Игра на двоих

Мысль о том, что чудеса и правда существуют, приходит чуть позже: сначала, стоит мужчине снять повязку с моих глаз, в душу ужом заползает сомнение. — Ментор, это не мой отец. Это всего лишь мое же отражение, — в голосе проскальзывают нотки разочарования, как я ни пытаюсь его скрыть. Однако Хеймитча не так просто сбить с толку. Он легко обнимает меня за плечи, подталкивает чуть ближе к высокому зеркалу, перед которым мы стоим, и шепчет:  — Смотри внимательнее, детка… Сама не знаю, почему, я следую его совету и, напрягая зрение, всматриваюсь в гладкую поверхность. Но все, что вижу — тонкая, почти бестелесная девушка, с бледной кожей, сквозь которую просвечиваются голубые прожилки вен. Взгляд некогда ярко-карих глаз потускнел, и теперь они превратились в пару тлеющих, медленно угасающих угольков. Побелевшие губы сомкнуты от напряжения, между бровями залегает пара пока еще неглубоких морщинок, до боли сжатые в кулаки ладони прижаты к груди. Вдруг в моей голове вспыхивает огонек понимания, а взгляд по очереди останавливается на, казалось бы, ничем не примечательных мелочах: густые черные волосы, высокий лоб и скулы, прямой нос, длинные прямые ресницы. Все это я унаследовала от отца, и, чем больше подобных черт замечаю, тем яснее вижу перед собой его — того, кто стал невинной жертвой моего упрямства и самоуверенности. — Видишь? — тихий, еле слышный голос ментора отдается эхом в пустой комнате. — Он жив. Он продолжает жить в тебе. Пораженная, я продолжаю пристально смотреть в глаза своему отражению. В ту самую секунду, когда Хеймитч произносит последние слова, зеркальная поверхность становится слегка мутной; словно по воде, по ней пробегают круги. Стоит мне на мгновение отвести взгляд, а затем снова взглянуть на себя в зеркало, как я вижу не девушку-тень, но взрослого мужчину: все те же черные волосы, высокий лоб, прямой нос, тонкие, слегка изогнутые в загадочной улыбке губы. Только глаза не похожи на мои — темно-синие, цвета штормового моря. Даже после смерти обладателя в них продолжает гореть яркий огонь, тот самый, что согревал меня долгими зимними вечерами, которые мы коротали за неторопливой беседой, устроившись здесь же, в гостиной. Так странно: живые глаза на лице покойника и мертвые — на моем, на лице той, которая пока жива, пусть и мало ценит свою жизнь. Взгляд синих глаз в полной мере выражает характер отца — склонность к бунтарству, непокорность, недоверчивость, нежелание принимать окружающий мир таким, какой он есть, независимость, стремление к свободе. И снова я узнаю его в себе, ведь те же черты присущи и мне, его дочери. Я невольно сравниваю себя и Алекса, с каждой секундой обнаруживая все более сильное сходство и невольно признавая, что ментор снова оказался прав. В следующее мгновение я слышу его голос: — Генриетта! Вздрогнув, оглядываюсь по сторонам, забыв о том, где нахожусь. — Отец? В комнате нет никого, кроме нас с Хеймитчем. Разум бьется в агонии, пытаясь доказать весь абсурд происходящего: отец мертв, его отражение не может появиться в зеркале и уж тем более неспособно говорить со мной. Решившись еще раз взглянуть на стеклянную поверхность, теряю дар речи: тот, чьей убийцей я стала, пусть и против собственной воли, стоит передо мной. Это не отражение отца, это он сам. Я гоню прочь мысли о том, что случившееся может быть еще одним ночным кошмаром, перестаю прислушиваться к доводам рассудка и целиком и полностью отдаюсь в плен собственного воображения. Неважно, что будет дальше. Неважно, насколько сильная боль ждет мое тело и разум, когда видение исчезнет. Неважно, что я теряю обретенное было равновесие и делаю еще один шаг по краю обрыва, поминутно рискуя упасть вниз. Сейчас ничто не имеет значения: во всем Панеме остались лишь мы вдвоем — я и мой отец. Он снова в мире живых, со мной. Но, похоже, папа не рад быть здесь. Или, по крайней мере, ему не нравится причина, по которой он был вынужден вернуться. — Этти, ты забыла меня? — мужчина сокрушенно качает головой, а по его лицу пробегает едва заметная тень печали. — Нет! — мой голос полон горечи. — Это не так! — Ты забыла, кто ты, а значит, ты забыла меня, — повторяет отец. Уголки губ опущены, брови нахмурены: он сердится? Отчаяние овладевает мной. Все мысли обращены в прошлое, в те месяцы, когда я медленно, шаг за шагом менялась, отдаляясь от мира живых