Игра на двоих

Нет, это далеко не все. Сознание возвращается, и я слышу звуки: шум шагов, свист чайника, стук дождя по стеклу, собственное дыхание и чей-то сдавленный вздох, стоит мне чуть шевельнуться. Отвыкшие от света глаза пронзает резкая боль: мой взгляд падает на камин, в котором пляшут ярко-красные язычки пламени. Насквозь промокшая одежда липнет к замерзшему телу, затекшая шея ноет от малейшей попытки найти более удобное положение. Продолжая прислушиваться к собственным ощущениям, замечаю, что прежней боли нет — ни в голове, ни в сердце. Ее нет даже в тех многочисленных ранах, которые я сама нанесла себе острым ножом. Только пустота и равнодушие — холод, сырость и свет, бьющий в глаза, кажутся мелочью, не стоящей внимания. В теле ощущается легкость, словно меня здесь нет, словно еще мгновение, и я исчезну, вернувшись туда, откуда пришла. Непривычная, неестественная, неживая — она опустошает меня, заставляет оставаться неподвижной, не реагировать на внешний мир. Пустота целиком и полностью владеет моим телом и разумом, подчиняя себе все потребности, желания и эмоции. Мне не хватает чего-то важного; я чувствую себя как живой мертвец: форма — тело — все еще здесь, но содержания — души — не стало. Осталась лишь оболочка: тот, кто отважится заглянуть внутрь, увидит темную, бездонную пропасть. И нет сил бороться с этим чувством опустошенности, которое медленно поглощает меня, все глубже затягивая в холодный омут вечного мрака, Приложив огромные усилия, стараюсь обратить внимание на то, что происходит вокруг. Я явно не в лесу: камин, снятая обувь, подлокотник дивана под головой — тогда где? Чуть приподняв голову, пытаюсь осмотреться, но в то же мгновение откидываюсь обратно на диван: перед глазами снова прыгают темные точки, комната начинает кружиться. Лишившись зрения, рассчитываю на слух и прислушиваюсь, надеясь уловить хоть что-то, что поможет понять, где я. Это не занимает много времени: очень скоро ехидный, сочащийся ядом голос возвращает меня к реальности.  — Ну, и что с тобой делать, самоубийца-неудачница?  — Оставить в покое и дать наконец завершить начатое, — не открывая глаз и не слишком задумываясь о том, что говорю, огрызаюсь я.  — Мечтать не вредно! — прикрикивает Хеймитч.  — Вот и договорились, — мой голос постепенно угасает, как и вернувшиеся было силы. Я поворачиваюсь на бок и снова приоткрываю глаза. Ментор сидит в кресле и сверлит меня своим фирменным ледяным взглядом.  — Не хочешь спросить, как ты здесь оказалась?  — Судя по твоему виду, тебе не терпится об этом рассказать. Но для меня, если честно, это не имеет особого значения. Как оказалась, так и исчезну.  — Я нашел тебя в лесу, на земле, под дождем и без сознания, — чеканит мужчина. — Еще бы немного, и ты… Тут у него перехватывает дыхание, то ли от злости, то ли от волнения: сейчас у меня нет ни желания, ни времени на то, чтобы разгадывать эмоции, которые он испытывает, но не желает демонстрировать, как обычно, прикрываясь той или иной маской — у каждого она своя. Пользуясь повисшей паузой, я резко поднимаюсь и спускаю ноги на пушистый ковер, лежащий перед камином. Несмотря на близость огня, согреться не получается, и я продолжаю дрожать. Оглядываюсь по сторонам.  — Где мои вещи? — равнодушный тон подопечной вызывает у Хеймитча нервный смешок.  — Высыхают — и куртка, и ботинки не выдержали твоей полуночной прогулки и промокли насквозь. Тебя интересует только это?  — А что еще меня должно интересовать? — я наконец отваживаюсь поднять голову и встретиться глазами с ментором. Его взгляд выражает недоумение и гнев.  — Ты смеешься надо мной или правда не понимаешь, о чем я говорю? — Хеймитч из последних сил старается держать себя в руках, оставаясь спокойным и невозмутимым.  — Не понимаю. Если ты обо мне, то у меня все в порядке. Как и всегда, — холодно отвечаю я.  — Эрика… — в его голосе появляются умоляющие нотки. Не слушая ментора, поднимаюсь на ноги и делаю пару шагов к прихожей. Пошатнувшись, цепляюсь за подлокотник и упрямо продолжаю двигаться в сторону выхода. Наш разговор — если взаимный обмен колкостями вообще можно назвать беседой — тяготит меня. Я понимаю, что Хеймитч в очередной раз спас своей подопечной жизнь, вот только хотелось ли мне, чтобы меня спасали? Я и сама не знаю ответа на этот вопрос. Это не обида за то, что он вмешался слишком поздно, или злость на то, что бросил меня тогда, после возвращения. Это всего лишь равнодушие — к ментору, к его словам и поступкам, ко всему миру. Единственное, чего мне хочется сейчас — чтобы меня оставили в покое. Я так устала от всего, что произошло за последние три месяца. Мне не нужна помощь, даже от близких людей. Только тишина, одиночество и пустота — она убивает меня, но вместе с тем дарит то, что мне необходимо — свободу. Хеймитч стремительно поднимается с кресла и мгновение спустя уже стоит рядом. Не успеваю я опомниться, как он нависает надо мной, вынуждая сделать шаг назад. Схватив меня за плечи, резко встряхивает и кричит:  — Ты могла умереть! Понимаешь?! Погибнуть! О чем ты думала?! Не считая нужным отвечать, я опускаю голову и тяжело дышу, стараясь наполнить сжавшиеся легкие кислородом. Однако вместо облегчения чувствую боль: воздух, который я вдыхаю, словно режет меня острым ножом изнутри, оставляя глубокие, незаживающие раны.  — Эрика? — голос ментора доносится сквозь пелену тумана в моей голове. — Не смей, слышишь?! Не уходи! Посмотри на меня! Едва осознав услышанное, я смотрю мужчине в глаза, но не вижу ничего, словно мой взгляд проходит сквозь него, сквозь его лицо. Будто он призрак, видение, очередной плод моего воспаленного воображения. Мне уже не верится в то, что он есть, что он рядом, что он со мной. Кажется, стоит покачать головой, и он исчезнет, растворится в воздухе, а я снова останусь в одиночестве. Мне пришлось пройти через это, а потому я боюсь поверить в то, что вижу перед собой в настоящий момент. Ты одна, Генриетта. Так будет всегда, кто бы ни пытался убедить тебя в обратном. Помни об этом. Хеймитч сжимает мои плечи с такой силой, что становится больно.  — О чем ты думала?! — повторяет он, повышая голос. — Почему не пришла ко мне? Почему не сдержала обещание? Ответом ему служит мой шепот:  — Не я одна… Кое-как освободившись от цепкой хватки ментора, отталкиваю его, и выхожу из комнаты. Уже в прихожей, подойдя к входной двери и коснувшись пальцами деревянной панели, понимаю, что на этот раз сбежать не получится: Хеймитч в два прыжка настигает свою подопечную и, развернув за плечи, прижимает к стене. Он снова кричит, однако теперь в его словах звучит не только злость: раздражение смешивается с обидой, страхом, усталостью и отчаянием:  — Ты привязала меня к себе так крепко, что я, как ни пытался, не могу разорвать ту нить, что соединяет нас. Заставила забыть о вечном одиночестве, о разочарованиях, о боли. Поверить в чудо. А затем ушла и оставила меня наедине с призраком той, счастливой жизни. Ты не приближаешься ко мне, но и не хочешь уйти навсегда из моей памяти. Не отпускаешь меня. Тебя нет рядом, но я все равно вижу взгляд и улыбку, слышу звонкий голос и смех, чувствую твое тепло. Я пытался убежать от воспоминаний, но не смог. И я сдался, сдался на милость Победительницы. Только этого оказалось мало: я нашел силы сделать шаг к тебе, к тому, от чего так долго старался убежать, но ты снова отталкиваешь меня. Говоришь, что хочешь свободы, что не желаешь ничего, кроме смерти, —, а ты подумала о том, для кого твоя жизнь стала дороже собственной? О том, кому твоя смерть причинит куда больше боли, чем тебе — твое нынешнее существование? О том, кто не сможет жить в мире, где нет тебя? Для кого ты стала самой жизнью, ее единственным смыслом? Ты не имеешь права так поступать со мной! Ты привыкла думать и заботиться только о себе, но забыла о том, что в твоей жизни есть и другие люди, у которых тоже есть чувства! Что я должен сделать, чтобы ты впустила меня в свой мир и захотела, чтобы я остался с тобой? Что я еще должен сделать?! Скажи мне! Надеешься снова уйти просто так? Слова ментора для меня как пощечина: неожиданно, но не слишком больно. Боль приходит позже, когда Хеймитч отступает на шаг назад и