Игра на двоих

Я совсем не замечаю, как пролетает первый месяц осени. Погода портится: на улице холодает, все чаще льет дождь, солнце почти не показывается из-за хмурых облаков. Тем не менее, это никак не влияет на жизнь Дистрикта-12, у жителей которого нет выбора — идти на работу или остаться дома — если, конечно, они не хотят умереть голодной смертью. Вопреки обыкновению, Капитолий в этом году решил не проявлять свою привычную щедрость к выжившему: кроме двенадцати Дней пакетов — по одному на каждый месяц — местные не получат никакой выгоды от моей победы. А потому соотечественники не успели привыкнуть к сытой и спокойной жизни и, стоило праздникам в честь окончания Голодных Игр подойти к концу, как все отправились самостоятельно добывать пропитание для себя и своей семьи. Обратишь тут внимание на погоду, когда терзает мучительный голод, а единственным возможным лекарством от болезней собственных детей является еда. Непрекращающиеся дожди и холод, пробирающий до костей, не вызывают особого желания шевелиться и у меня, но школу никто не отменял. Да, я все еще учусь там, хотя то, что происходит за стенами моей alma mater, все больше напоминает Арену. Не убийства, конечно, но тот же принцип — или ты, или они. В какой бы кабинет я ни зашла, за какой партой ни устроилась, что бы ни ответила учителю — любое мое слово или движение находится под неусыпным вниманием. Иногда это настолько раздражает, что я готова броситься на всех тех, у кого хватает смелости поднимать на меня глаза и красноречиво замолкать при моем появлении. Стоит начаться уроку, как в классе повисает мертвая тишина. Порой мне кажется, что я слышу дыхание и испуганный стук сердец своих одноклассников и учителя. Преподаватели тоже сторонятся Победительницы. Как только звенит звонок на перемену, они вылетают из кабинета и спешат в учительскую, стараясь избежать хмурого взгляда одинокой девочки с последней парты у окна. Усердная учеба и новые знания больше не помогают отвлечься от мрачных мыслей: напротив, стоит мне переступить порог старого школьного здания и заметить первые косые взгляды, как тягостные воспоминания спешат вернуться и заявить свои права. Мои отношения с остальными жителями Дистрикта тоже заметно изменились. С того времени, как начался новый учебный год, я снова стала охотиться и приносить часть добычи в Котел, на продажу. Первый раз сделала это только для того, чтобы посмотреть как местные отреагируют на мое появление. Страхи оправдались, но не в полной мере. Взгляды большинства окружающих меня людей выражали возмущение, ненависть и страх: «Что ей здесь понадобилось? Как она посмела явиться сюда после всего, что натворила на Арене? Кто станет ее следующей жертвой, после Джейка?». В чьих-то глазах мелькал неприкрытый интерес, в других — жалость и сочувствие. Ничего того, что мне хотелось бы увидеть. Несколько человек, из тех, у кого я раньше обменивала добычу на предметы первой необходимости, все же согласились иметь со мной дело, и, даже не попытавшись унять дрожь в руках, протянулись за лесными трофеями. Со временем некоторые смягчились и, стоило мне появиться на пороге заброшенного здания, нерешительно делали пару шагов в мою сторону. Зная, что любой неразумный поступок может спровоцировать недовольство толпы, я старалась вести себя спокойно и — если позволяло настроение — довольно приветливо. И все же мне не хотелось заглядывать в Дистрикт слишком часто, каждый раз привлекая к своей скромной персоне слишком много внимания. Поэтому я возвращалась в Котел лишь по необходимости, не желая ловить на себе если не враждебные, то жалостливые взгляды. По правде говоря, была еще одна причина, удерживающая меня как можно дальше от мест скопления народа. Вспышки ярости. Бурные. Неконтролируемые. Опасные для всех и каждого, кто рискнет приблизиться ко мне в один из таких моментов. В эти минуты я не в состоянии сдержать свои силы, а потому предпочитаю не показываться лишний раз на глаза