Игра на двоих

Ледяной тон Эрики заставляет меня отступить на шаг, позволив ей выскользнуть на улицу. Ее последние слова для меня как удар, гораздо сильнее тех, которые пришлось выдержать в свое время на Арене. Стук двери о косяк отдается эхом в сердце. Теперь в нем снова воцаряется пустота. Она ушла. Что в нашем последнем разговоре могло пойти не так? Что я сделал неправильно? У меня не было намерения скрывать от нее правду: я лишь хотел защитить девчонку, не дать реальности причинить ей новую боль. Понимаю, рано или поздно она бы все равно узнала о том, что произошло — что, собственно, и случилось, —, но я не мог допустить, чтобы Эрика повторила мою судьбу. Может, ментор слегка перестарался в своем желании уберечь ее от всего. Однако я столько раз не мог помочь, не мог защитить, и лишь наблюдал со стороны за болью и страданиями девушки, что теперь хватаюсь за любую возможность, только бы не дать Капитолию сломать ее, как он сломал меня. Подойдя к окну, вижу, как Эрика на мгновение замирает на месте, а затем опускается на каменную ступеньку. Все, что от меня сейчас требуется — распахнуть дверь, вылететь на улицу, обнять свою подопечную за хрупкие, чуть подрагивающие плечи и прошептать одно-единственное слово — «прости». Но что-то останавливает меня и я ограничиваюсь тем, что наблюдаю за ее действиями из окна. Почему мне так сложно подойти к ней и извиниться? Это глупо, но я просто боюсь, что она оттолкнет меня. Я ведь видел ее взгляд: глаза потемнели, снова став угольно-черными. В них читалась злость, боль и обида. Внезапно мне стало смешно: Эрика всеми силами старается казаться взрослой, но обижается, словно маленький ребенок, у которого отобрали конфету. Хотя, поразмыслив, признаю ее правоту: я никогда не скрывал от нее правду, и теперь она считает мой поступок предательством. И все же какая-то невидимая, внутренняя сила сдерживает меня. Девчонка так и продолжает сидеть на холодном камне, вглядываясь в иссиня-черное небо с россыпью сверкающих звезд. Меня охватывает злость — на забавы Капитолия, на интриги Сноу, на собственную глупость. Ненадолго лишившись рассудка, крушу все, что попадется под руку — переворачиваю стол, опрокидываю стулья, разбрасываю посуду, какие-то тряпки, книги, мусор. Мне нужно выместить свой гнев, выплеснуть эмоции, а потому я не останавливаюсь, пока в комнате остается хоть один целый предмет. Очень скоро понапрасну растраченные силы уходят. Оглянувшись по сторонам и оставшись довольным увиденным погромом, без сил падаю на диван и забываюсь глубоким, но беспокойным сном. Меня вновь посещают сны — не обычные кошмары, но что-то тревожное и зловещее. Просыпаюсь с головной болью. Кое-как добравшись до кухни, нахожу бутылку вина — на мгновение задумываюсь, вспоминая о том времени, что провел без своего вечного спутника, но в тот же момент прогоняю непрошеные воспоминания. Мне нужно забыться, отвлечься, уйти от множества своих же вопросов. И я возвращаюсь к прежней жизни — одинокие вечера, алкоголь, редкие проблески сознания и попытки вернуться к реальности. И мысли, мысли, мысли. Как я ни стараюсь убежать от них, они все равно настигают свою жертву. Я чувствую, как из моего тела и даже мыслей постепенно уходит жизнь — тот самый огонь, что я видел в глазах Эрики. То, почему я запомнил ее в нашу первую встречу. То, чем девчонка покорила меня в Капитолии. То, что она смогла передать и мне — спустя столько лет я вновь почувствовал себя живым. Словно до нашей встречи я не жил, а лишь существовал, находился где-то на грани жизни и смерти, не желая принимать реальность, но и не решаясь уйти туда, откуда не возвращаются. Девчонка же не только хотела выжить сама, но и вытащила меня из той казавшейся бездонной ямы, в которую я падал последние двадцать два года. Немалый срок — для меня. Но для нее это оказалось мелочью, пустяком, и ей потребовалось не так уж много усилий, чтобы изменить мое отношение к окружающему миру и подарить частичку своего пламени, вселив надежду на что-то большее. А я отчего-то даже не захотел сопротивляться — может, устав от того жалкого существования, которое влачил до ее появления, а может, почувствовав в ней того человека, которого, пусть и неосознанно, искал всю жизнь. Теперь же без нее у меня не получается поддерживать этот огонь. Она нужна мне. Я всегда старался отделиться и отдалиться от всех остальных, от всего мира, стремился к свободе и независимости. И у меня получалось, до того момента, пока в моей жизни не появилась она. Да, я независим