и все быстрее приближалась к пропасти, сулящей свободу, ночной мрак и вечный покой. Когда умирала, не желая смириться с тем, во что превратился мой мир, некогда родной и привычный, и что в нем больше нет места для меня. — Ты должна вспомнить, вспомнить, кто ты такая! — в голосе отца проскальзывают повелительные нотки. — Ты — моя дочь! Ты — Роу! Разве этого мало? Глаза наполняются слезами. Я чувствую, что разочаровала его, не оправдала возложенных надежд. И в то же время меня ужасает промелькнувшая мысль: да, мало. Для меня этого недостаточно. Теперь, после всего случившегося, мне мало знать свою фамилию или помнить своего отца, — я хочу понять и принять саму себя не только как дочь Алекса Роу, но как отдельную личность. Однако в следующую секунду происходит то единственное, что способно отвлечь меня от вспыхнувшего с новой силой чувства вины: я снова остаюсь одна. Стоящий передо мной отец уже не похож на живого человека; он тает, словно рассеиваясь в воздухе. Лучи заходящего солнца проникают в комнату сквозь раскрытое окно, окрашивая все вокруг в оттенки красного — от ярко-алого до багряного. Они пронизывают его тело, которое с каждой секундой становится все менее осязаемым, все менее материальным, все менее близким к миру живых и ко мне, стоящей на грани двух миров. Рядом со мной остается лишь тень, призрак, но и тот вскоре покидает родной дом навсегда. Такое чувство, будто последние слова отца доносятся из глубоких подземелий царства мертвых: — Помни! Меня охватывает безумный, дикий страх. Он сковывает тело и разум, парализует чувства и эмоции. Несколько секунд спустя паника отступает перед мыслью о том, что отец покинул меня, на этот раз — навсегда. Это была наша последняя встреча. Не в силах поверить в то, что я снова осталась наедине с собственными кошмарами, бросаюсь вслед за его тенью, надеясь задержать ее хоть на мгновение. Но призрак продолжает отдаляться, рассеиваясь в кроваво-красных лучах заката. В голове все еще звучит его шепот. Наконец становится понятно, что все бесполезно, что мои жалкие попытки ничего не стоят, что я опоздала: отца больше нет рядом со мной. Мне так и не удалось все объяснить. Признаться в том, что именно я, родная дочь, повинна в его гибели. Сказать, как сильно сожалею. Попросить прощения, пусть даже это ничего не изменит. Почти обезумев от одиночества, делаю еще пару шагов и врезаюсь в зеркало у противоположной стены. В отчаянии прижимаюсь к холодному стеклу, словно желая пройти сквозь него и попасть в иной мир, туда, куда ушел отец. На зеркало один за другим обрушиваются удары моих сжатых ладоней, и на его гладкой поверхности появляются царапины и трещины. Еще мгновение, и стекло разбивается: осколки ранят руки и лицо, но я не замечаю ни острой боли, ни тотчас же выступившей крови и продолжаю крушить все, что попадается под руку, крича что-то маловразумительное. Наконец, обессилев, сползаю на пол, но внезапно оказываюсь подхвачена сильными руками. Хеймитч все еще здесь? Видел ли он то же, что и я? Или призрак отца был не более чем плодом моего больного воображения? Ментор не говорит ни слова, просто молча обнимает меня. Смутно воспринимая происходящее после очередного разочарования (как бы я это ни отрицала, во мне все же теплилась надежда на чудо), пытаюсь вырваться, но моих сил не хватает даже на то, чтобы оттолкнуть Хеймитча: я лишь прижимаю дрожащие руки к груди мужчины и делаю шаг ему навстречу. Из груди вырывается крик — долгий, мучительный, полный боли и ужаса — в нем заключено все то, о чем я молчала последние несколько месяцев. — Прости… Мне так жаль… Ты не должен был погибнуть вместо меня… Наконец, слова заканчиваются и я затихаю, перестав сопротивляться стальной хватке ментора. Спрятав лицо на его плече, безвольно опускаю руки, по которым продолжают стекать ручейки темно-алой крови. По телу побегает дрожь, кружится голова, в глазах прыгают черные точки. Не обращая внимания на время, мы так и стоим, прижавшись друг к другу. Нас окружают голые стены, пол, усыпанный осколками стекла, тусклый свет закатного солнца и кровь. Внезапно мне в голову вновь приходит мысль о том, что ментор так и не оставил свою подопечную, ни когда она нуждалась в нем, ни когда он ничем не мог ей помочь. Почему Хеймитч все еще рядом со мной? Может, даже его присутствие — всего лишь моя фантазия? Что все это