Игра на двоих

Металлический звон. Легкий, почти невесомый. Словно тонкие крылья пойманной бабочки, будь они сделанными из металла, бьются друг о друга. Странный звук. На мгновение останавливаюсь, чтобы оглянуться по сторонам и прислушаться, но не замечаю ничего, что могло бы привлечь мое внимание. Возможно, просто показалось. Глубоко вздохнув, продолжаю двигаться дальше по мрачным, серым от угольной пыли улицам Шлака. Найди меня Хеймитч, первыми его словами было бы что-то вроде «ну и долго ты будешь от меня прятаться?». Нервно посмеиваясь, продолжаю идти дальше. Я не прячусь, правда. Просто нужно время. И одиночество, которого я так неожиданно лишилась. Мне упорно пытаются внушить, что я больше не одна, и я пока не знаю, имею ли право поверить в это. Весь последний месяц Хеймитч не отходит от меня ни на шаг. Не оставляет одну, не позволяет уходить в себя, не дает — даже на мгновение — отвлечься от реальности. Следит, чтобы я нормально питалась, тепло одевалась и достаточно спала. Не замолкает ни на секунду и все время находит, чем интересным я могла бы заняться. Возвращает к жизни, по его словам. Родители уже успели привыкнуть к постоянному присутствию ментора. Мало того, они явно довольны: в моей жизни есть тот, кто готов защитить меня, когда семья не в силах сделать этого. Теперь они могут быть уверены, что никто не причинит мне вред, даже я сама. А им большего и не надо. Хеймитч же рад стараться. Он — первый, чей голос я слышу, стоит мне проснуться. Он же — последний, чью насмешливую улыбку я вижу перед тем, как уснуть. Каждое утро ментор терпеливо ждет моего пробуждения, после чего стаскивает с меня одеяло и отправляет в душ. Пока я просыпаюсь, прыгая под ледяными струями, ментор спускается вниз, чтобы приготовить горячий завтрак. Затем, преодолевая слабое сопротивление, натягивает на подопечную плотную куртку и вытаскивает на улицу. Хорошо еще, пока не догадался нацепить поводок. Каждый день мы покидаем Деревню на рассвете и проводим все светлое время суток либо в Дистрикте, либо в лесу. В первом случае ментор тащит меня в Котел, пообщаться со старыми знакомыми, во втором — отправляет на охоту. Сам Эбернети тоже не сидит без дела — дает мне ценные указания, приводит в порядок оружие, решает, кто станет нашей добычей сегодня. Иногда мы спускаемся к озеру или уходим глубоко в лес. В другие дни сидим на склоне, наблюдая за жизнью Дистрикта. Ментор что-то рассказывает, я же механически киваю и, если получается вникнуть в его слова, отвечаю. Чаще невпопад, что безумно злит мужчину. Каждый вечер, придя к нам домой, ментор готовит для подопечной легкий ужин, затем буквально берет ее за руку и ведет в гостиную, где демонстрирует вернувшейся с работы матери, что с ее дочерью все в порядке — весьма относительном, но это уже детали, о которых ей знать необязательно. После этого я ухожу к себе на чердак, а Хеймитч на пару минут задерживается внизу, но вскоре поднимается ко мне и, убедившись, что я не успела ничего натворить во время его отсутствия, с удобством разваливается в глубоком кресле у окна и продолжает наблюдать за мной. Я делаю запись в блокноте, он берет в руки книгу. Иногда, если видит, что я готова слушать, читает вслух или рассказывает истории из жизни. Смешные, грустные — неважно, главное, чтобы подопечная заинтересовалась. Я часто вижу в его глазах беспокойное, гнетущее ожидание: мужчина надеется, что однажды я отреагирую на его слова и сама пожелаю превратить монолог в диалог. Но пока этого не происходит. Напротив, если мне надоедает его общество, я молча отворачиваюсь к стенке и притворяюсь, что сплю. Он немедленно замолкает, уставившись в книгу или, все тем же невидящим взглядом, — в окно. А глубокой ночью, думая, что подопечная крепко спит, ментор тихо покидает свой пост. Он не уходит к себе домой, как вы могли подумать. Совсем нет. Вместо этого Хеймитч неслышно подходит к двери, делая вид, что уходит, закрывает ее, а затем приближается к кровати, поправляет сползшее на пол одеяло и ложится рядом, заключив меня в крепкие объятия и легко прикоснувшись холодными губами к моему виску. Только тогда мне удается уснуть. На протяжении всей ночи мужчина согревает меня своим теплом — живым, настоящим, внушающим доверие. Во сне, сама не осознавая собственных действий, я поворачиваюсь и прижимаюсь к нему, пряча лицо у него на плече. Как я об этом узнала? Очень просто: ментор и не подозревает, что его подопечная