посторонним. Иногда мне удается подавить эмоции и убраться подальше от тех, кто виноват в очередной вспышке. Стоит кому-то сказать одно неосторожное слово или сделать шаг в мою сторону, и я будто снова возвращаюсь на Арену. Мне кажется, что все вокруг — враги. Что они желают загнать меня в ловушку и убить, вдоволь насладившись агонией жертвы. Плохо воспринимая реальность, я не замечаю окружающих, видя на их месте призраков: вместо бывшей соседки — Эсмеральду, натянувшую тетиву лука. Вместо добродушного продавца хлеба — Циркона, целящегося в меня длинным копьем с острым железным наконечником. Вместо маленькой девочки с рыжими волосами, предлагающей купить самодельные украшения, — Эмили с перерезанным горлом, из которого хлещет кровь. Вместо мальчика с небесно-голубыми глазами — Джейка, в мольбе протягивающего ко мне руки. К кому-то я испытываю сочувствие и жалость, к кому-то — глухую ненависть. Чувство вины парализует, не дает сдвинуться с места, позволяя лишь провожать взглядом девочку с длинными косами цвета закатного солнца, пока она не обернется и не спросит у идущей рядом матери, почему та девушка так пристально смотрит на нее. Проследив за ее взглядом, женщина заметит меня. В глазах промелькнет ужас; она обнимет дочку за плечи и, насильно повернув к себе, попросит никогда — никогда! — не останавливаться и не заговаривать с той сумасшедшей. Когда удивленная девочка задаст вполне резонный вопрос «почему?», мать постарается занять ее чем-нибудь другим, не менее интересным, только бы она забыла о той злосчастной встрече. Но у меня и в мыслях нет причинить вред невинной девочке — скорей уж ее матери. А вот тем, кто напоминает мне о моих мучителях, угрожает опасность: не отдавая себе отчета в собственных действиях, я молниеносным движением руки вытаскиваю из кармана нож, с которым не расстаюсь, и размахиваю острым лезвием во все стороны. Подоспевшие на крики прохожие хватают меня за плечи, удерживая от необдуманных поступков, им не удается справиться со мной: в такие моменты моя сила возрастает в несколько раз. И все же крики окружающих постепенно возвращают к реальности. Выпутавшись из объятий чужих людей и чувствуя приближение новой вспышки безумия, спешу убежать как можно дальше, пока не доберусь до окраины Дистрикта. Преодолев последнее препятствие — высокий забор, обмотанный проволокой — я стремительно поднимаюсь по склону, достигаю опушки и, обессиленная, прижимаюсь к первому же стволу и сползаю на землю. Тщетно пытаюсь успокоиться, не зная, как заставить свой разум вновь воспринимать действительность такой, какая она есть, и не доставлять мучений ни мне, ни посторонним. Теперь я понимаю своего ментора: то, что окружающие, плохо знающие его люди принимали за вспыльчивость и несдержанность, на самом деле — еще одно последствие пережитых Голодных Игр. Арена меняет всех, вне зависимости от того, насколько силен очередной выживший. Она ломает нас, заставляя отречься от прошлой жизни и целиком и полностью принадлежать тем чувствам и эмоциям, испытанным нами во время Игр. В каком-то смысле Хеймитч тоже сломлен, так же, как и я. Ему повсюду мерещатся враги и призраки прошлого. Ему кажется, будто он сам остался прежним, но вокруг все изменилось. Однако это не так: все, что нас окружает, осталось прежним — изменились мы. Все свои, а мы — чужие. Ментору больше нет места в этом некогда родном и привычном мире. То же самое происходит со мной. Теперь я понимаю, какую ошибку допустила, когда пыталась вернуться к привычной жизни. Прошлое вернуть можно. Нельзя вернуть себя. Злость и обида буквально рвут меня на части. В чем я виновата перед теми, кто сейчас прожигает меня взглядами, стоит появиться в Дистрикте? Почему я должна терпеть их презрение и ненависть? Зачем они так поступают со мной? Им не понять, что чувствует единственный выживший. Они не подозревают, что приходится пережить на Арене и в Капитолии. Не задумываются, есть ли выбор и вольны ли мы сами