значит? Я теряюсь в собственных мыслях и догадках, утрачивая чувство реальности. Меня вновь охватывает страх — то ли одиночества, то ли потери рассудка, то ли падения в бездну, полную кошмарных воспоминаний. — Это не сон? — мой шепот нарушает мертвую тишину и кажется неожиданно громким. — Нет, — голос ментора доносится сквозь пелену серого тумана, окутавшего мое сознание. — Я уже не знаю, что реально, — раньше подобное признание далось бы мне с трудом, но сейчас я сама не понимаю, что говорю. Хеймитч лишь сильнее прижимает меня к себе и, мгновение помолчав, тихо, но уверенно отвечает: — Я реален. Мне приходится поверить ему: выбора все равно нет. У меня и так не осталось ничего, за что я могла бы зацепиться, чтобы не упасть в ту пропасть, к которой приближаюсь день за днем, шаг за шагом. А ментор — рядом, настолько близко, что я чувствую тепло его тела и слышу стук сердца. Можно взять его за руку или обнять в ответ, прижавшись к нему из последних сил, чтобы хоть на какое-то время, на ничтожную долю секунды удержаться на самом краю. Я не желаю ни того, ни другого, но заставляю себя поверить, что он и правда существует не только в мире моих грез. Увидев, что подопечная не пытается спорить или сопротивляться, ментор проводит рукой по моим волосам и, осторожно касаясь лица, заставляет поднять голову и взглянуть ему в глаза. — Послушай меня, Эрика. Человек жив до тех пор, пока жива память о нем. Твой отец не покинет тебя, пока ты сама не захочешь забыть его. Он всегда будет оставаться вот здесь, в твоем сердце. Больше всего на свете Алекс хотел, чтобы ты жила — и неважно, какую цену за свое желание ему придется заплатить. Ты хочешь, чтобы его жертва оказалась напрасной? Поверь мне, он бы этого не хотел. Твой отец погиб с мыслью о том, что ты будешь жить, причем куда лучше, чем он. Да, те люди, которым не пришлось участвовать в Голодных Играх, слабо представляют себе, что такое жизнь Победителя, но я сейчас говорю не о том, как сильно заблуждался Алекс относительно твоей судьбы. Главное — он верил, что у тебя все будет так, как надо. Хочешь разочаровать его? Хочешь, чтобы он страдал, наблюдая за тобой с небес? — Нет, — еле слышно отвечаю я. — Тогда тебе стоит последовать его совету — начни жить, вернись в вечный круг жизни, из которого стремилась сбежать, и займи свое место. Я слегка отстраняюсь и, отведя глаза, растерянно спрашиваю:  — А где оно, мое место? — В этом ты должна разобраться сама, — улыбка Хеймитча отчего-то получается печальной. — Но, каким бы ни было твое решение, я всегда буду рядом, чтобы поддержать тебя. Так решившись задать самый важный для меня вопрос, ограничиваюсь горьким признанием: — Я ведь так и не знаю, кто я такая, не знаю саму себя. В ответ ментор слегка наклоняется, привлекает меня к себе и, приблизив свое лицо к моему так, что между нами остается лишь пара сантиметров, шепчет: — Зато я знаю тебя. Знаю и люблю такой, какая ты есть. Какой ты была — тогда, в Капитолии, помнишь? Пожалуйста, не забывай о том времени, детка! Мне так не хватает огня жизни, который горел в твоих глазах. Тебе решать, куда и к кому возвращаться — мне важно просто знать, что ты жива. Что ты живешь. Что ты хочешь жить. Все остальное — твой выбор. Только вернись в этот мир, в мир живых. Я жду тебя. И буду ждать столько, сколько потребуется. С этими словами он отступает на шаг, а затем медленно выходит из комнаты, оставляя меня наедине со своими мыслями. Как бы пустота внутри меня ни сопротивлялась попыткам заполнить ее, обрести опору, отдалиться от края пропасти, как бы остатки разума не внушали, что все сказанное — очередная ложь, слова ментора оставили свой след. С того времени, как я узнала о гибели отца, мне пришлось пройти долгий путь. Это было похоже на лестницу — ступенька за ступенькой: отрицание, гнев, торг и депрессия. Считается, что все эти состояния присущи смертельно больным людям, которые таким образом пытаются смириться со скорым концом. Но у меня все вышло немного по-другому — я лишь старалась защититься от боли, а потому не допускала мысли о том, что все случившееся — жестокая реальность, с которой мне рано или поздно придется столкнуться. Однако слова ментора, такие простые и понятные, — об отце, о памяти, о жизни и смерти — помогают мне вернуться к действительности, какой бы она ни была, и осознать смысл понятия «круг