от мира, но зависим от нее. Но даже пожелав отказаться от нашей связи, я уже не в силах разорвать ее. Почему я каждый раз понимаю, как сильно нуждаюсь в ней, только когда теряю ее? Вот и сейчас — она ушла и, может, уже не захочет возвращаться. А я из-за собственной глупости и гордости не могу сделать шаг ей навстречу. Даже если она не повторит мой жест, что я потеряю? Изо дня в день задавая себе один и тот же вопрос, понимаю: очень многое. Веру. В то, что есть на этом свете человек, которому небезразлична моя жизнь. Надежду. На то, что и для меня еще не все потеряно. Смысл жизни, причину, ради которой стоит жить совсем не так, как существую сейчас я. Испытав очередное разочарование, снова останусь в одиночестве, которое, вместо того, чтобы придавать мне сил, как было раньше, лишь тяготит меня. Кошмары возвращаются. Я уже не вспоминаю о том, что мне пришлось пережить в юности: все мои мысли и воспоминания заполняет девчонка. Проснувшись посреди ночи, когда сознание еще отказывается адекватно воспринимать реальность, пытаюсь, как раньше, почувствовать рядом тепло ее тела. И только когда ощущаю под пальцами холодную ткань, понимаю, что снова остался один и обнимаю лишь пустоту, в которой благодаря своему богатому воображению вижу Эрику. Продолжая громить дом (уже добрался до второго этажа — на первом не осталось ни одного предмета мебели, который не был бы сломан) и пить, пытаюсь заглушить боль от ее потери. Со дня возвращения я больше не появляюсь в Дистрикте. С одной стороны, мне там делать явно нечего: не хотелось бы привлекать к своей персоне слишком много внимания. С другой — страшит неизбежная встреча с победительницей. Я боюсь равнодушного взгляда, холодного, едва заметного кивка в знак приветствия, и торопливых шагов прочь от бывшего ментора. А потому лишь наблюдаю из окна, как каждое утро девчонка появляется на пороге своего дома, громко хлопает дверью и, забросив на плечо сумку на длинном ремне, спешит в сторону Дистрикта. Иногда она меняет направление и идет в лес. Мысленно посмеиваюсь: теперь у нее достаточно денег, чтобы ни в чем не нуждаться — необходимость охотиться отпала, но для нее, видимо, уже настолько привычно бегать по лесу с луком в руках, что она не может от этого отказаться. А может, ей просто нужно развлечение — обычно Победителю, который решил вернуться домой вместо того, чтобы остаться в Капитолии, приходиться постараться, чтобы найти интересное для себя занятие. И, как бы часто Эрика ни проходила мимо, она ни разу не взглянула на дом своего бывшего наставника. Напротив, девчонка опускает глаза и старается поскорее уйти из Деревни. Меня это злит. Но я продолжаю ждать ее. Начинаю нервничать и пытаюсь убедить себя: раз не приходит, значит, у нее все в порядке. Почему-то я слепо верю в то, что она сдержит данное мне обещание обратиться за помощью, если что-то случится. И все же ее отсутствие дает о себе знать: меня вновь одолевают сомнения и страхи. Внутренний голос нашептывает: «Если бы ты и правда ее любил, если бы она и правда была нужна тебе — ты бы преодолел все, что не дает тебе покоя, и объяснился бы с ней. Если ты до сих пор этого не сделал — не значит ли это, что твои чувства не так уж важны и сильны?». Ненавижу этот голос. Но с того дня он не оставляет меня в покое. «Думаешь, она все еще помнит о своем менторе? Девчонка юна и красива, у нее есть семья, собственный дом, богатство, популярность, новая жизнь — зачем ей ты?». «Ты всего лишь зрелый, сильно пьющий мужчина со сломанной жизнью и без надежды на будущее. Ты был свидетелем того, как Капитолий пытался сломать и ее — думаешь, она захочет быть рядом с тобой и каждый секунду, каждый миг помнить о том, что случилось с ней в юности?» «От тебя одни проблемы: ты не можешь позаботиться даже о самом себе — как она может доверить тебе свою судьбу? Что с ней станет, проведи она с тобой хотя бы год? Ты отравишь ее — своим ядом, своей желчью, своим равнодушием, своей ненавистью». «Все еще надеешься обрести хоть что-то? После всех потерь? После гибели близких, которых не смог защитить, хотя был рядом? Неужели тебе недостаточно разочарований и утрат? В мире, в жизни, в людях? Хочешь совершить те же ошибки еще раз?» Противно признавать, но со временем я начинаю принимать все сказанное за истину. Во мне медленно, но верно зарождаются сомнения. На что я, собственно, надеялся? На то, что девчонка захочет остаться со мной в этом мрачном, темном доме, который, как она сама заметила, подозрительно сильно напоминает