна и перевожу взгляд на лежащий на парте учебник. Внезапно лоб пронзает острая боль, и я на миг замираю, пытаясь сохранить то странное, но смутно знакомое чувство, вызванное болезненным ощущением. Чья-то меткая рука бросила железную линейку; тонкая полоска угодила мне в лицо, оставив глубокую царапину. На белоснежные листы тетради одна за другой падают крупные капли крови. Увидев темно-красные пятна, я мысленно переношусь обратно на Арену. Молочно-белая кожа Эмили. Мой острый нож. И ручьи алой крови, стекающие по ее шее. К реальности меня возвращает громкий смех. И вот тогда я чувствую подступающую ярость. Не теряя рассудка, понимаю, что не хочу сдерживать свой гнев. Желаю лишь, чтобы тот, кто посмел бросить мне вызов, ощутил ту же боль, которую пришлось узнать мне. Поднявшись на ноги, почти мгновенно нахожу взглядом бросившего линейку. Мелкий и шустрый мальчишка из богатого района Дистрикта-12, Джаспер, кажется. Стоит среди толпы окруживших его одноклассников и все так же смеется. Однако, заметив мои движения и безумный взгляд, в ту же секунду замолкает. В его светло-синих глазах, напоминающий море во время штиля, мелькает страх. Я медленно иду к нему, опрокидывая стулья и сдвигая в сторону низкие парты. Рана все еще кровоточит, но я не обращаю внимания, и по моему лицу стекает кровь. Напуганные одноклассники расступаются передо мной. Джаспер порывается убежать, но, явно не желая быть похожим на трусливых друзей, остается на месте, позволив себе сделать лишь пару шагов назад. Однако я все приближаюсь, а потому парень вынужден отступить. В конце концов, он совершает еще один шаг и оказывается в ловушке, в самом углу комнаты. Неотступно следуя за ним, достаю из кармана нож. Оступившись, Джаспер опирается спиной о стену и замирает, не отрывая взгляда от клинка в моей руке. В два прыжка преодолев разделявший нас метр, хватаю парня за шею и, прижав к стене, провожу острым лезвием по его лицу. Наши одноклассники замирают; в кабинете стоит все так же мертвая тишина. Только теперь здесь царит страх. А я чувствую лишь отвращение. Ко всем присутствующим.  — Если ты еще раз сделаешь шаг в мою сторону или хотя бы откроешь рот, повторишь судьбу своего кумира, — тихо и спокойно произношу я. — Забыл, что я хладнокровная и жестокая убийца? Мне терять нечего, одной жертвой больше, одной меньше. Но насмешки и издевательства в свой адрес я не потерплю. В этот момент я как никогда сильно напоминаю самой себе Хеймитча. Джаспер хрипит, не в силах вымолвить ни слова. Особо храбрые из его друзей бросаются ко мне, но я, мгновенно сориентировавшись, выпускаю парня из объятий и, резко развернувшись, выбрасываю вперед руку с зажатым ножом и размахиваю им во все стороны. За моей спиной Джаспер беззвучно сползает на пол.  — Не дошло с первого раза? Мне повторить?! — от гнева срываюсь на крик. Слышу приближающиеся шаги. В следующую секунду в кабинет врывается учительница:  — Что здесь происходит?!  — Приветствуем победителя, — Джаспер наконец приходит в себя и, отойдя на несколько шагов в сторону, делает напуганно-обиженный вид. Окинув меня холодным взглядом, женщина приближается к парню:  — Ты в порядке?  — Да. Я и слова не сказал, она сама набросилась на меня!  — Успокойся, я тебе верю. Роу, к директору! Живо! Холодный ум и ледяное спокойствие наконец возвращаются. Пропустив последние слова мимо ушей, я преспокойно возвращаюсь к своему месту, удобно располагаюсь на стуле и, закинув ноги на соседний, насмешливо интересуюсь:  — Зачем? Чтобы он объяснил мне, как себя вести в общественных местах? К вашему сведению, я уже в курсе. Вот только поправка: я лишь защищалась от нападок вашего любимого Джаспера!  — Как ты смеешь, наглая девчонка? Да я…  — Ну? Что вы сделаете? — прерываю я ее. — Выгоните из школы? Не имеете права!  — Если ты продолжишь в том же духе, тебя обязательно исключат! — сама того не заметив, она переходит на крик.  — А если нет? Только, пожалуйста, скажите вашим ученикам, чтобы не приближались ко мне. Я ведь на Играх много чего пережила, могу ненароком сойти с ума и убить кого-нибудь, если увижу, что мне угрожает опасность! — мой ледяной смех заставляет поежиться не только одноклассников, но и саму учительницу. Но мне уже все равно: как вы со мной, так и я с вами. Женщина посылает мне предостерегающий взгляд, но я отвечаю ей насмешливой улыбкой. Она велит ученикам занять свои места и начинает урок. Я же наконец вытираю с лица кровь и открываю учебник, борясь с желанием уйти и не возвращаться. Меня вновь посещает горькое чувство обиды: она видела рану и кровь на моем лице, как и окруживших меня одноклассников, но закрыла на все глаза, беспокоясь лишь о состоянии мальчишки. Стоило мне сказать одно слово в адрес ее любимчика, как та обвинила меня во лжи, только из страха перед той жестокой и безжалостной убийцей, которую видела на экране. Постепенно обида сменяется упрямой злостью. Эти глупые людишки хотят видеть во мне того самого профи? Что ж, скоро они познакомятся с ним лично. Оставшаяся часть школьного дня проходит для меня относительно спокойно, чему я, как ни странно, рада. Одноклассники обходят Победительницу стороной, а та, в свою очередь, больше не размахивает ножом. Мир и покой. Учебная неделя пролетает незаметно и мало чем отличается от первого дня. Я продолжаю вести себя довольно мирно, ограничиваюсь едкими замечаниями в ответ на вызывающие реплики одноклассников в мой адрес. Однажды, по дороге домой, я так увлекаюсь какими-то малозначимыми мыслями, что не замечаю, куда иду. Стоит вынырнуть из воспоминаний и оглянуться по сторонам, как сердце сжимается от тоски. Кладбище. То самое место, куда я так боялась заходить, будучи уверенной, что здесь мной снова овладеет скорбь и жгучее раскаяние, и я потеряю с таким трудом обретенный над собой контроль. И все же, словно желая сделать себе еще больнее, шаг за шагом прохожу мимо многочисленных могил и читаю надписи на каменных надгробиях. То, что я ищу, находится на некотором отдалении от остальных захоронений, у дальней ограды. Раскидистые ветви плакучей ивы. Скромные лесные цветы. Черный мрамор надгробной плиты. Серебристая надпись. Буквы плывут перед глазами, но я делаю над собой усилие и шепотом повторяю имя, написанное каллиграфическим почерком. Александр Роу. Сумка падает с плеча, но я не замечаю этого. Опустившись на колени, протягиваю руку и касаюсь кончиками пальцев памятника. Понятно, что отца здесь нет: то, что осталось от него после взрыва, похоронено совсем в другом месте. Его настоящей могилой стали обвалившиеся шахты. И все же, зная, что всем нам рано или поздно понадобится место, куда можно прийти в момент, когда станет совсем невыносимо, родители решили сделать хотя бы подобие могилы. И я им за это благодарна. Здесь хоронят лишь тех, у семьи которых есть деньги. Остальных, как правило, ждет незавидная участь — общее захоронение в другом конце Дистрикта. Внезапно по моим губам пробегает усмешка: единственное, что я смогла сделать для отца — это достойная могила. Пока пальцы скользят по надгробию, обводя имя и годы жизни, меня окутывают воспоминания. Я прикрываю глаза. Вот отец делает для меня первый лук. Учит охотиться. Объясняет, как выжить в лесу. Помогает с домашними заданиями. Хвалит за успехи. Поддерживает перед первой в моей жизни Жатвой. Просит не рисковать и не вписывать свое имя в тессеры. Приходит в Дом Правосудия — не для того, чтобы проститься, но