переводит дыхание, словно крики забрали все его силы. В моем взгляде, устремленном на него, можно увидеть все то же безразличие, но внутри меня разгорается пламя — яростное и неукротимое. Вспомнив все, что мне пришлось пережить за последний месяц, я едва сдерживаюсь от того, чтобы не накричать на него в ответ. Однако что-то мешает мне, не дает выплеснуть смятение. Ощущение пустоты и потерянности вскоре вновь обретает контроль над чувствами, не позволяя проявить слабость и признаться в том, что заставило стать таким эгоистичным ничтожеством, каким, видимо, считает меня ментор. И я снова замыкаюсь в том, во что превратился мой внутренний мир. Мне хочется сбежать. Скрыться в лесу, среди деревьев, и остаться там навсегда. Спрятаться в таком месте, где меня не сможет найти никто, и ждать, пока с лица земли не исчезнет последний человек, которому якобы не безразлична моя судьба.  — Разве нас что-то соединяет? Пользуясь минутным замешательством Хеймитча, вызванном моими последними словами, я готовлюсь распахнуть дверь и вырваться на улицу, однако в последний момент ментор приходит в себя: в его глазах мелькает проблеск понимания, осознания того, что он сказал несколько секунд назад, который затем сменяется ужасом. В следующий миг мужчина снова сжимает меня в объятиях, но не таких, как пару минут назад, а осторожных и бережных. Тон его голоса смягчается, а губ слетает одно слово:  — Прости. Я продолжаю молчать, не обнимая его в ответ. Тогда он, зарывшись лицом в мои распущенные волосы, снова начинает говорить — тихо, но торопливо, словно боясь, что смелость, необходимая для его слов, покинет его прежде, чем он закончит.  — Я боялся, что ты не придешь в себя. Что у тебя не хватит сил. Когда нес тебя на руках из леса, ты не дышала, и я был уверен, что опоздал. Мне хотелось защитить свою подопечную от всего, что может причинить боль, поэтому я не решился сказать о гибели твоего отца. И чуть не потерял тебя из-за собственной глупости и гордости. Я бы не смог жить без тебя, а потому, стоило мне понять, какой опасности ты себя подвергаешь, как я уже не мог сдержаться. Прости. Признание Хеймитча доносится сквозь окутавшую меня пелену тумана — плотного, вязкого, мутного. Снова появляется стойкое ощущение, будто я лишь наблюдаю за разворачивающимися событиями со стороны — безмолвный и, возможно, нежеланный свидетель чужого откровенного разговора. Будто те три слова, скупые и, в какой-то мере, жестокие, которые в следующее мгновение сорвутся с моего языка, говорю не я, а кто-то другой. Будто то ледяное спокойствие и равнодушие присущи не мне, а тому, кто занял мое место, существу, в котором меня не узнает даже ментор.  — Отпусти, — мой шепот больше похож на раздраженное шипение. — Отпусти меня.  — Нет, — так же тихо, но с явной болью в голосе отвечает ментор. — Я не повторяю своих ошибок.  — Мне нужно домой. Родители беспокоятся.  — Надо же, ты вспомнила о семье! — ядовито произносит Хеймитч, но осекается под моим холодным взглядом. — Я пойду с тобой.  — Не нужно, — я отстраняюсь и, избегая пристального взгляда ментора, приоткрываю дверь.  — Это ты так думаешь! — мужчина выходит на улицу вслед за мной. Равнодушно пожав плечами, перехожу дорогу, разделяющую наши дома и поднимаюсь по лестнице. В прихожей меня встречает мама. Приходится приложить усилия уже только для того, чтобы улыбнуться:  — Я в порядке, просто задержалась в лесу.  — Почему ты не была в школе? — начинает допрос встревоженная женщина, но Хеймитч моментально прерывает ее:  — Не сейчас, Кэтрин. К моему удивлению, она мгновенно замолкает и, с необъяснимой надеждой взглянув на ментора, уходит на кухню. Тот поворачивается к подопечной и устало говорит;  — Иди к себе, Эрика. Тебе нужно отдохнуть.  — Со мной все в порядке, — огрызнувшись скорее по привычке, я все же решаю последовать совету мужчины и ухожу наверх. Однако стоит сделать пару шагов в сторону коридора, как становится хуже: по коже пробегает неприятный, почти болезненный холодок, сильно болит голова, перед глазами все плывет. Оступившись на лестнице, едва успеваю схватиться за узкие перила, чтобы не упасть и не скатиться вниз. Присев на ступеньку, обнимаю себя за плечи, пытаясь унять дрожь. Меня бросает то в жар, то в холод. Что п-п-происходит? Кое-как, цепляясь за все, что попадется под руку, добираюсь до чердака. Сделав пару шагов в сторону комнаты, не выдерживаю, сползаю по стене на пол и, свернувшись клубком, закрываю глаза. Шум в ушах только усиливается: стук каблуков по деревянному полу, чей-то крик, в котором едва можно разобрать мое имя, удар гонга, гимн Капитолия, свист ножа, рассекающего воздух, взрыв, убивший отца. Я снова не могу разобрать, где реальность, а где мои же воспоминания. Настоящее и прошлое смешиваются в голове, вызывая мучительную боль и галлюцинации. Я прихожу в себя, как мне кажется, очень скоро: за окном еще не рассвело. Осмотревшись, понимаю, что лежу в своей кровати, укрытая теплым одеялом. В ту же секунду мне становится жарко, и я сбрасываю его к ногам. Болит горло, легкие раздирает кашель, во всем теле чувствуется слабость. Не сразу замечаю стакан воды, будто парящий в воздухе. Кое-как сфокусировав зрение, вижу руку, держащую сосуд и, проследив за ней любопытным взглядом, вижу сидящего на постели ментора. Что он здесь делает?  — Я же сказал, что не повторяю своих ошибок, — с каких пор Хеймитч читает мои мысли?  — У тебя на лице все написано, — невесело усмехается мужчина. — Но можешь не надеяться, я не уйду. Откинувшись на подушку, подтягиваю колени к груди и обнимаю себя за плечи. Пытаюсь сказать хоть слово, но голос срывается:  — Со мной все нормально… Новый приступ кашля вынуждает меня замолчать и взять наконец предложенный стакан воды.  — Да, детка, я вижу, — усмехается Хеймитч. — Ты вообще в курсе, чем закончилась твоя ночная прогулка и сколько времени прошло, прежде чем ты наконец перестала метаться в бреду и пришла в себя?  — Пара часов? — накрываюсь одеялом с головой: меня снова трясет в ознобе.  — Пара дней! — рявкает ментор. — У тебя новое увлечение появилось, что ли, — доводить меня до сердечного приступа и нервного срыва одновременно?  — А это уже твои проблемы — не помню, чтобы просила тебя работать моей личной сиделкой.  — Ты можешь сколько угодно язвить, но задеть меня не получится, — замечает Хеймитч. — Я все равно останусь здесь, с тобой. Хочешь знать почему?  — Мне все равно, — равнодушно отвечаю я, уставившись невидящим взглядом в противоположную стену и пытаясь внушить себе, что все сказанное мной сейчас — правда. Получается: стоит остаться наедине со своими мыслями, как уже привычные ощущения одиночества и опустошенности не заставляют себя ждать. Ментор зовет меня по имени, но я не реагирую. Вместо этого напрягаю слух, стараясь различить звуки, доносящиеся с первого этажа. Дверь на чердак приоткрыта, а потому особых усилий не требуется: я слышу шум торопливых шагов, звон посуды, чей-то тихий разговор. Звук голосов родителей усыпляет меня: несколько минут спустя прикрываю глаза и отдаюсь в объятия Морфея. На протяжении нескольких дней я почти не просыпаюсь; периодически меня будит ментор, заставляя принять очередное лекарство и поесть. После этого он пытается занять подопечную разговором, но та продолжает игнорировать его слова. Однако Хеймитч не сдается. Пока я неохотно, с отвращением обедаю, он говорит о том, что происходит в Дистрикте и в Капитолии. Из его рассказов становится понятно, что родители, уже не зная, чего от меня ждать, стараются реже попадаться мне на глаза. Мать пропадает на работе и возвращается домой поздно вечером, бабушка и дедушка проводят большую часть времени в Шлаке — ремонтируют старый дом, общаются с соседями, иногда заглядывают в Котел. Хотя я и сама веду себя с ними ничуть не лучше — стоит кому-нибудь из родных постучать в дверь моей комнаты, как я моментально притворяюсь спящей. Хеймитч неодобрительно качает головой, но удостаивается уничтожающего — «не твое дело!» — взгляда, после чего я заползаю под одеяло и на самом деле засыпаю, а он продолжает сидеть в кресле и не спускать с меня глаз. Сам же ментор, судя по его поведению, не покидает наш дом ни на минуту: когда