его владельца? На то, что откажется от всего, что сулят ей юность и богатство, и предпочтет добровольное заключение наедине со своим ментором, старым пьяницей? Какая глупость. Неужели я настолько устал от одиночества, что готов даже поверить в обман? В моей жизни было мало потерь, и я захотел испытать те же крайне болезненные чувства еще раз? Ведь знал по опыту, что привязанность к этой девчонке не закончится для меня ничем хорошим, но все равно решил повторить свою ошибку! По сравнению с моим отношением к другим трибутам, последствия этого решения будут куда более серьезнее: мало того, что привязался, так еще и посмел заявить на нее свои права и надеяться на что-то большее, чем отношения наставник-подопечный. Вслед за сомнениями приходит разочарование. Я вновь превращаюсь в угрюмого и желчного мизантропа, каким был раньше. Мне нет дела до внешнего мира, нет дела до людей. Стараюсь притвориться, будто мне нет дела и до той, что живет в доме напротив, но кого я пытаюсь обмануть? Мысли о том, что встреча с Эрикой была подарком судьбы, уже отчаявшейся изменить во мне хоть что-то, а я не смог удержать и сохранить ее дар, приносят лишь боль. Поэтому я загоняю их в самый дальний угол сознания и убеждаю себя в том, что все случившееся — не более чем сон, очередной ночной кошмар. Как ни странно, он доставляет мне куда больше страданий, чем сны о погибшей семье и Второй Квартальной бойне. Дни летят за днями, но бывший Победитель уже давно перестал замечать течение времени. Я все больше озлобляюсь — моя злость вызвана тем, что я не могу избавиться от чувства одиночества. Что случилось? Раньше меня не тяготило мое уединение — сейчас мне постоянно чего-то не хватает. Почему эта девчонка не выходит у меня из головы? Существовал же без нее раньше, причем был доволен своей жизнью, — проживу один и дальше! В приступах гнева (на себя — за проявленную слабость, на нее — за то, что не желает окончательно и бесповоротно уйти из моей жизни), продолжаю разносить дом. Под руку попадается сосуд с вином. Внезапно я чувствую отвращение к алкоголю: да, он позволяет забыться, но возвращение в реальность оказывается не менее болезненным. Схватив графин, со всего размаха кидаю его на пол, и он разлетается на мелкие осколки. Звон разбитого стекла на мгновение приводит в чувство. Я вспоминаю, как в то утро в поезде Эрика накричала на меня, тем самым сделав первый шаг мне навстречу и растопив многолетний лед, которым я год за годом покрывал себя в надежде защититься от новой боли, новых потерь и новых разочарований. И вновь я чувствую глухое раздражение: ей все же удалось меня изменить — теперь я даже не могу забыться, как раньше. Пусть тот огонь жизни медленно угасает, мне уже не вернуться к прежнему существованию: так и кажется, что она вот-вот влетит в гостиную, выхватит из моих рук очередной стакан и разобьет его об стену Накричит на меня за то, что поддался слабости. За то, что забыл о ней. За то, что не сдержал слово. А потом подойдет и крепко обнимет, заставив забыть о тех тоскливых вечерах и холодных ночах, когда единственным источником тепла служил одинокий камин. Я теряю контроль над собственным мыслями, и это не может не раздражать меня. Пусть ее нет рядом со мной, но воспоминания о ней не дают мне покоя. Я пытался уйти — от мира, от людей, от себя —, но девчонка, ее пламя, те мгновения, когда она была со мной, удерживают меня, не позволяют забыться. Эрика, если ты так и не пожелаешь вернуться ко мне, сделай милость, совсем отпусти. Не преследуй. Не являйся во снах. Не позволяй слышать твой звонкий голос, доносящийся из прихожей, или видеть промельк черного платья, стоит отдернуть занавеску на окне в прихожей. Ты близко, всего в полусотне метров, но так далеко, что я не в силах сам преодолеть разделяющую нас пропасть. Прошу, делай шаг мне навстречу. Мне не справиться в одиночку. От внезапно промелькнувшей мысли по телу пробегает неприятная дрожь. «Мне не нужно ни утешения, ни жалости», — сказала она в тот вечер. Значит ли это, что ей не нужен и сам ментор? Почему я подумал об этом только сейчас, когда во мне все еще теплится надежда, безумная, безрассудная, не поддающаяся логике? Но стоит уже знакомым мыслям вновь посетить меня, как я останавливаюсь, отказавшись от ставших ненужными размышлений. Не стоит ждать. Не стоит надеяться. Не стоить верить. Все тщетно: она не вернется. Забыв о том, что я один, кричу, срывая голос: «Отлично! Тебе не нужна моя помощь, тебе не нужен я — почему ты все еще