решать свою судьбу. Почему моя жизнь менее ценна, чем жизнь Джейка? Если бы Победителем вернулся он, весь Дистрикт бы радовался и лишь мои родители не приняли бы участия во всеобщем веселье. Убей он меня — никто, кроме моей семьи, и не вспомнил бы даже имени второго трибута. А я лишь боролась за свою жизнь, за свое возвращение, за свое будущее. Каждый на моем месте поступил бы также — так почему их скорбь из-за его поражения перевешивает радость от моей победы, победы Дистрикта-12? За подобными мыслями я, сама того не замечая, все больше ожесточаюсь. Теперь вспышки раздражения — менее разрушительные, чем гнев, но такие же болезненные — происходят все чаще, причем по моей же воле. Я могу сорваться на любого, кто отважится подойти или обратиться ко мне, и не испытываю даже намека на чувство вины. Все чаще слышу в свой адрес «сумасшедшая» и «убийца», но больше меня это не волнует. По крайней мере, теперь я не принимаю это близко к сердцу. Жизнь вообще несправедлива — глупо жаловаться, что тебя незаслуженно обидели. Больше всего меня пугает то, что однажды я могу снова потерять над собой контроль и наброситься на кого-то из своих родителей. И, как бы страшно это ни звучало, однажды такое все же происходит. Той ночью мне снятся уже знакомые —, но от этого не менее ужасные — кошмары, но на этот раз я просыпаюсь не от собственных криков, как это случалось обычно. Меня будит скрип приоткрывшейся дверь и осторожные шаги. Я мгновенно напрягаюсь. Не открывая глаз, поворачиваю голову, сжимая в руке острый нож и, резко приподнявшись на постели, делаю выпад ту сторону, откуда исходит звук. Слышу истошный крик; голос кажется мне знакомым. Дотянувшись до низкой прикроватной тумбочки, включаю ночник. Комнату заполняет тусклый свет. Справа от моей кровати стоит насмерть перепуганная мама. По ее руке стекает тонкая струйка крови. К счастью, она успела увернуться, и лезвие, скользнув по ее плечу, оставило лишь неглубокую царапину. Но, даже осознав, что ее жизни ничего не угрожает, не могу прийти в себя от мысли, что могло случиться.  — Прости, — чуть слышно говорю я, не двигаясь с места и не опуская ножа. Мама качает головой, обеспокоено глядя на меня:  — Я в порядке, это всего лишь царапина. С этими слова она подходит к комоду, достает из аптечки бинт и старается самостоятельно перевязать рану. У нее не получается, но я даже не делаю попытки помочь ей.  — Почему ты пришла?  — Ты кричала во сне. Я услышала, испугалась и решила подняться на чердак. Дверь была приоткрыта, я зашла. Что случилось? Не в силах произнести ни слова, опускаю глаза и качаю головой. Справившись с повязкой, мама садится на постель и осторожно протягивает мне руку.  — Давно ты спишь, держа в руке нож? Обретаю дар речи, вот только говорю и делаю совсем не то, что должна.  — Это неважно. Все неважно, — замечаю, как мать вздрагивает, словно почувствовав лед в моем голосе. Вскочив с кровати и не выпуская из рук ножа, я накидываю куртку поверх легкой рубашки и вылетаю из комнаты. Всю оставшуюся ночь, не смыкая глаз, провожу в подвале. С того дня все реже появляюсь дома, возвращаясь разве что на ночевку. Теперь мне приходиться запирать двери более тщательно. Однако особой нужды в этом уже нет: никто не отваживается зайти в мою комнату. Теперь, замечая взгляды родителей, я вижу в их глазах не понимание, сочувствие и жалость, а страх. Меня боится собственная семья. Как и все остальные, они видят во мне того самого профи — жестокого и беспощадного, готового наброситься на любого, кто посмеет потревожить его покой. Если раньше, наблюдая за моим поведением на Арене, они всеми силами пытались оправдать меня, понимая, что я убиваю лишь для того, чтобы выжить и вернуться к ним, то сейчас мне нет оправдания, и в их взглядах читается непонимание и осуждение — они не узнают свою дочь и внучку. Когда она успела стать такой? Никто из них не может найти ответ на свой вопрос. Я чувствую себя чудовищем, но не могу