я просыпаюсь, он либо читает, устроившись в кресле рядом с моей кроватью, либо стоит у окна. Обычная простуда затягивается, и я остаюсь в постели на следующие две недели. Тем временем пролетает октябрь: солнце почти не показывается, крупные, тяжелые капли дождя не переставая барабанят по крыше, над Деревней Победителей повисает плотный серый туман. На чердаке становится все холоднее; родители предлагают перебраться на второй этаж, в одну из комнат, где хотя бы есть камин, но я упрямо оказываюсь, закутавшись в одеяло, согревая руки собственным дыханием и чувствуя, как медленно, но верно превращаюсь в льдинку. Если раньше лед сковывал только мой разум, подавляя чувства и эмоции, то теперь он постепенно покрывает и тело, заставляя дрожать от постоянного холода и с сожалением вспоминать погожие летние дни. Только, кажется, даже солнце уже не сможет растопить тот айсберг, в который успело превратиться мое сердце. Однажды вечером у меня не получается уснуть: даже многочисленные слои одежды и теплое одеяло не помогают мне согреться. Открыв глаза, я смотрю на тот кусочек иссиня-черного неба, который виден из окна моей комнаты, и тщетно пытаюсь унять стук зубов, который стал куда чаще, чем ритм моего же сердца. Вдруг в ночном мраке загорается два огонька — кажется, я разбудила ментора. Окончательно проснувшись, он долго сверлит меня взглядом, но не говорит ни слова. Закрыв глаза, предпринимаю еще одну попытку уснуть. Внезапно я слышу скрип кресла и звук осторожных шагов. В следующую секунду кровать прогибается под тяжестью второго тела. Хеймитч откидывает одеяло и все так же молча ложится рядом. Меня обнимают сильные руки, и я сразу же забываю о холоде, словно оказавшись в огне — не опасном, сжигающем, но мирном, дарящем тепло и покой. Несколько минут спустя я наконец согреваюсь и засыпаю. С тех пор мы проводим так каждую ночь. Как только на улице темнеет и родители расходятся по своим комнатам, ментор ложится рядом со мной, и корка льда, покрывающая меня с ног до головы, моментально начинает таять. Однажды ночью, повернувшись к мужчине, но не обнимая его в ответ, прижимаю чуть дрожащие руки к его груди, там, где сердце. В комнате стоит мертвая тишина, а потому мне нетрудно почувствовать его биение — быстрое, четкое, ровное. Я невольно сравниваю со своим — рядом с сердцем Хеймитча мое кажется не более чем льдинкой, время для которой остановилось. Создается такое впечатление, что все тепло, исходящее от тела ментора, сосредоточено здесь, в этом маленьком органе, терпеливо перекачивающем кровь. Словно в сердце мужчины горит огонь — живой, манящий, негасимый. На мгновение во мне зарождается надежда — слабая, почти неуловимая — на то, что однажды этот огонь согреет и меня, растопив лед не только снаружи, но и внутри. Но не успевает она усилиться, как я избавляюсь от нее — хватит жить в мире иллюзий и верить в чудеса. На следующее утро меня будят слабые лучи солнца, у которого едва хватает сил пробиться сквозь пелену серых облаков и тумана. Стоит мне оглядеться по сторонам, как я моментально замечаю ментора — несмотря на то, что я иду на поправку, Хеймитч все еще не желает оставить свой пост. Следит, чтобы я не покончила с собой? Кстати, о доступных, пусть и болезненных, способах самоубийства — где мой нож? По привычке провожу рукой по одежде, но не нахожу карманов — я одета в пижаму. Оглянувшись по сторонам, замечаю свою куртку аккуратно сложенной на прикроватной тумбочке — вероятно, ментор, заметив, что мне лучше, надеется вытащить подопечную на улицу. Протянув руку, беру верхнюю одежду и проверяю карманы. Пусто. С недоумением и негодованием смотрю на стоящего у окна ментора. В темно-серых глазах мужчины читается опасение пополам с решимостью. Молчание затягивается, мы лишь сверлим друг друга взглядами: мой — холодный, полный ледяного спокойствия, его — теплый, почти обжигающий.  — Твой нож забрал я, — говорит Хеймитч. — Получишь его обратно только тогда, когда я смогу убедиться, что ты больше не причинишь себе вреда.  — А как же самооборона?  — Это уже моя забота — пока я рядом, с тобой точно ничего не случится. Даже если ты сама этого пожелаешь. Как ты себя чувствуешь? Знаю, в твоем случае задавать подобный вопрос глупо, но все же?  — А как долго ты собираешься быть рядом? — как обычно, игнорирую его вопросы и задаю свои. На этот раз мне даже удается поставить ментора в тупик. Пусть и всего на мгновение.  — Пока ты не попросишь меня уйти, — просто отвечает он.  — А если и правда смогу попросить? Скажем, прямо сейчас? — мой тон звучит вызывающе, но я не могу остановиться.  — Ну, так проси. Я жду! — глаза ментора смеются. Раньше я бы возненавидела его за эту насмешку, за вызов, за желание увидеть мою слабость и мое поражение. Но вместо этого в мою душу ужом проскальзывают глухое раздражение и презрительное безразличие. Он хочет проверить, как далеко я способна зайти? Не вопрос. Вместо ответа я сползаю с кровати, подхожу к двери, открываю ее и жестом показываю ментору, что он свободен. Хеймитч так же молча приближается ко мне и с силой захлопывает дверь, едва не прищемив мою ладонь. Я едва успеваю отдернуть ее и складываю руки на груди.  — Ну, и что это значит?  — Это значит, что я не стану тебя слушать, пока не увижу, что ты снова такая, как прежде — в здравом уме и твердой памяти, — твердо, почти жестко говорит ментор, — Что ты готова жить, а не существовать в полусне, почти поминутно теряя сознание. Тогда и поговорим, и, если захочешь, я уйду из твоей жизни — на время или навсегда. Сейчас можешь даже не пытаться меня прогнать — я не оставлю тебя в таком состоянии. Мне надоедает бессмысленный спор: я возвращаюсь в постель и отворачиваюсь от окна, надеясь снова уснуть. Желательно, надолго.  — Теплые дни в последнее время — редкость. Может, хочешь прогуляться? — нерешительно спрашивает Хеймитч, продолжаю стоять у двери. Я не удостаиваю его ни взглядом, ни словом, и ему не остается ничего, кроме как устроиться в кресле с книгой. Простуда проходит, но я даже не думаю подниматься с постели — какой смысл? Снова терпеть враждебные взгляды окружающих и страх в глазах родителей? Сбегать в лес на целые сутки, стремясь спрятаться от всего мира и самой себя? Чувствовать, как чудовище внутри меня растет, готовясь разрушить все, что осталось от моего мира и моей жизни? Медленно и мучительно гореть в аду, порожденном моим прошлым, настоящим и будущим? Нет, спасибо, — сон избавит меня от боли и разочарований. Хеймитч понимает, что причина моего добровольного заключения уже не болезнь, а кое-что похуже — то, с чем сталкиваются лишь Победители Голодных Игр, когда они оказываются не в силах вернуться в привычный мир — без жестоких убийств, рек крови, наточенных клинков и вездесущих камер. Ментор не понаслышке знаком с тем, что сейчас приходится переживать мне, а потому старается — как кажется только ему, — облегчить мои страдания. Он почти не пускает родителей под предлогом слабости мнимой больной, но сам всеми силами старается отвлечь меня от гнетущих мыслей. Иногда во мне просыпается жалость к нему и к его судорожным попыткам спасти подопечную. Порой чувствую нарастающее раздражение и назло Хеймитчу прячу голову под одеялом и лежу так часами в ожидании, когда придет сон. Я почти перестаю разговаривать с момента нашего последнего спора, и ментору приходится учиться понимать меня по глазам, которые, в общем, не выражают почти ничего, кроме равнодушия ко всему тому, что видят. Порой мужчина начинает злиться — движения становятся резкими, а тон голоса — отрывистым. В такие минуты глаза выдают его истинные чувства. Во взгляде проскальзывает молящее выражение — «скажи, что тебе нужно», «я не понимаю, Эрика», «помоги мне». Я оставляю его просьбы без ответа. Однажды вечером он внезапно встает и уходит. Казалось бы, за пару недель, проведенных почти наедине с ним, я должна ощутить тревогу или одиночество, но нет, даже любопытство, и то продолжает мирно спать где-то глубоко внутри. Однако пятнадцать минут спустя ментор возвращается, держа в руках небольшую книгу с черной обложкой. Приблизившись к кровати, он протягивает ее мне:  — Это поможет тебе, когда ты захочешь рассказать обо