жизни». Поколения сменяются поколениями, каждый человек рано или поздно уступает свое место потомку — молодому, полному сил, надежд и стремлений. Так было, есть и будет, и я не та, кто имеет право остановить этот процесс. Король умер — да здравствует новый король. Вопрос лишь в том, как много времени отпущено каждому, кто взойдет на престол жизни. И сколько бы я ни пыталась убедить себя в том, что лишь мне решать, когда истечет мой срок, это не так — никогда не знаешь, где тебя может подстеречь Ее Величество Смерть с песочными часами в руках. Теперь меня ждет последняя, пятая ступень — смирение. Как только я признаю, что все случившееся — реально, меня ждет мир и покой, если не в моей жизни, то хотя бы в моей душе. А это не так уж и мало для такой, как я. Стоит мне обдумать все сказанное ментором, и я чувствую, как лед, сковавший мое сердце, дает трещину — миниатюрную, почти незаметную, но все же я ощущаю ее всем своим существом и почти вижу, как от нее во все стороны разлетаются крошечные осколки, а сквозь появившееся отверстие проступают капли крови. В ту же секунду уставшее сердце, которое замерло еще тогда, когда его обладательница перестала ощущать боль, пытается забиться вновь, словно почувствовав близость свободы. Ему не удается: не хватает сил. Но даже этой судорожной и жалкой попытки оказывается вполне достаточно; становится легче дышать. Невидимый узел, стягивающий шею, словно удавка, слабеет. По лицу одна за другой стекают слезы. Вернувшийся Хеймитч, увидев меня, моментально ставит на стоящий рядом стол аптечку, которую принес с собой, и бросается к подопечной. — Тебя даже на пару минут нельзя оставить одну! Детка, что ты опять натворила? Ответом ему служит мой растерянный взгляд. Ментор подходит ближе и осторожно проводит кончиками пальцев по лицу. Когда он отнимает руку, я вижу, что она вся в крови. Удивленно моргаю и тотчас замечаю, как с ресниц срывается темно-красная капля и падает на пол. Выходит, даже мои слезы отравлены вечной тоской, терзаниями, чувством вины и непрекращающейся болью. Тяжело вздохнув, Хеймитч подталкивает меня к глубокому креслу, стоящему в углу комнаты. Не успеваю я сесть, как он устраивается на подлокотнике и достает из аптечки бинты и несколько сосудов с лекарствами. В течение следующего часа ментор обрабатывает многочисленные порезы, оставшиеся после осколков зеркала. Я остаюсь безучастной к его действиям и лишь молча наблюдаю за ним. Он тоже молчит, но то, что вижу в его глазах, лучше всяких слов выражают состояние ментора. Каким бы спокойным и уверенным в себе и в том, что делает, он ни выглядел, мужчина напуган и растерян и не знает, что делать и как вести себя дальше. Прости, ментор, я не могу тебе помочь — самой бы ответить на внезапно возникшие вопросы. Руки Хеймитча проворно и умело вытаскивают из ран мельчайшие осколки стекла, смывают не успевшую застыть кровь, накладывают аккуратные швы и плотные повязки. И только когда ментор заканчивает бинтовать вторую руку, я наконец ощущаю боль, которую причиняют мне самые глубокие порезы. В конце он осторожно стирает с моего лица дорожки темно-красных слез, после чего собирает окровавленные бинты и уносит аптечку. Я продолжаю сидеть в кресле, уставившись в окно, но все равно не видя, что происходит на улице. Внезапный возглас заставляет меня вздрогнуть и обернуться: — Этти! Словно очнувшись, понимаю, как много времени прошло: на Дистрикт опустилась ночная мгла. Странно, я совсем перестала замечать его стремительное течение. Испуганно оглянувшись по сторонам, замечаю стоящего рядом Хеймитча. Пока я снова уходила в себя, ментор успел убраться: капли крови и осколки стекла исчезли, а комната выглядит почти так же, как прежде — не хватает только зеркала. — Не называй меня так, — хотя холод в голосе никуда не исчез, тон больше похож на просьбу, чем на условие или требование. — На Генриетту и Эрику ты уже не реагируешь, — парирует ментор. — И что прикажешь мне делать? Уже поздно, пора возвращаться домой. Он ведет себя так, будто ничего не случилось. Проигнорировав его последнее замечание и повернувшись обратно к окну, тихо спрашиваю, — медленно, почти по слогам проговаривая каждое слово: — А что такое дом, ментор? И где он для нас с тобой? Для таких, как мы? Хеймитч на мгновение теряется, но пытается собраться с мыслями и терпеливо ответить на мои глупые