остановить происходящие во мне изменения. Не могу ничего поделать. Отворачиваюсь, чувствуя на себе пристальный взгляд. Обрываю разговор на полуслове, если речь заходит обо мне. Дергаюсь от осторожных, нерешительных прикосновений. Не подпускаю никого. Ухожу из дома, громко хлопая дверью, когда кто-то из родителей хочет поговорить. Я не знаю, что им сказать. Что я изменилась? Что схожу с ума? Что не знаю, чего ждать от завтрашнего дня? Что Капитолий может в любой момент вспомнить о моем существовании и превратить в марионетку, угрожая убить всех тех, кто мне по-прежнему дорог? Не хочу обсуждать это с ними. А о каких-то повседневных делах говорить не получается: я чувствую, как их жизнь становится все более далекой от меня. Потому мне не остается ничего другого, кроме как повторять, что все в порядке, уходить на рассвете и возвращаться, когда на улице давно стемнело. Впрочем, не я одна так поступаю: мать следует моему примеру, целыми днями пропадая на фабрике. Денег у нас теперь достаточно, но я вижу, что ей нужно занятие, то ли чтобы заглушить боль от потери мужа, то ли чтобы не думать о том, что скоро она потеряет и дочь. Тем временем на моем теле один за другим появляются свежие порезы — стоит мне почувствовать приближение очередного приступа, как я достаю нож и наношу себе все новые увечья. Я уже не могу остановиться: физическая боль по-прежнему заглушает все остальные чувства, а потому ран становится все больше. Когда рядом не оказывается ножа, я могу ударить рукой по стеклу, дереву, камню — сделать все, что угодно, только бы забыться, убежать от реальности. Мне продолжают сниться кошмары, вытаскивая на поверхность все мои страхи и ужасные воспоминания. За мной охотятся профи. Джейк сбрасывает меня со скалы. Эмили неслышно подкрадывается сзади и вонзает нож мне в спину. Все те, кто погиб на Арене, загоняют меня в угол и громко смеются — над моим бессилием, над моим ужасом, над моей паникой.  — В чем моя вина?! — кричу я им, собрав остатки сил. — Что я сделала?! Со всех сторон доносится негромкий, но отчетливый шепот. Голоса призраков похожи на раздраженное шипение разбуженной змеи.  — Ты жива. Ты выжила. Ты будешь жить. А мы — нет. Мы погибли. Мы не вернемся.  — Вы это называете жизнью?! — я поднимаюсь на ноги, но не решаюсь сделать и шага навстречу своим мучителям. — Я дорого заплатила за свое возвращение. Будь моя воля, я бы предпочла смерть тому жалкому подобию существования, которое влачу теперь! Хотите жить? Так забирайте мою жизнь — она мне не нужна!  — Ты знаешь, что это невозможно, глупая! — шипят они, медленно, но верно смыкаясь в плотное кольцо вокруг меня. Я опускаюсь на колени и смотрю на них снизу вверх. Призраки кружат надо мной, вселяя еще больший ужас, не давая возможности убежать или спрятаться.  — Нет, мы не позволим тебе сдаться так просто. О, мы отомстим за нашу гибель сполна! Ты будешь жить долго, очень долго, и до конца твоих дней мы будем являться тебе, заставляя помнить обо всем, что случилось на Арене. Помни! Помни. Помни… Проснувшись от собственного крика, я долго всматриваюсь в ночной мрак, заполнивший комнату, лихорадочно пытаясь разобраться, точно ли это был всего лишь сон. Напрасно: призраки прошлого так и продолжают мелькать перед глазами. Встав с постели, подхожу к окну, распахиваю его и, опираясь о подоконник, подставляю лицо пронзительному ветру. Холодный воздух приводит в чувство, но, боясь новых кошмаров, я больше не решаюсь лечь. Вместо этого ставлю рядом с окном невысокое кресло и сворачиваюсь клубочком. Уснуть не получается. Иногда мне снится то, что происходило в Дистрикте в мое отсутствие. Мощный взрыв разрывает отца на кусочки. По рушащимся стенам шахты льются реки крови. Миротворцы первыми узнают о случившемся и спешат в Деревню Победителей, чтобы сообщить семье о потере. Я будто стою рядом, в двух шагах, но не могу сделать ни шага, чтобы спасти родного человека. А затем сон меняется, и я вижу перед собой президента