здесь? Почему не отпускаешь меня? Почему не отталкиваешь, но и не подпускаешь ни на шаг? Убирайся! Из моего дома, из моего сердца, из моей жизни! Я достаточно вытерпел, а теперь лишь хочу, чтобы меня оставили в покое!». Мои крики отдаются эхом в пустых комнатах. Вновь обретя рассудок, понимаю, насколько смешным кажется мое поведение со стороны. Это не Эрика, а всего лишь мои фантазии. Ее здесь нет. Теперь она осталась лишь в воспоминаниях. Может, мои чувства к ней были лишь отчаянной попыткой избавиться от одиночества, изменить что-то в себе и своей жизни? Она дала мне надежду, но тотчас забрала ее обратно. Не стоит гнаться за призраками. Оказывается, чувство обиды могут испытывать и взрослые люди. Оно отравляет меня, проникая в глубины сознания и, словно роза на лацкане парадной одежды Сноу, пронзает шипами все, до чего может дотянуться. С того дня я больше не вспоминаю ни о своей подопечной, ни обо всем том, что произошло между нами в Капитолии и в поезде по дороге домой. Пытаюсь собраться с силами и смириться с тем, что моя жизнь снова входит в привычное русло. Я не хочу возвращаться к алкоголю, но мне нужно чем-то заполнять образовавшуюся пустоту — в доме, в комнате, в самом себе. Сердце вновь покрывается коркой льда, а я тем временем пытаюсь отгородиться от мыслей о внешнем мире и заново выстроить вокруг каменную стену. Медленно, с трудом, но мне это удается. В хорошие дни я стараюсь занять себя чем-то — читаю, просматриваю почту, делаю довольно жалкие попытки убраться в комнатах, в плохие — сижу у окна, уставившись в одну точку и держа в руке пустой стакан. В такие минуты мне не нужно ничего — хочу только закрыть глаза и уснуть, избавиться от всех мыслей, что бродят в голове. Внутренний голос больше не подает признаков жизни, и это меня радует: он и так успел добиться своей цели. Однажды утром я просыпаюсь под звуки дождя. За окном почти темно из-за темно-серых облаков, затянувших небо. У меня не возникает особого желания заняться чем-то полезным, а потому я провожу весь день в кресле, у камина. Стараюсь сосредоточиться на книге, взятой с дальней полки шкафа, что стук дождя отвлекает. Наблюдаю за стекающими по стеклу крупными каплями и не думаю ни о чем. Изредка подбрасываю дров в камин и возвращаюсь к чтению. Так проходит целый день. Осенью темнеет рано, но я не зажигаю лампу: вполне хватает света от огня в камине. Вскоре на Деревню опускается ночной мрак. Внезапно мне становится холодно; подойдя к шкафу, отыскиваю плотный свитер и натягиваю его поверх рубашки. Запутавшись в длинных рукавах, не сразу слышу тихий стук в дверь. А когда наконец обращаю на него внимание, то думаю, что это все тот же дождь, и отправляюсь на кухню, чтобы поставить чайник. Однако ритмичный, равномерный стук повторяется, хоть и не усиливается. По привычке осторожно выглянув в окно (Игры кого угодно могут довести до паранойи), замечаю на пороге хрупкую фигурку. Боясь поверить своим глазам, открываю дверь. Первое, что я вижу, когда над входной дверью загорается тусклая лампочка — до боли знакомые и — сколько бы я это ни отрицал — любимые темно-карие глаза. Однако наваждение исчезает, стоит неожиданной гостье заговорить: ее слабый, срывающийся голос совсем не похож на манеру речи Эрики. И все же он, как и его обладательница, мне знаком.  — Здравствуй, Кэтрин. Женщина кивает, словно не решаясь ответить на мое приветствие вслух или боясь, что ее голос вновь сорвется. Взгляд полон тревоги и страха — я не понимаю причины волнения, но оно немедленно передается и мне. Заметив, что она промокла насквозь, вспоминаю о манерах и приглашаю старую знакомую войти.  — Что случилось? Ты бы не пришла ко мне поздно ночью просто так, верно? — усмехаюсь я. Но ей явно не до смеха. Глаза Кэти медленно наполняются слезами.  — Хеймитч, я… — не договорив, она обнимает себя за плечи, пытаясь унять дрожь.  — Гуляла под дождем? И как только родители разрешили тебе уйти из дома на ночь глядя? Ты всегда была такой послушной девочкой, а теперь решила наверстать упущенное и взбунтовалась? — за моими ничего не значащими словами скрывается беспокойство. Что привело ее к столь неприятной личности, как я, в такой час? В голове, словно запертая птица в клетке, бьется лишь одна мысль, но я изо всех сил гоню ее прочь.  — Идем, я приготовлю чай, — тихо говорю я и отправляюсь на кухню. Стоя на пороге, оборачиваюсь и вижу, что она так и не сдвинулась с места. Я знаю Кэтрин с детства, как и она меня. Мы оба выросли в Шлаке. Район неблагополучный, и детей в нем довольно мало, а потому часто оказывается так, что в одной компании встречаются ребята самого разного возраста, от десяти до семнадцати лет. Так получилось и в нашем случае: я на пять лет старше, но разница в возрасте никогда и никому не мешала. Так и познакомились. Общались мы мало и довольно редко, но знали друг друга и могли, при желании, обменяться парой фраз. Мне всегда казалось забавным, даже слегка удивительным то, насколько послушным ребенком она была, хотя ее родители далеко не самые строгие из тех, кого я знал. Я же всегда был бунтарем и нарушал не только те правила, устанавливаемые семьей, но и законы, принятые Капитолием, за исполнением которых строго следили миротворцы. Иногда попадался, но чаще мог выкрутиться. Она же — всегда тихая, немного застенчивая, но неизменно улыбчивая и добрая. Мы были полными противоположностями: она не понимала мой юмор и осуждала меня за очередной проступок, а я посмеивался над ней за ее примерное поведение. Потом меня выбрали трибутом для участия во Второй Квартальной Бойне, и наши пути разошлись. Вернувшись из Капитолия, я почти сразу переехал в Деревню Победителей, а после гибели семьи замкнулся в себе и оборвал все связи со старыми друзьями. Изредка заглядывая в Котел, узнавал новости о бывших соседях и подрастающем поколении. Из разговоров торговцев и покупателей случайно узнал, что Кэтрин полюбила мужчину на десять лет старше себя, да еще из Центрального, самого обеспеченного района Дистрикта-12. Его родственники, узнав о юном возрасте и не самом благородном происхождении будущей невестки, поставили сыну ультиматум. Он выбрал любимую девушку и обрел новую семью в лице ее родителей, которые приняли его с распростертыми объятиями. Парень оказался с характером: взрослые не раз рассказывали о том, что он регулярно убегает в лес или в поле, прячет дома строго запрещенные предметы типа лука или ножа, постоянно провоцирует миротворцев и не обращает абсолютно никакого внимания на установленные правила. Но лично я выше всего оценил его готовность отречься от спокойной и обеспеченной жизни ради любви. Учитывая условия жизни обитателей Шлака, да и, в общем, всего Дистрикта, по сравнению с остальными, довольно неразумно отказываться от материальных благ, пусть и в надежде обрести счастье в союзе со своим возлюбленным. Как выяснилось чуть позже, их брак оказался крепким и счастливым: несколько лет спустя, в очередной раз посетив старое, полуразрушенное здание, где собираются подпольные торговцы, я услышал, что у Кэтрин и Алекса родилась дочь с довольно странным для жителей Двенадцатого именем Генриетта (они привыкли к более простым и коротким именам). Больше мне не было известно ничего об их дальнейшей судьбе, хотя, сказать по правде, я и не слишком интересовался жизнью старой знакомой. Изредка встречаясь в Дистрикте, мы лишь приветливо кивали друг другу и расходились каждый по своим делам: она — на фабрику, а я — в Котел, за очередной порцией спиртного.  — Кэти? — услышав свое имя, она инстинктивно поворачивает голову на звук, но по глазам женщины видно, что ее мысли сейчас далеко за пределами этого дома. Наконец, после нескольких секунд молчания, показавшихся мне вечностью, Кэтрин тихо, словно через силу, произносит:  — Генриетта… В ту же секунду чувствую, как сердце пропускает удар. Не помня себя, в два прыжка преодолеваю разделяющее нас расстояние, хватаю гостью за плечи, встряхиваю и, заглянув в ее испуганное лицо, спрашиваю:  — Что с ней? Что случилось? Не молчи, Кэтрин! Тут нервы бедной женщины не выдерживают: по впалым щекам текут слезы, а голос опускается почти до шепота:  — Она не вернулась домой. Не пришла ночевать. Обычно возвращается поздно, в сумерках, все пропадает где-то, но такого никогда не было! Я не знаю, куда бежать, у кого спросить, где она может быть! Я не знаю ничего! Я не знаю собственную дочь, Хеймитч… Всего одно слово, и в корке льда, вновь покрывшей мое сердце, — глубокая трещина. Всего одно имя, и каменная стена, на возведение которой я потратил месяцы, рушится у меня на глазах. И я понимаю, что все это время снова пытался себя обмануть. Что мне все еще есть дело до моей подопечной. Что она нужна мне и неважно, нужен ли я ей. Что мои чувства все так же сильны, и сейчас не имеет значения, взаимны ли они. Все, что нашептывал мне внутренний голос — не более, чем глупость, попытка вернуться к прошлой, страх совершить очередную ошибку, рискнуть и потерять все, страх перед неизвестностью. Иллюзия обмана — я