вопросы: — Дом — это место, куда всегда хочется вернуться, где бы ты ни был и что бы с тобой ни случилось. Куда тебя несут ноги и ведет сердце. Где тебя ждут, принимают и понимают. Для нас таким местом должна была стать Деревня Победителей. — Но не стала, верно? — горько усмехаюсь я. — Скажи мне, ты чувствуешь себя как дома, когда возвращаешься туда по вечерам? — Верно, детка, — из груди ментора вырывается вздох. — Никогда не чувствовал. Для меня там слишком холодно. Все чужое. Идеально, словно на картинке. Но … совсем не то, что нужно для жизни. Будто чего-то не хватает. — Ты приходишь в свой старый дом? — Да, — неохотно, с заминкой отвечает ментор. — Временами, когда не получается сбежать от настоящего, я стараюсь вернуться на много лет назад, не зная ни дороги, ни места назначения. — Продолжаешь жить в прошлом? — усмехаюсь я. — А как же будущее? Взгляд Хеймитча серьезен как никогда. Он явно понимает, что его ответ может принести мне лишь новую боль, но, помня о обещании не скрывать от меня правду, не решается проигнорировать последний вопрос подопечной. — У таких, как мы, его нет, Эрика. Наше будущее принадлежит Капитолию. Как ни противно признавать, но я, ты, те, кто победил на Играх десять, двадцать, тридцать лет назад, Победители следующего года — всего лишь марионетки в руках умелых кукловодов — Сноу и его приспешников. Признание Хеймитча не стало для меня новостью, но осознание того, что даже такая непокорная, бунтарская и свободолюбивая личность, как мой ментор, готова признать поражение, оставляет неприятный, горький осадок. — Получается? — Ты о чем? — по выражению лица мужчины ясно, что за тревожными мыслями о будущем он забыл о теме нашего полуночного разговора. — Вернуться в прошлое? — Нет. — Тогда зачем? — мне хочется заглянуть в душу того, кто тоже прошел через Игры и все связанные с ними последствия, понять мотивы его поступков. Чувствует ли он то же самое, что и я, раз за разом пытаясь повернуть время вспять и снова стать тем, кем был до роковой Жатвы? — Наверное, я просто слишком упрям, — смех ментора звучит отнюдь не весело. — И даже спустя десятилетия не теряю веры в то, что однажды все вернется на круги своя. Но, что бы лишнего я сейчас ни сказал, запомни, детка: прошлое не вернуть. Не стоит отказываться от настоящего в пользу призрачных надежд и иллюзий. Знаю, нам с тобой мало что осталось в этой жизни — Капитолий и Арена отняли настоящее и лишили нас будущего. А потому, со всей ясностью осознав мои слова, ты попытаешься скрыться в прошлом, в том если не счастливом, то хотя бы спокойном времени, которое кажется тихой гаванью по сравнению с тем вечным штормом, в которые превратилась наша жизнь. Но это путь в никуда, Эрика. Поверь мне, я сам через это прошел: не желая верить в гибель родных, в свою вину за случившееся, в то, что мне предстоит из года в год возвращаться в столицу и тренировать малолетних убийц, хотя затем оказалось, что все, на что я способен — лишь подготовить их к мысли о неизбежной гибели, я постарался вернуться в прошлое. Уйти от реальности в мир воспоминаний. Но в итоге я только навредил самому себе: с каждым разом возвращение к действительности становилось все более болезненным. Успев устать к тому времени от постоянной боли, я предпочел забвение воспоминаниям — тоже малоприятно, но оставаться в реальности оказалось еще сложнее. — За меня можешь быть спокоен, — мрачно усмехаюсь я, откидываясь на спинку кресла. — Твоя подопечная уже поняла, что прошлое для нее — закрытая дверь, в которую нет смысла стучаться: все равно никто не откроет. — Неплохое сравнение, — качает головой Хеймитч. — Мне больно не только от мысли о том, что рано или поздно придется возвращаться обратно в настоящее, — продолжаю я, отвернувшись к окну, чтобы мужчина не видел моего лица. — Мне причиняют боль сами воспоминания, насколько бы приятными они ни были. Даже те моменты, когда я была по-своему счастлива, теперь не приносят мне ничего, кроме страданий. Почему так происходит, ментор? Мужчина отвечает не задумываясь: — Потому что в глубине души ты точно знаешь, что все эти мгновения теперь не более чем воспоминания. Что они прошли и уже не вернутся. Что тебе не придется пережить их еще раз, как бы ты этого ни хотела. Мне не остается ничего, кроме как молча кивнуть головой: Хеймитч прав, я действительно знала ответ на свой