Сноу. Я что-то кричу ему, но он лишь растягивает змеиные губы в злорадной улыбке и поздравляет меня с победой. Однажды ночью снится зеркало — громадное, от пола до потолка. Ни о чем не подозревая, заглядываю в него, ожидая увидеть собственное отражение. Однако вместо этого вижу чудовище, мало похожее как на обычного человека, так и на раскрашенных капитолийцей. Оно даже страшнее самого ужасного и уродливого переродка. Кто-то нашептывает мне то, что я уже и так знаю: «Это ты. То, кем ты стала. То, какой сделали тебя Игры». После таких ночей меня часто посещает мысль о самоубийстве. Я тщетно пытаюсь найти хоть что-то, что могло бы заставить меня задержаться в этом мире, понимая, что мне уже нет дела ни до чего. Когда в очередном приступе я вытаскиваю из кармана нож, приходиться сдерживаться, чтобы не прекратить всего одним движением затянувшийся ночной кошмар, в который превратилась моя жизнь. Я подолгу держу заточенный клинок над запястьем, уговаривая себя отступить от края, к которому приблизилась, и опустить лезвие. Пока мне это удается, и все заканчивается очередной царапиной, но я знаю, что однажды все-таки сделаю тот единственный, роковой шаг, отделяющий меня от черты, за гранью которой ждет свобода. Я помню слова ментора, но все меньше верю им. Пока есть Капитолий, пока жив Сноу, мы можем стать свободными лишь после смерти, но никак не при жизни. Этого не исправить, не изменить. А я устала от постоянного страха за себя и родных, от вечной тревоги, от мучительной неизвестности. Призраки были не правы, я не живу. Я чувствую себя мертвой, по ошибке задержавшейся в мире живых. Не могу понять, что удерживает меня здесь. Одна часть моего сознания хочет остаться, желая вновь стать одной из тех, кого я вижу каждый день в Дистрикте — живых и здоровых людей, знающих, зачем они живут и что ждет их завтра. Другая понимает, что мне уже нет места среди них, что моя участь отличается от их судеб. Я словно провалилась в болото, и теперь оно постепенно затягивает меня все глубже, не давая даже лишний раз вздохнуть. Делаю резкие, судорожные движения, стараясь выбраться на поверхность, но лишь напрасно трачу силы. Кажется, будто родители искренне желают помочь мне, но не знают как. Им больше не понять меня: пропасть между нами становится все шире и глубже. Отчего-то я уверена, что помочь мне может лишь один человек — тот, который сам перенес все последствия Голодных Игр. Вот только он не спешит мне на помощь. Чуть раньше, когда во мне еще теплилась слабая надежда на спасение, я ждала, что Хеймитч придет, что вытащит меня из этого болота, что вернет к жизни. Но шли дни, а ментор не появлялся. Может, я была права, думая, что его привязанность ко мне не настолько сильна, и, стоит ему вернуться к привычному образу жизни, как единственным желанным спутником станет алкоголь? Сколько раз, проходя мимо его дома, я хотела взлететь по ступенькам, без стука ворваться в комнату, подойти к нему и, крепко обняв, сказать: «Ты нужен мне». И, тем не менее, останавливала себя, не в силах переступить через собственные принципы и гордость. У меня ведь все в порядке, что бы ни случилось. Хоть я и готова признать, насколько все плохо, не могу признаться в этом никому другому, кроме себя. Даже Хеймитчу. Я так долго носила маску сильной и смелой девушки, что сама не заметила, как она приросла к лицу, не позволяя мне показывать и тени эмоций даже близким людям. А потому, когда однажды я не выдерживаю и кончиками пальцев едва касаюсь подвески, слабо надеясь на то, что ментор почувствует мое состояние, то самое чудовище внутри меня заставляет убрать руки в карманы и признать: не нужно ждать помощи. Никто не поможет. Никто не придет. С того дня я больше не вспоминаю о менторе, убедив себя в том, что он забыл обо мне. Что добровольное одиночное заключение оказалось для него более предпочтительным, чем компания бывшего трибута. Разум отказывается подчиняться: вскоре я перестаю различать