был уверен, что мои чувства к ней — выдумка, плод моего больного воображения, но на самом деле все наоборот. Все мои сомнения и опасения меркнут перед мыслью о том, что с Эрикой могло что-то случиться. Что я могу лишиться ее навсегда. Она должна жить. Пусть и не в моем мире, это уже решать ей. В следующие несколько минут я развиваю бурную деятельность. Схватив даже не пытающуюся сопротивляться Кэти за руку, привожу ее на кухню, сажаю за стол, готовлю чай, протягиваю ей чашку и говорю:  — Рассказывай обо всем! Быстро, четко, по порядку! Мой резкий тон заставляет женщину вздрогнуть. Но она тотчас берет себя в руки и отвечает:  — Она изменилась, Хеймитч, очень сильно. Я не узнаю в ней свою дочь. Почти не появляется дома, избегает нас, дергается от малейших прикосновений. Когда ей сообщили о гибели отца, я попыталась хоть как-то помочь, поддержать ее, но она оттолкнула меня и ушла, не сказав ни слова, а потом стала пресекать любые разговоры о нем, словно ничего не случилось. Она все время молчит и никак не реагирует на происходящее вокруг — порой мне кажется, что Этти не слышит, когда к ней кто-то обращается. Или не хочет слышать — я уже не знаю. Ушла спать на чердак — перетащила кое-что из мебели и теперь живет там, запирая на ночь дверь. Однажды я проснулась от ее криков и поднялась в ее комнату. Она спит, не выпуская из рук ножа — почему, Хеймитч? Чего она боится? Что мы можем навредить ей? Я с жалостью смотрю на старую знакомую. Тебе не понять, что значит пережить Голодные Игры, Кэти. Никому не понять, кроме тех, кто лично знаком с теми ужасами, что творятся на Арене.  — Я едва успела увернуться. Но стоило мне заговорить с ней, как дочь молча ушла — не знаю, где она провела остаток ночи. Из школы возвращается мрачнее тучи — и снова поднимается к себе и закрывает дверь на ключ. Я уже сомневаюсь, учится ли она. Мои знакомые на фабрике и на рынке говорят, что она нападает на прохожих, стоит им сказать ей хоть слово. Однажды ее еле оттащили от какого-то мальчика — Этти бросилась на него с ножом. Она стала такой жестокой, я никогда раньше не замечала в ней этого. Вся семья уже боится находиться рядом с ней. Иногда я чувствую на себе ее взгляд — тяжелый, немигающий, но какой-то отрешенный, словно ее здесь нет. Она может уставиться в одну точку и оставаться в таком положении часами. Мне страшно, Хеймитч. Я уже не понимаю, чего стоит бояться — ее или за нее? Вдруг она сходит с ума? Я ничего не говорила своим родителям, чтобы не волновать их, но то, что замечаю сама, все больше и больше пугает меня. Этти повторяет, что с ней все в порядке. Но это не так, я же вижу! Она продолжает кричать по ночам — я не захожу к ней, но часто стою под дверью. Мне так хочется помочь ей, но не знаю как. В последнее время стало еще хуже. Она почти не ест и мало спит, а когда ходит — держится за стены, чуть не падает от слабости. Занавешивает зеркала, открывает окно нараспашку, садится на самый край подоконника и свешивается вниз, словно хочет упасть. Перестала приносить добычу, хотя я точно знаю, что она продолжает бегать в лес. А сегодня… Она проснулась позже обычного и сразу ушла, отказавшись от завтрака. Не взяла книги. Не появилась в Дистрикте. И не вернулась в обычное время. Я занервничала, сходила в Шлак, к нашему старому дому — иногда мне кажется, что она скучает по нему —, но не нашла ее там. Заглянула на кладбище, но не увидела даже ее следов. Я не знаю, куда она могла пойти! Не знаю, где она пропадала и пропадает все это время! А еще…. Несчастная женщина замолкает и закрывает лицо руками. Меня пробирает холод. То, что она собирается сказать, явно страшнее, чем приступы ярости и нож в постели.  — Ну, что? Говори, Кэти! — не выдержав, я снова повышаю голос. Глубоко вздохнув, Кэтрин продолжает:  — На днях я заметила порезы у нее на руке, на запястье. Ровные, едва зажившие царапины.  — Ты думаешь …  — Хеймитч, не могла же она…? — жалобно спрашивает женщина. Ответом ей служит удар по столу. Не сдержался.  — Какой же я идиот! У нее всегда все в порядке, что бы ни случилось и кто бы ни спросил! Я должен был понять… Сам же через это прошел! — голос срывается и я замолкаю.  — Прости, Хеймитч, я не знала, к кому обратиться! Ты ведь был ее ментором, и я подумала, что могу попросить тебя о помощи, — шепчет Кэти, не обратив внимания на мои последние слова.  — Тебе не за что извиняться, — прерываю ее я. — А вот мне стоит, наверное. Надо спешить. Времени все меньше — или его уже нет? Подхожу к женщине, наклоняюсь к ней и тихо говорю:  — Я найду ее, Кэтрин. И сделаю все, чтобы с ней ничего не случилось. Иди домой, постарайся отвлечься. Не смей паниковать раньше времени. Она кивает, поднимается на ноги и идет к двери. Уже на пороге на мгновение задерживаю ее:  — Спасибо. Она поворачивается ко мне.  — За что? — в ее глазах плещется недоумение.  — Ты помогла мне понять кое-что и избежать самой серьезной ошибки, которую я мог совершить за всю жизнь, — серьезно отвечаю я и скрываюсь в ночной мгле. Куда бежать? Где она может быть в такое время и в такой дождь? Впрочем, судя по тому, как описала ее состояние Кэтрин, моей подопечной уже нет дела до таких мелочей, как погода. Я кружу по Деревне, размышляя обо всем услышанном и вспоминая все, что говорила мне Эрика о своих любимых местах. Вдруг меня осеняет мысль, от которой по телу разливается жар. Она сравнивала жизнь и смерть с точки зрения человека, мечтающего обрести свободу, цена которой для него неважна. Я мысленно ищу то место, где она чувствовала бы себя свободной. Где она может остаться одна, отдельно от всего мира. Где ее никто не потревожит и не найдет. Куда запрещено ходить каждому, кто дорожит своей жизнью. Но это, конечно, не о моей подопечной. Развернувшись, бегу в сторону леса. Только бы успеть. Предпочитаю не думать о том, что может случиться, если я не сумею найти ее вовремя. Нет. Не может быть. Подожди еще немного, детка. Я знаю, как тебе плохо, одиноко и страшно — самому пришлось пережить то же самое. Но, пожалуйста, потерпи еще немного. Дождись меня. Добравшись до высокого забора, по привычке прислушиваюсь. Затем ложусь на землю и проползаю под витками проволоки. Давно здесь не был, но навыки остались. Поднимаюсь по склону и осматриваюсь.  — Эрика! — кричу я без всякой надежды услышать ответ. И точно: лес молчит. Из-за ночного мрака и сильного дождя почти ничего не видно — поспешив выйти из дома, я забыл прихватить даже фонарик, и теперь приходится двигаться почти на ощупь. Воскрешая в памяти рассказы своей подопечной, быстрым шагом иду в сторону склона, с которого открывается вид на Дистрикт. Перед глазами мелькают картинки, одна страшнее другой — и все о ней, о девчонке. Вдруг замечаю на другой стороне опушки темную фигуру. Боясь подарить себе ложную надежду, думаю, что мне просто показалось. Несколько секунд спустя силуэт исчезает, словно провалившись под землю. Я снова теряюсь, не зная, куда идти — в лес или к склону. Внезапно сквозь шум дождя прорывается громкий вой, совсем рядом, в двух шагах от меня. Пронзительный крик повторяется снова и снова. Забыв обо всем, спешу на звук. То, что я вижу, заставляет мое сердце замереть. Девчонка лежит на земле, раскинув руки в стороны. По мертвенно-бледному лицу стекают крупные капли дождя. Она не дышит — либо без сознания, либо я и правда опоздал. Надеюсь, первое. Наклонившись, пытаюсь помочь ей прийти в себя, но Эрика не реагирует ни на крики, ни на прикосновения. На ощупь ее кожа кажется льдом. Крови не видно. Страх сковывает меня все сильнее. Внезапно слышу чье-то глухое рычание. Обернувшись, ловлю на себе отнюдь не дружелюбный взгляд серых глаз. Вот и источник звука.  — Спасибо. Я бы не нашел ее без твоей помощи. Пытаюсь осторожно приблизиться к волку и коснуться его морды, но хищник не настроен на светскую беседу. Вместо этого он бросает на меня еще один враждебный взгляд, ложится рядом с моей подопечной, словно стараясь согреть девчонку собственным теплом, накрывает своей лапой ее безжизненную руку и кладет голову ей на плечо Я бы мог поразиться его поведению, совершенно не похожему на всем известные повадки волков, но у меня нет на это времени. Вместо этого опускаюсь на колени и бережно касаюсь лица Эрики. Волк, заметив мои движения, мгновенно вскакивает и снова начинает рычать. Приоткрыв пасть, демонстрирует длинные острые зубы. Глаза горят желтым огнем. Однако для меня все это не имеет значения: я должен унести девчонку отсюда, здесь не получится привести ее в чувство. На мгновение приблизив лицо к морде хищник, пристально смотрю ему в глаза и тихо говорю:  — Я люблю ее не меньше, чем ты. Сам бы скорее умер, чем позволил погибнуть ей. Я сделаю все, чтобы спасти ее. А с тобой мы еще поговорим. Только чуть позже, ладно? Сейчас у нас есть более важные и срочные дела. Это может показаться невероятным, но волк будто понимает мои слова. Отстранившись, он позволяет мне поднять Эрику на руки и отойти на пару шагов. Стоит двинуться в сторону Дистрикта, как хищник подбегает, обгоняет