вопрос задолго до того, как отважилась задать его хоть кому-то. — Зачем тогда нужны воспоминания? — озадаченно спрашиваю я. — Чтобы даже у таких, как мы, было что-то, к чему можно вернуться, когда в нашей жизни не останется никого, кто ждал бы нас. Я не до конца понимаю его ответ, а потому решаю перевести разговор на другую тему. — А ты смог бы отказаться от своих? — От одних — без раздумий и сожалений, от других — хотел бы, но это невозможно, от третьих — мог бы, но не хочу. — Какие же воспоминания удостоились такой чести? — насмешливо спрашиваю я, уже по опыту зная, что ментору ничего не стоит утопить их в алкоголе. — Те, которые связаны с тобой, — мужчина отводит глаза понижает голос почти до шепота, а потому я не уверена, правильно ли поняла его слова, и решаю вернуться к изначальной теме разговора. — Но ты до сих пор стучишься в ту дверь, не так ли? — Да, волчонок. И порой мне начинает казаться, что кто-то по ту сторону приоткрывает ее и я могу увидеть картины прошлого, но вскоре это чувство проходит, и я снова оказываюсь заперт в настоящем, ожидая подходящего случая совершить очередную прогулку по аллеям своей памяти. — Не боишься, что однажды тебе удастся открыть ту дверь, и ты больше не захочешь возвращаться в реальный мир? Ты не выносишь быть запертым в настоящем, но понравится ли тебе быть запертым в прошлом, которое, насколько я знаю, не отличается разнообразием счастливых моментов? — Есть кое-что, что держит меня здесь и каждый раз заставляет вернуться обратно. Однажды ты поймешь, о чем я говорю. По крайней мере, мне очень хотелось бы надеяться на это. — Надежда — всего лишь отсроченное разочарование, — горько усмехаюсь я. — Бывают моменты, когда ничего другого не остается, — сухо отвечает ментор. В комнате повисает молчание. Я забираюсь в кресло с ногами и обнимаю себя за плечи: в доме очень холодно. Заметив мой жест, ментор мгновенно оказывается рядом и поднимает меня на руки, легко, словно пушинку; я не сопротивляюсь. В следующую секунду Хеймитч устраивается в кресле, так, что подопечная оказывается сидящей у него на коленях. Свернувшись клубочком, опускаю голову на плечо мужчины, прижимаюсь к нему и тотчас чувствую быстрый, четкий ритм его сердца. Несколько минут спустя по телу разливаются волны настоящего, живого тепла. — Скажи, ментор, — шепчу я, спрятав лицо на груди Хеймитча, — как ты находишь ту самую дверь, что ведет в прошлое? Еле слышно вздохнув, мужчина отвечает: — Я всего лишь возвращаюсь в старый дом и слушаю тишину. Чуть приподняв голову, встречаюсь глазами с ментором — его взгляд полон печали и тоски, горькой, отравленной, которая разрушает твой разум, сводит тебя с ума, не оставляя места никаким другим чувствам или эмоциям. Которая медленно и мучительно, год за годом, убивает тебя, а ты ничего не можешь сделать. Не можешь спастись. — И что ты хочешь услышать? — растерянно спрашиваю я. — Честно говоря, я и сам не знаю, детка. Наверное, как и ты, хочу получить ответы на свои вопросы — поверь, у меня они еще остались, даже за прожитые годы. Но всякий раз то, что я слышу сегодня, отличается от того, что я слышал вчера, или что услышу завтра. — Разве тишина бывает разной? — насмешливо, с недоверием интересуюсь я. — Нет, просто день за днем она открывает мне все новые и новые секреты, которых у нее, поверь мне, не так уж мало, — слабо, уголками тонких губ улыбается мужчина. — Так о чем же молчит тишина? — грустно улыбнувшись в ответ, интересуюсь я. — Все зависит от того, что ты сумеешь услышать и понять в ее молчании. Для таких, как мы, тишина молчит о каждом прожитом мгновении, вплоть до того дня, когда в нашей жизни появились Голодные Игры. Ты тоже можешь услышать все это, если захочешь. Если думаешь, что готова ко встрече с прошлым. — А если я не смогу остановиться? Не захочу возвращаться обратно в настоящее? Ты ведь сам предупреждал меня о последствиях… — Помнишь, что я ответил на твой вопрос о том, почему тебе больше не нужен нож? То же самое ты услышишь и сейчас: пока я рядом, с тобой ничего не случится. Я не позволю никому причинить тебе вред. — Даже времени? — Прошлое не сможет удержать тебя в своем плену до тех пор, пока ты сама этого не пожелаешь. А я позабочусь о том, чтобы у моей подопечной не возникало подобных желаний. — Каким образом? — Я просто покажу тебе, что настоящее тоже стоит того, чтобы