сны и реальность, и уже не знаю, чему можно верить. Отец возвращается с работы; стоя у окна, я вижу, как он идет по дорожке и, поднявшись по ступенькам, скрывается в доме. Предвкушая долгожданную встречу, бегом спускаюсь с чердака, врываюсь в прихожую, но его там нет. Не в силах поверить, что он был лишь плодом моего больного воображения, обхожу весь дом, но так и не встречаю его, хотя отчетливо слышу родной голос, доносящийся из гостиной. Это реальность? Я прихожу домой поздно вечером: кладу сумку на комод в коридоре и медленно иду наверх, в свою комнату. На втором этаже меня ждет мама. Спросив о чем-то, но так и не получив ответа, она приобнимает дочь за плечи и пытается заглянуть ей в глаза. Не дождавшись реакции, легко встряхивает меня и слегка повышает голос. Я безразлично смотрю в одну точку перед собой. В конце концов, выпутавшись из ее объятий, возвращаюсь на чердак, опускаюсь на пол и долго лежу так, свернувшись клубком и спрятав лицо в ладонях. Сквозь шум в голове слышу, как родители стучат в дверь и зовут меня по имени. Это сон? Я не знаю. Я ничего не знаю. Я почти перестаю есть — пропадает аппетит. Вся новая одежда, которой заполнены шкафы, падает с плеч или, в лучшем случае, висит как на вешалке. Мне все время холодно, а потому даже в погожие дни натягиваю рубашку, свитер и куртку. Но иногда чувствую невыносимый жар: он медленно растекается по груди, спине, рукам, заставляя меня метаться, словно в агонии. Я будто сгораю заживо. А затем меня снова трясет в ознобе. Часто кружится и болит голова; замечаю проблемы с памятью и не могу ни на чем сконцентрироваться. Постоянно хочется спать: когда дома никого нет (что обычно случается по выходным — в это время родители возвращаются в Дистрикт, чтобы привести в порядок старый дом и пообщаться со знакомыми), остаюсь в постели до самого вечера и засыпаю, сжимая в правой руке нож. Быстро устаю и не испытываю интереса ни к одному из некогда любимых занятий. Меня не отпускает чувство тревоги и страха, хотя я сама уже не знаю, чего боюсь. Порезы становятся все глубже, а кровь не останавливается все дольше. Стоя под горячим душем, наблюдаю, как алые струйки стекают по телу, и ловлю себя на желании исчезнуть — точно так же, как пропадает из виду вода, либо испаряясь, либо впитываясь в землю. После того кошмара о чудовищах мне страшно смотреть в зеркала, висящие в комнате и ванной; я занавешиваю их черной тканью. Той же ночью мне снится кое-что другое — будто я превратилась с бесплотную тень и больше могу увидеть своего отражения. Как ни странно, мне нравится этот сон: может, это и есть единственное оставшееся желание — стать тенью, призраком? Силы стремительно покидают меня. Рваный ритм сердца не дает мне покоя: то оно готово выпрыгнуть из груди, то бьется размеренно и неторопливо, то почти останавливается, и я теряю сознание. Раз за разом забытье становится все более глубоким и долгим: чувствуя приближающийся обморок, стараюсь найти место, где смогу остаться одна, где никто не найдет меня — мне не нужна ничья помощь. Голова раскалывается от чудовищной боли. Я не верю ни зрению, ни слуху, полагаясь лишь на осязание. Сколько еще мне придется выдержать? Однажды утром просыпаюсь и понимаю, что на этот раз моих сил не хватит даже на то, чтобы встать. Бросив взгляд на часы, вспоминаю, что сегодня будний день — остаться дома не получится. Еще час, и родители могут насторожиться, не услышав привычного стука двери о косяк. Превозмогая боль во всем теле и тщетно пытаясь вернуться в реальность — мысли бродят где-то далеко — медленно скатываюсь с постели на пол. Сильно кружится голова. Кое-как, держась за стены, добираюсь до комода с вещами. Запутавшись в ставших слишком широкими джинсах, падаю, но удерживаюсь на ногах, зацепившись рукой за выдвинутый ящик. Натянув ветровку, хватаю со стола сумку и спешу к двери. Осторожно спускаюсь вниз и, присев на низкий стул в прихожей, обуваюсь. Из кухни выглядывает бабушка:  — Доброе утро! Завтракать будешь? Мне требуется не меньше минуты, чтобы понять, что она обращается ко мне. Встряхнув головой, собираюсь с мыслями:  — Нет, спасибо. Я опаздываю в школу.  — Ты точно в порядке? — слышу тревожные нотки в ее голосе.  — Да, конечно, — как всегда механически отвечаю и ужом выскальзываю за дверь. День выдался пасмурный: небо затянуто темно-серыми облаками, накрапывает мелкий дождик. Преодолев изгородь, окружающую Деревню Победителей, направляюсь в сторону Главной Площади, но в самый последний момент поворачиваю направо, к лесу. Даже в моем нынешнем состоянии не теряю бдительности: прежде, чем перелезть через забор, прислушиваюсь, не гудит ли электричество. Мне везет. Поднявшись на холм, иду в сторону леса, но на мгновение задумываюсь, и ноги приносят меня к знакомому склону. Бросив сумку на мокрую траву, устраиваюсь там же. Лежа на холодной, сырой от ночной росы земле, наблюдаю, как по небу проплывают хмурые облака. Я уже давно перестала охотиться: у меня больше не ни сил, ни желания бегать по лесу с луком и стрелами наперевес. Такое глупое, бессмысленно занятие. Теперь, придя в знакомые места, я просто растягиваюсь на земле и смотрю на окружающий мир. И вновь меня посещает странное ощущение нереальности, будто меня здесь нет, будто я — лишь свидетель всего, что происходит вокруг. О школе сегодня не вспоминаю, понимая, что не стоит радовать любимых одноклассников, демонстрируя им собственную слабость. Когда становится совсем холодно, натягиваю капюшон, обнимаю колени руками, опускаю голову и закрываю глаза. Так проходит целый день: я то проваливаюсь в сон, то просыпаюсь, но лишь для того, чтобы плотнее закутаться в тонкую ветровку. Мне холодно, но я не обращаю на это внимания. Болит все тело, но для меня это уже неважно. Не понимаю, реально ли то, что вокруг, но это больше не имеет значения. Мне все равно. Все безразлично. Незачем шевелиться. Незачем дышать. Незачем жить. Сознание возвращается все реже. Вдруг моего лица касается что-то теплое и мокрое. Чувствую чье-то горячее дыхание. Через силу приподняв голову, встречаюсь с пристальным взглядом пронзительно-серых глаз. По моим губам пробегает тень улыбки.  — Надеешься спасти меня? Или просто пришел попрощаться? — собственный голос кажется чужим, слишком грубым и хриплым. Старый знакомый толкает меня мордой в плечо и доверчиво прижимается к моему окоченевшему телу. Собрав остатки сил, поднимаю руку и обнимаю его за шею, поросшую густой черной шерстью. Наши объятия длятся довольно долго: вокруг успевает стемнеть. Дождь превращается в ливень. Отстранившись, волк ложится рядом. Мы оба промокаем до нитки, но не двигаемся с места. Капюшон не спасает ни от дождя, ни от ветра, а потому я снимаю его и подставляю лицо ледяным каплям. С волос течет вода, руки и ноги деревенеют от холода. Я не чувствую собственного тела. Сил не остается. Но мне они уже не нужны. Даже боль, и та отступает. Остается лишь пустота. Задумавшись о чем-то, не сразу замечаю, как волк резко встает и, легко прикусив край ветровки, тянет меня за собой. Чувствуя приближающийся обморок, кое-как поднимаюсь на ноги, подбираю лежащую рядом длинную палку и иду за ним в сторону опушки. Все правильно: густой лес скроет меня от чужих глаз. Никто не увидит, во что я превратилась. Никто не узнает, что со мной стало. Волк бежит впереди, иногда оглядываясь назад, на меня. Внезапный приступ острой боли в сердце забирает последние силы. В глазах темнеет. Перед тем, как упасть, вижу темный, слегка дрожащий силуэт, по ту сторону опушки. Лежа на холодной земле, цепляюсь за остатки сознания и по очереди вспоминаю близких людей. В голове звучит голос отца. Из горла не вырывается ни звука: за прошедшие месяцы я привыкла переживать все молча. Незачем кричать. Никто не поможет. Никто не придет. Ты одна. А обещания ничего не стоят. Совсем рядом раздается пронзительный вой, полный тоски и боли. И я снова теряю сознание. Надеюсь, это все.