чтобы сделать последний подарок-талисман и сказать, чтобы будет ждать меня. Смотрит трансляции Игр. Не спит ночами, волнуясь за судьбу единственной дочери. Ждет ее возвращения, как и обещал тогда. И наверняка гордится ею, когда узнает о победе. Вот я уговариваю его отпустить меня в лес одну, ведь мне куда проще находиться в одиночестве. Отказываюсь от его помощи, даже когда что-то не получается. Отстраняюсь, когда он пытается обнять меня. Раздраженно фыркаю на его просьбы беречься. И ничего не говорю в ответ на его теплые слова перед поездкой в Капитолий, хотя точно знаю, как ему хочется услышать простое «люблю тебя». Вдруг меня отвлекает чье-то тихое пение. Мгновенно вскочив на ноги, осматриваюсь и замечаю на ветвях ивы нескольких соек-пересмешниц. Отец всегда любил их и, услышав песни этих удивительных птиц, каждый раз напоминал мне, что нам следует брать с них пример: желая выжить во что бы то ни стало, они смогли найти способ задержаться на этом свете, хотя их создатель, Капитолий, этого и не планировал. «Подобное желание жить, любыми средствами, любой ценой, достойно уважения», — говорил отец. — «Если мы хотим выжить, то должны учиться у этих существ. Капитолий обрек их на гибель, но у них были свои планы». Может, его слова так глубоко запали мне в душу, что я, сама того не сознавая, переняла их стремление к жизни? По привычке прислушавшись к незатейливой мелодии, я с удивлением понимаю, что она мне знакома. В ту секунду, когда я наконец узнаю ее, у меня невольно вырывается отчаянный, полный боли крик. Силы уходят, и я снова падаю на землю. В глазах стоят слезы. Обхватив себя за плечи, опускаю голову и стараюсь вытеснить ненужные, мучительные воспоминания. Ту песню, что исполняют сойки-пересмешницы, придумал отец. Он часто пел мне ее в детстве, когда я не могла уснуть. Птицы повторяют лишь мелодию, но мне не нужно много времени, чтобы вспомнить слова. Наверное, именно в тот самый момент я как никогда отчетливо понимаю: отец не вернется. Я больше никогда не услышу знакомый сильный, но хриплый голос. Не обниму его. Не почувствую теплого взгляда. Те видения больше не будут меня преследовать: властвующее надо мной наваждение разбивается на мельчайшие осколки, оставляя еще более мучительную боль от осознания потери. Пора прощаться, папа. Как и говорится в твоей песне, ты должен уйти и оставить свою дочь-кареглазку одну.* Не в силах оставаться на кладбище, я снова поднимаюсь и, не разбирая дороги, бреду прочь. На этот раз ноги приносят меня к высокому сетчатому забору, за которым виднеется родной лес. Я поднимаюсь по склону; отбросив сумку, прислоняюсь спиной к широкому стволу ближайшего дерева и сползаю на землю. Я не знаю, как унять чудовищную боль в голове и сердце. И вдруг, сквозь пелену безумия, в сознании мелькает мысль, вернее, воспоминание: железная линейка, кровоточащая царапина и резкая вспышка боли, которая хотя бы на мгновение позволила мне забыть обо всем остальном — обиде, гневе, страхе, сумасшествии — и подарила чудесный, но такой краткий миг забвения. Ментор не раз говорил мне о том, что каждый сам выбирает способ уйти от реальности. Я наконец-то нашла свой. Глубоко вздохнув, вытаскиваю из кармана нож, снимаю куртку и заношу лезвие над обнаженной кожей. Стиснув зубы, делаю неглубокий надрез на предплечье. На секунду чувствую острую боль, но вслед за ней — облегчение: сосредоточившись на ране и выступивших каплях крови, я моментально отвлекаюсь, уже не помня ни скорби, ни вины, ни ужаса. Ни-че-го. В следующую секунду со стоном откидываюсь назад и закрываю глаза. Несколько часов спокойного сна без кошмаров и мучительных воспоминаний мне обеспечены. А к физической боли я успела привыкнуть.