всем, что произошло, но не сможешь найти в себе сил говорить. Это будет только твоей тайной, к которой не посмеет прикоснуться никто из посторонних, даже я. С этими словами он кладет книгу на тумбочку, садится на край кровати и тихо продолжает:  — Только не молчи, волчонок. Я ведь знаю, как страшно потерять смысл жизни. Он осторожно гладит меня по волосам, едва касаясь лица. Его пальцы очерчивают тонкий, еле заметный шрам, оставшийся после той злосчастной линейки. Кажется, будто живительное тепло его рук медленно, по капле передается и мне. Но, только почувствовав это, я испуганно отстраняюсь. Хеймитч понимающе улыбается, встает и устраивается в глубоком кресле. Свернувшись клубком и закрыв глаза, я снова засыпаю. И все же ментору удается разбудить мое природное любопытство: несколько дней спустя, когда он спускается в гостиную, чтобы в очередной раз успокоить родителей, я дотягиваюсь до тумбочки и беру книгу, что он принес мне. Открыв ее наугад, вижу пустые страницы. Пока я пролистываю их одну за другой, мне на колени падает ручка — книжка оказывается ежедневником. Вот, что имел в виду ментор — написать обо всем том, что невозможно рассказать. Вести дневник? Детское занятие, по-моему. Есть идея получше — мне же нужен собеседник, правда? Обведя блуждающим взглядом комнату, задерживаюсь на кресле, которое стоит так близко, что почти соприкасается с кроватью. Впервые за долгое время по моим губам пробегает тень, пусть и печальной, улыбки. Наконец, я возвращаюсь на первую страницу и начинаю писать, один за другом воскрешаю в памяти моменты последний двух лет, которые объединяет кое-что общее. На следующий день просыпаюсь рано утром и обнаруживаю, что снова осталась одна: видимо, ментору тоже нужен отдых. Хотя моя компания не сильно отличается от привычного ему уединения — та же мертвая тишина и холод. Сон не желает возвращаться, поэтому я сажусь на постели и оглядываюсь по сторонам. Мой скучающий взгляд падает на календарь, заставляя меня на мгновение перестать дышать. Первое ноября. Я провела в постели целый месяц? Осторожно поднявшись с кровати, медленно иду в ванную. Приняв холодный душ и почти мгновенно придя в себя, натягиваю свитер, куртку и джинсы. Несмотря на то, что все эти дни Хеймитч заставлял меня есть, пусть и маленькими порциями, одежда продолжает висеть на мне так, будто она с чужого плеча. Спускаюсь по лестнице, заглядываю в гостиную и, убедившись, что дома не осталось никого, прохожу по коридору и выскальзываю на улицу. С непривычки ноги плохо слушаются и немного дрожат, но я упрямо продолжаю двигаться в сторону Дистрикта. Однако, не дойдя сотни метров до Шлака, сворачиваю и, пытаясь унять бешено бьющееся сердце, приближаюсь к пугающему, но в то же время самому спокойному и мирному месту на Земле. Почти бегом добираюсь до дальней ограды и, заметив раскидистую иву, подхожу к стоящей рядом с ней скамейке. Голос срывается, но я заставляю себя произнести несколько простых слов:  — Здравствуй, папа. Прости, что без подарка: не знала, чем тебя можно порадовать. Устроившись на скамейке, натягиваю капюшон и обнимаю колени, чтобы согреться: погода соответствует календарю. В воздухе кружатся первые снежинки. Внезапно я представляю похороны отца — не того пустого ящика, в котором лежит разве что горсть праха, оставшегося после взрыва, а гроб с телом. Черные волосы с проблеском седины. Навсегда закрытые глаза цвета бушующего моря. Сложенные на груди руки. На бледное, спокойное лицо неслышно падает снег. Прикрыв глаза, пытаюсь вспомнить все, что для меня было, есть и будет связано с отцом. В моей голове снова встречаются прошлое, настоящее и будущее — не реальное, но то, каким оно могло бы быть. Я продолжаю сидеть на скамейке: не двигаюсь, не смотрю по сторонам, почти не дышу, углубившись в свои мысли и периодически забывая наполнять легкие кислородом. Потеряв счет времени, возвращаюсь к реальности только тогда, когда шуршание опавших листьев и треск мелких сухих веточек нарушают тишину кладбища. Вскоре я чувствую присутствие постороннего — вновь прибывший становится за моей спиной и устремляет на меня пристальный взгляд.  — Когда я вернулся и не обнаружил тебя в комнате, то не знал, что делать — злиться или радоваться: с одной стороны, ты наконец захотела встать с постели и выйти на улицу, с другой — могла решить закончить начатое, и я бы уже не успел тебя остановить.  — Ну, и на чем остановился? — равнодушно спрашиваю я, не отрывая взгляда от надгробия.  — Так и не смог определиться, — неохотно признается Хеймитч. — С тобой все в порядке, но ты снова не здесь, не в мире живых.  — Сегодня у меня хотя бы есть повод: у отца День Рождения, — тихо отвечаю я.  — Тогда почему ты так печальна? — слова ментора звучат для меня как насмешка.  — А как, по-твоему, стоит поздравлять покойных? — я огрызаюсь в ответ.  — А кто говорит о покойных? Я имею в виду живых! — смеется мужчина.  — Да кто ты вообще такой, чтобы так говорить? Или тебе не приходилось терять близких?! — тихо, но зло интересуюсь я Смех мгновенно обрывается. Хеймитч обходит скамейку и садится на землю напротив меня, спиной к надгробию. Приблизив свое лицо к моему, он прожигает меня взглядом и произносит свистящим шепотом:  — На самом деле вопрос в том, кто ты такая. Его последние слова словно выбивают почву у меня из-под ног, и я на несколько секунд лишаюсь дара речи. Моих сил хватает лишь на тяжелый вздох и тихое признания.  — Понятия не имею. Наверное, я никто.  — Того, что ты — дочь Алекса Роу, тебе мало?  — Ты знал моего отца?  — Поправка: я знаю твоего отца, — невозмутимо отвечает тот. — Он жив, так что не стоит говорить о нем в прошедшем времени.  — Ты издеваешься надо мной? — в моем голосе уже нет злости, только бесконечная усталость.  — Он погиб во время взрыва в шахте, если тебя уже подводит память, — едва сдерживаясь от крика, произношу я.  — Алекс жил, жив и будет жить, — настаивает Хеймитч и, явно пытаясь избежать моего взгляда, прикрывает глаза. — Хочешь, я покажу тебе его? Хеймитч приводит меня на порог дома моей семьи, того, что остался в Шлаке вместе с нашим прошлым. Только не это. Стоит приблизиться к чуть покосившемуся жилью, как я ощущаю тот приторный запах идеально-красивого и смертельно-опасного подарка Сноу. Ментор приоткрывает дверь и пропускает меня в темный коридор. Но только я делаю шаг в сторону гостиной, едва сдерживая желание пробежать по комнатам и убедиться, что все сказанное мужчиной — очередной обман, как он останавливает подопечную и надевает мне на глаза черную повязку.  — Зачем? — мой вопрос остается без внимания. Чувствую, как мужчина берет меня за руку и ведет в сторону гостиной — я хорошо знаю собственный дом и вполне способна передвигаться самостоятельно, но мысли путаются, а потому я позволяю ментору направлять мои шаги. Едва касаясь другой рукой стен и дверей, понимаю, что мы идем в гостиную. Вскоре Хеймитч останавливается, встает сзади, кладет руки мне на плечи и, наклонившись, тихо, словно по секрету, говорит:  — Ты найдешь своего отца точно так же, как я нашел тебя той ночью в лесу. Нужно только знать, где и как искать. И верить в то, что ищешь. За минуту до того, как ментор снимет повязку, я уже смутно догадываюсь, что увижу. Мне становится страшно — как от осознания своей правоты, так и от призрачной надежды на то, что я ошибаюсь. Умом понимаю, что отец мертв, и все слова Хеймитча — не более, чем сладкая ложь, однако какая-то часть моего сознания по-детски не желает верить в горькую правду. Я нервничаю все сильнее, но последние секунды, дарованные мне на размышления, утекают столь же стремительно, как песок сквозь пальцы. Мужчина подходит еще ближе — я вновь ощущаю тепло его тела — ослабляет узел и шепчет в унисон со мной:  — Там, где сердце. Хеймитч снимает повязку с моего лица. Мне не остается ничего, кроме как поднять голову и встретить пристальный взгляд до боли знакомых, родных глаз. Как и в моих, в них плещется безумный страх, страх перед неизвестностью. Несколько секунд спустя я понимаю, почему Хеймитч так хотел, чтобы подопечная поверила в чудо. Потому что чудеса действительно случаются — просто не совсем так, как мы их себе представляем.