прожить каждое его мгновение, ничуть не меньше, чем прошлое или будущее. Что важно не время, в которым ты живешь, и место, где ты находишься в данный момент, но кое-что другое. — И что же? — Это еще один вопрос, на который ты должна ответить сама, — кажется, будто в голосе ментора звучит надежда. — Слишком много загадок и ни одной подсказки. — Но ты же хочешь разгадать их, правда? — хитро улыбается Хеймитч. — Ты не хуже меня знаешь ответ, — по губам пробегает тень усмешки. — Я не могу позволить моим вопросам остаться без ответа. — Значит, у моей подопечной есть по крайней мере одна причина, чтобы не дать воспоминаниям заманить себя в сети времен. «Не совсем, ментор», — мысленно отвечаю я. — «Это лишь значит, что у твоей подопечной есть хотя бы одна причина, чтобы остаться в мире живых. Чтобы жить». И я чувствую, как трещина в корке льда, покрывающем мое сердце, становится чуть глубже. Сделав глубокий вдох, закрываю глаза и вновь опускаю голову на плечо ментора. Вплоть до рассвета мы молчим и не двигаемся с места. Хеймитч сидит в кресле, уставившись в окно, но не забывая обо мне: его сильные руки все так же крепко обнимают меня, даруя тепло и покой, а сердце продолжает биться быстро, часто и ритмично, словно за двоих — ментора и его подопечную. Я тоже не сплю, отчасти боясь возвращения ночных кошмаров, отчасти желая еще раз обдумать слова мужчины. Не открывая глаз, я слушаю тишину одинокого, опустевшего, мертвого дома. Мне требуется немало времени, чтобы понять, о чем говорил Хеймитч — сначала в голову одно за другим лезут воспоминания, связанные с каждой мелочью, каждым кусочком, каждой секундой, проведенном в этом месте, некогда родном, спокойном и уютном. Здесь спокойно и сейчас, только по-другому: тепло сменилось холодом, свет — полумраком, мирный, домашний уют — ледяным равнодушием и отрешенностью, запах жизни — свежий и легкий, почти неуловимый, — тяжелым, приторно-сладким ароматом смерти и гнетущим ощущением одиночества. Вдруг все мысли уходят, оставляя лишь пустоту и полупрозрачную, туманную дымку. Как только это происходит, я словно исчезаю из настоящего, из реальности, отдаваясь во власть собственных ощущений, инстинктов и подсознания. И тогда я начинаю слышать — даже не столько слышать, сколько ощущать — всеми органами чувств — то, что скрывает тишина. Перед глазами проносятся картинки, неясные, размытые, смутные: я вижу свою семью, саму себя, сцены из нашей жизни, пока ее не разрушил Капитолий. Что-то из увиденного я помню лучше, что-то — хуже; какие-то мгновения мне незнакомы. С помощью слуха улавливаю звуки родных голосов, чей-то смех, обрывки разговоров, слабый треск огня в камине, звон посуды, тихие и осторожные или, наоборот, шумные и торопливые шаги. Я ощущаю запах полевых цветов, принесенных из леса, травяного отвара, приготовленного матерью и бабушкой вместо чая, скудного обеда и дыма от погасшей свечи, а также множество вкусов: сладкий — успокаивающего сиропа, свежий — ягод и зелени, добытых в лесу, соленый — собственных непролитых слез, горький — тоски и сожаления об ушедших мгновениях. На коже оседает угольная пыль из шахт, которая так глубоко проникла во все уголки нашего дома и нас самих, что от нее уже не избавиться. Помимо этого я чувствую чьи-то осторожные прикосновения: кто-то родной и до боли знакомый обнимает меня, едва касаясь плеч и спины, гладит по волосам, берет за руки. Кто-то вполне осязаемый, материальный, близкий, но в то же время нереально-далекий, будто нас с ним разделяет паутина времен — прошлое, где есть он, но уже нет меня, настоящее, где остаюсь я и откуда ушел он, и будущее, в котором, возможно, нет места нам обоим. Зная, что это — единственное место и мгновение, в котором мы можем встретиться, я сжимаю руку того, кто рядом со мной, больше не желая терять ни одной из отведенных нам секунд. Наконец делаю глубокий вдох и открываю глаза: я ответила на один из вопросов и поняла, о чем говорил Хеймитч. Тишина моего дома молчит о прошлом, обо всем хорошем и плохом, что случалось со мной и моей семьей до участия в Играх. Она не утаивает ни слова, ни звука, ни мгновения. Она показывает все, чему стала невольной свидетельницей — радости и горести, подарки и потери, надежды и разочарования, смех и слезы. И боль, много боли. Моя тишина молчит о чем-то большем, чем просто моменты нашей прошлой