нас и идет впереди, словно показывая дорогу, до самого забора. Преодолев последнее препятствие, делаю шаг в сторону Деревни, но на пару секунд оборачиваюсь и вижу, что волк так и продолжает стоять по ту сторону ограды, не пытаясь следовать за мной, но и не возвращаясь обратно в лес. Его тяжелый горящий взгляд будто напоминает мне об обещании, которое я дал ему. Кивнув, спешу домой, бережно сжимая безжизненное тело Эрики. Я почти физически ощущаю, как из нее медленно, по каплям уходит жизнь. Взлетев по ступенькам, с силой толкаю дверь и сам же вздрагиваю от ее стука о косяк. Прохожу в гостиную, оставляя за собой влажные черные следы, и опускаю подопечную на диван перед камином, а сам, сняв насквозь промокший свитер, устраиваюсь рядом. Несколько минут спустя, прислушавшись, улавливаю тихое, почти неслышное дыхание Эрики. Из груди вырывается облегченный вздох: она жива. Звоню Кэтрин, объясняю, что с ее дочерью все в порядке и что она пока останется у меня — ей нужно отдохнуть. Женщина явно не верит, но не возражает. Перед тем, как она кладет трубку, слышу сдавленный вздох. Вернувшись в гостиную, замечая, что с куртки Эрики стекают уже не капли, а целые ручьи. Осторожно приподнимаю подопечную и стаскиваю с нее верхнюю одежду. Рукава рубашки едва прикрывают локти, а потому я моментально замечаю те самые порезы, о которых говорила Кэтрин. Дрожащими от волнения пальцами осторожно касаюсь их. Длинные, явно глубокие, они опоясывают тонкую руку Эрики, словно браслет. Однако там, где пролегает основная артерия, царапины обрываются, будто девчонка так и не решилась сделать последний, роковой шаг. Какая-то пара миллиметров отделяет ее от смерти. От долгожданного освобождения. Хотела ли завершить начатое? Отчего-то я уверен, что рано или поздно это бы произошло. Страшная догадка пронзает мое сознание. Закатав рукава рубашки, замечаю, что это далеко не единственные отметины: локти и плечи девчонки испещрены такими же царапинами. Некоторые уже успели зажить, другие совсем свежие, разве что не кровоточат. Резко поднявшись и бросив ее куртку на стоящее рядом кресло, наклоняюсь над подопечной и отворачиваю края длинных джинсов. Та же картина — все ноги изрезаны острым ножом. Кое-где виднеются застывшие пятна крови. Почти не понимая, что делаю, приподнимаю нижнюю часть рубашки. Торчащие ребра, впавший живот и все те же кровавые порезы. Расстегиваю верхние пуговицы рубашки, обнажая шею. Выпирающие ключицы, бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую видны все до единой вены и снова множество ран. Все тело Эрики в синяках, кровоподтеках, порезах и ссадинах — ничуть не лучше, чем после Арены. В ужасе от увиденного, падаю в кресло и, едва сдерживая крик, прижимаю ладони к лицу. Девчонка не собиралась совершать самоубийство. Все, что я видел сейчас — ее способ уйти от реальности. Я смог уберечь подопечную от алкоголя и морфлинга, но, как всегда, недооценил ее фантазию и сообразительность. У нее далеко не все в порядке, как мне казалось раньше, когда я ждал ее, но она не приходила. Я совершенно забыл о том, что не у меня одного слишком сильно развиты чувства собственного достоинства и гордости. Она бы в конце концов истекла кровью, но не пришла бы ко мне, как обычно, не желая показаться слабой. Похоже, мне еще предстоит объяснить ей, что быть сильным совсем не значит уметь справиться со всем в одиночку. Что иногда признать собственное поражение и попросить помощи у близкого человека не означает быть слабым. Я научу ее всему этому. Если она, конечно, захочет. Хотя, готов признать, ей есть с кого брать пример в своем упрямстве и нежелании обращаться за советом к кому бы то ни было. Постепенно бледность исчезает, и кожа Эрики приобретает нормальный цвет. Дыхание замедляется, становится глубоким и ровным. Я ни на секунду не отрываю взгляд от лица подопечной, а потому не слежу за часами и не знаю, сколько времени проходит, прежде чем девчонка глубоко вздыхает и медленно приоткрывает глаза. Я уже готов стремительно подняться с кресла и броситься к ней, но что-то мешает мне, сковывает мои движения и заставляет остаться на месте. Внезапный холод пробирает до костей и почти мгновенно окутывает мое сердце. Смотрю на нее и боюсь поверить тому, что вижу. То пламя, придававшее ей сил в Капитолии, а также вернувшее меня к жизни, погасло. Теперь в мертвых, остекленевших глазах Генриетты я вижу лишь пустоту и ледяное безразличие. Может, мне и удалось спасти ее тело, только удержать душу я, кажется, не успел.