жизни. Для меня это поистине бесценно. Я бережно, по кусочку, собираю все, что увидела, услышала и почувствовала, складываю это в шкатулку, которая хранится в самом дальнем уголке моей души и запираю ее на ключ. Теперь я знаю: в прошлое нельзя вернуться — то, что ты пережил, и так останется с тобой навсегда. Каждое прожитое мгновение не растворяется в небытии, а лишь проходит, оставляя незримый след, который не в силах стереть даже время. Лишь от тебя зависит, сохранишь ли ты свое прошлое или откажешься от него. Отпустить его нельзя, оно не уйдет: это ведь часть твоей же сущности, того, кто ты такой. Без прошлого нет настоящего и не может быть будущего. Наступает утро: в комнату проникают первые лучи восходящего солнца. Все так же, в молчании, мы выходим из дома; ментор спускается по ступенькам и, сделав несколько шагов, останавливается, ожидая меня. Я же задерживаюсь на пороге. В последний раз взглянув на залитые светом маленькие комнаты, плотно закрываю входную дверь и машинально провожу рукой по ее грубой, шершавой деревянной поверхности. Разум заполняет необъяснимое чувство благодарности — за раскрытый секрет, за помощь и поддержку. Мне стала понятна ценность наших воспоминаний — моих и ментора. Неважно, насколько сильную боль они причиняют, без приглашения врываясь в наш разум — зато мы знаем, что нам всегда есть, куда вернуться, если окажется, что для таких, как мы, пути вперед не существует. Где бы я ни была и откуда бы ни приходила, они всегда будут ждать меня; и как бы мне ни было больно при встрече с ними, это куда лучше, чем пустота, поселившаяся в моем сердце, душе и теле. Думаю, именно это и имел в виду Хеймитч: приятно возвращаться, когда тебя ждет хоть что-то. В данном случае место особого значения не имеет. Я не собираюсь останавливаться на достигнутом: мне, моему ментору, окружающим меня людям и предметам, а также самой жизни еще предстоит ответить на несколько вопросов, которые не дают покоя несчастной Победительнице. В своих поисках я не раз загляну сюда, в свой старый дом, когда-то теплое и родное место, ставшее теперь обителью скорби и вечного холода. Но я знаю, что, несмотря на произошедшие изменения, меня здесь ждут, пусть и не те, с кем я ищу встречи, а всего лишь вечная спутница и безмолвная свидетельница моей жизни. В следующий раз, когда я, соскучившись, вернусь, чтобы послушать ее молчание, она откроет мне еще пару секретов. Грустно улыбнувшись, поворачиваюсь, медленно спускаюсь по узким деревянным ступенькам и шагаю вслед за Хеймитчем. Ментор, заметив мою слабую, но многообещающую улыбку, удовлетворенно кивает, чуть замедляет шаг и приобнимает подопечную за хрупкие плечи. Мы пересекаем Главную Площадь и направляемся в сторону Деревни Победителей. Пустынные, безлюдные улицы Шлака и прохлада ясного ноябрьского утра навевают мысли об одиночестве, порывистый ветер — о том, что вся жизнь Дистрикта и его обитателей стремительно проносится мимо, не позволяя нам приблизиться ни на шаг, не разрешая даже коснуться проходящих одного за другим мгновений. Теперь мы лишь наблюдаем со стороны за всем, что происходит в когда-то родном и привычном мире, — нежеланные свидетели тысяч людских судеб, две из которых предназначались нам. Солнце уже высоко: его яркие, но холодные лучи напоминают мне ледяные взгляды и насмешливые улыбки, которых мы удостаиваемся от тех, кому есть и будет место в этом мире, знакомом для всех остальных, но чуждом для нас. По светло-голубому небу плывут редкие белоснежные облака; под ногами потрескивают сломанные ветки. С деревьев облетают последние листья — темно-коричневые, сморщенные, сухие. Мертвые. Пришло их время умирать. Когда-нибудь — возможно, скорее, чем я думаю — придет и мое. Вспоминаю слова отца и ментора, от которых сердце делает еще одну попытку забиться, но мысли одна за другой возвращаются к событиям последних месяцев, и пустота внутри меня вновь заявляет свои права на мои тело и разум. И я сдаюсь. Снова. Но на этот раз это лишь временная, мимолетная слабость, за которой последует прилив сил и готовность продолжить борьбу за свою жизнь и право самому выбирать время и место собственной смерти. Надеюсь, что так и будет. Ведь бывают времена, когда ничего другого, кроме надежды, не остается. Для нас с ментором они наступили в тот день, когда на роковой церемонии Жатвы прозвучали наши имена.