просыпается гораздо раньше, чем он успевает неслышно подняться и вернуться в кресло, стоящее напротив ее кровати. Так и живем: он притворяется, что проводит ночь в постели, я делаю вид, что не знаю, в какой именно. А утром все начинается с начала. Я ни на секунду не могу остаться наедине с собой, с собственными мыслями. «Правильно, потому что твои мысли оставляют желать много лучшего!» — прикрикнул бы ментор. Согласна, оптимизмом они не отличаются, но я привыкла проводить много времени в одиночестве, а теперь меня самым наглым образом лишили этой привилегии. Хеймитч все время рядом. Насмешливо улыбаясь, желает мне доброго утра, язвительно комментирует мою медлительность и приступы апатии, будничным тоном пересказывает новости Дистрикта-12 и Капитолия — очередная жестокая казнь очередного дерзкого нарушителя правил в первом и невероятно пышная свадьба старшей дочери министра во втором. Иногда я нахожу в себе силы сделать вид, что мне это интересно. Но чаще просто пропускаю его монологи и замечания мимо ушей и продолжаю молчать. Краем глаза замечаю, что ментор мрачнеет и замолкает, но ненадолго. Его присутствие докучает, разговоры раздражают, а постоянный поиск «развлечений», когда подопечная жаждет лишь покоя и одиночества, просто приводит в ярость. Это невыносимо. Это непостижимо. Это необходимо. Хеймитч все время близко, на расстоянии вытянутой руки. Он ждет, что и я протяну руку в ответ. А я никак не могу сделать шаг навстречу. Боюсь обжечься его теплом. Боюсь поверить в то, что он больше не покинет меня, что его присутствие — это навсегда. Боюсь, что меня снова постигнет разочарование. Не хочу зависеть от него. И вместе с тем признаю, что уже стала зависимой. Что все это — присутствие, разговоры, пробежки — нужны мне, как воздух, чистый, свежий воздух леса, без которого я задыхаюсь. Точно так же я чувствую себя без Хеймитча — будто что-то внутри медленно, но верно убивает меня. Словно меня лишили опоры, что удерживает от падения. Это ощущение злит еще сильнее. Своими ежедневными, повторяющимися, довольно скучными, монотонными действиями ментор поддерживает теплящиеся во мне угольки жизни. Заставляет куда-то бежать, что-то делать, даже когда у меня пропадает желание не то что шевелиться, но даже дышать. Иногда это действительно раздражает. Иногда, где-то в самой глубине души, я чувствую бесконечную благодарность. Я не в силах понять, что со мной происходит. Меня словно разрывает на части. Пока подопечная разбиралась в собственных чувствах и отношении ко всему происходящему, ментор зря времени терять совсем не собирался. Стоило ему заметить, что ко мне возвращаются силы, как он буквально за шкирку стал вытаскивать меня сначала на прогулки, а затем — на короткие пробежки. Не на скорость — на выносливость, которой мне явно не хватает со времен возвращения с Арены. Мы обошли пешком весь Шлак, его центр и окраины, обежали каждый дом в Деревне Победителей, пролезли по всем склонам, холмам и впадинам в лесу. Как правило, ментор шел впереди, я — за ним, стараясь не отставать просто из чувства протеста и упрямства. Вдруг — всякий раз, когда я не была готова — Хеймитч срывался с места и переходил на бег. Мне, подгоняемой его криками, приходилось делать то же самое. Измученное и истощенное сердце не оценило подобного времяпрепровождения и сначала упорно сопротивлялось любым физическим нагрузкам, заставляя меня останавливаться и переводить дыхание на каждом шагу, но затем просто смирилось и постепенно стало возвращаться к тому чуть ускоренному темпу, в котором билось всегда. А я все продолжала бежать, с каждым разом все двигаясь все быстрее и убегая все дальше, ловя на бегу удовлетворенную улыбку неотрывно наблюдающего за мной мужчины. Некоторое время спустя ментор обнаружил, чем еще меня можно — и даже нужно — занять. В тот пасмурный день в середине ноября мы сидели на берегу покрытого тонкой коркой льда озера. Я наблюдала за пролетающими в небе птицами, ментор подбирал на самом краю берега мелкие камешки и бросал их в водоем.  — Почему бы тебе не вернуться в школу? — его вопрос прозвучал так внезапно, что я не сразу смогла подобрать слова для правильного ответа, который был бы устроил и наставника, и подопечную. А когда наконец подобрала, было уже поздно.  — Зачем? — ехидно произнесла я.  — Ты чувствуешь себя лучше, и тебе нужно занятие, чтобы отвлекаться от мрачных мыслей. А учеба никогда не помешает.  — Нет, я имела в виду совсем другое, — моя невеселая усмешка вызывает у мужчины удивление. — Чтобы снова попасть из огня да в полымя?  — О чем ты?  — О том, что с того момента, как я вернулась в Дистрикт, школа для меня ничуть не лучше Арены. Те же испытания, те же опасности, те же трибуты-соперники. Вот только если на Играх они хотели убить не только меня, но и друг друга, то здесь основной мишенью стала именно я. В глазах Эбернети заметался огонек понимания.  — Ты ведь не всерьез, Эрика?  — О таком не шутят, ментор, — печально усмехнулась я. — Ты думаешь, я не замечаю, каким взглядом ты смотришь на каждый из порезов и царапин, покрывающих мое тело? Так вот, ты не прав, обвиняя в случившемся только меня. Шрамы на лице — как раз не моих рук дело.  — Кто это сделал? — в голосе Хеймитча зазвучал металл.  — Это неважно, — я поднялась на ноги и сделала несколько шагов вокруг озера, удаляясь от мужчины. Однако тот в два прыжка преодолел расстояние между нами и, схватив за плечи, развернул меня к себе.  — Кто?!  — Почему ты так настаиваешь на ответе? — мужчину не оттолкнул даже мой прохладный тон.  — Никто. Не посмеет. Причинить тебе боль, — четко, по слогам произнес ментор. — Я не позволю.  — А, значит делать мне больно можешь только ты? — притворно равнодушным тоном поинтересовалась я, тщетно пытаясь выбраться из его цепких объятий.  — Прости, — он заметил мою попытку освободиться и моментально отпустил меня. — Я теряю над собой контроль, когда узнаю, что кто-то пытается навредить тебе. Так кто это был?  — Джаспер, мой одноклассник, — вздрогнув от нахлынувших воспоминаний, я сделала пару шагов в сторону и устроилась на большом гладком камне, опустив ноги на тонкий слой льда на поверхности водоема. — Ну вот, ты знаешь его имя. И что ты теперь будешь делать, ментор?  — Я буду убивать. Каждого, кто посмеет приблизиться к моей подопечной с подобными намерениями, — с ледяным спокойствием констатировал мужчина.  — Я вполне могу постоять за себя, если ты еще не понял этого, наблюдая за мной на Играх, — сухо ответила я.  — Можешь, — согласился Хеймитч. — Вот только желания защищаться в последнее время я не вижу. Я не нашла, что ответить на его последние слова. Ментор же тихо вздохнул и сел на камень рядом со мной. Следующие полчаса мы провели в мрачном молчании: я снова изо всех сил старалась отодвинуть неприятные воспоминания на самый край сознания, а Хеймитчу явно требовалось время, чтобы обдумывать все, что узнал от меня пару минут назад. Наконец, он глубоко вздохнул, поднялся на ноги и тихо, но твердо сказал:  — Ты больше не пойдешь туда. Я сам научу тебя всему, что может пригодиться в жизни.  — Ну тогда к концу наших занятий мне придется забыть, как выглядит книга, и научиться владеть всеми разновидностями холодного оружия, — ядовито ответила я. — Понятно, к какой жизни ты меня подготовишь.  — Не стоит меня недооценивать, Эрика, — покачал головой мужчина. — Хотя я не отрицаю необходимость уметь защитить себя и своих близких в любой ситуации, я способен научить тебя и многому другому.  — Например? — я скептически приподняла бровь и уставилась на ментора.  — Скоро узнаешь, — пристально глядя в глаза подопечной, сказал ментор. — Я постараюсь обучить тебя тому, что считаю нужным. Согласна?  — А у меня есть выбор?  — Пока ты не в состоянии принять правильное решение, выбора у тебя нет и не будет! Так что считаю твой вопрос утвердительным ответом! — рявкнул Эбернети.  — Тогда я задам еще один, — разозлившись в ответ, я вскочила на ноги и стала медленно наступать на мужчину. — Знаешь, как ученики и преподаватели отреагируют на мое отсутствие? Они воспримут его как слабость с моей стороны. Они подумают, что я сломалась. Что я — всего лишь маленькая напуганная девочка, которая не может ответить на их нападки и оскорбления. Чего тогда стоит моя победа в Голодных Играх? Знаешь, что произойдет дальше? А дальше, ментор, меня начнут травить еще сильнее.  — Их отношение к тебе и к твоему отсутствию в школе и Дистрикте меня не волнует. И тебя не должно. Я буду рядом и не допущу, чтобы они причинили тебе вред. — резко ответил ментор, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Я только фыркнула, после чего встала, развернулась на каблуках и быстрым шагом двинулась в сторону Дистрикта. Меня снова охватывает злость. Я понимаю, что на самом деле Хеймитч станет для меня лучшим наставником. Мне нужны знания, но совсем не те, которые дает школа. Но я оказываюсь не в силах смириться с тем, что мне снова придется продемонстрировать слабость. С того дня ментор взял на себя роль не только моего тренера, но и учителя, а наше расписание претерпело значительные изменения. Теперь каждое утро вместо прогулки я приходила к нему домой, чтобы выслушать очередной курс лекций по теоретическим предметам, а затем перейти к практическим занятиям. Очень скоро я изменила свое мнение о его отношении к учебе. Он действительно учит меня не только владению оружием и навыкам выживания в экстремальных условиях. Неожиданно для себя я смогла взглянуть на ментора совсем с другой стороны. Мужчина оказался удивительно начитанным и образованным для своего происхождения, нынешнего положения и рода деятельности. Наши занятия совсем не похожи на скучные и однообразные школьные уроки: ментор изо всех сил старается, чтобы у меня проснулся интерес к его рассказам и объяснениям. Невероятно, но некоторое время спустя ему это удается. Даже не заглядывая в учебники, он с легкостью описывает не только события, имевшие место две или три сотни лет назад и относящиеся к истории Панема. От него я узнала множество фактов из древней истории, из жизни наших предков — цивилизации, существовавшей на протяжении многих тысяч лет и исчезнувшей с лица Земли в результате глобального катаклизма, о зарождении нового государства, о проблемах на пути его становления, о Темных Временах и Первых Голодных Играх. Заявив, что мне придется еще не раз встретиться с Президентом и его министрами, Хеймитч решил обучить меня основам политики, в подробностях описав ее туманное прошлое, пугающее настоящее и неопределенное будущее. В отличие от школьных учителей, не считавших себя вправе делиться с ученикам собственными взглядами на происходящее, ментор не боится критиковать, одобрять или осуждать те или иные решения правительства. Все, что я слышу от него — объективная правда. Ни вечные угрозы со стороны миротворцев, ни приторно-сладкие речи Президента, ни тщательно взвешенные слова старших, пропитанные сомнениями и страхом — ничто не может сравниться с тем, о чем рассказывает мой ментор. Только истинное положение дел и далеко не обнадеживающий прогноз на ближайшее будущее. Захватив пару книг и скрывшись в чаще леса, мы растягиваемся на влажной траве и часами спорим на тему политики, истории, философии, религии. Панем — целиком и полностью светское государство, церквей здесь не существует. Все, что мы знаем о религии — остатки знаний, сохраненных со времен существования прошлой цивилизации и переданных нам нашими предками. Поэтому я узнаю немало нового из рассказов Хеймитча. Он же рад любым вопросам. А их у меня, оказывается, не так мало. Мужчина охотно учит меня всему, что знает сам — от истории и политики до религии и правил этикета, от элементарных навыков выживания на природе до тонкостей флоры и фауны двенадцати Дистриктов и Капитолия (в котором, правда, уже не найдешь ни растительности, ни диких животных), от элементарных расчетов, основ химии и физики до литературы, искусства и древних языков. Однако надолго моего интереса не хватает. Лишь недавно вернувшиеся силы быстро иссякают. Словно что-то внутри меня яростно сопротивляется попыткам Хеймитча вернуть подопечную к жизни. Постепенно мной снова овладевает апатия и безразличие к происходящему. Может, виной тому приближение зимы и холод, окутавший Дистрикт? Колючий, пронизывающий, жестокий — он сковывает все, до чего он может добраться. А так как мое сердце все еще покрывает слой льда, в случае со мной ему не составляет особого труда захватить в плен очередную жертву. На улице поздно светает и рано темнеет, а потому мы чаще остаемся дома, освещая комнаты огнем камина и одиноких свечей. По утрам я так и остаюсь в постели, плотнее завернувшись в одеяло и взяв в руки одну из книг, принесенных ментором. Последний, к слову, так и продолжает сидеть в кресле, наблюдая за подопечной. Когда мне надоедает читать, я откладываю очередной том в сторону, опускаюсь на подушку и равнодушно смотрю на кусочек темно-серого, хмурого неба, что виднеется из окна. Иногда мне ничего не стоит уснуть, иногда же Морфей не спешит заключить меня в свои надежные объятия. Мое нынешнее состояние отнюдь не похоже на то, что было со мной раньше — ни боли, ни кошмаров, ни видений. Я все также встаю по утрам, принимаю душ, завтракаю, делаю уроки, заданные ментором, совершаю прогулки по лесу, возвращаюсь домой, общаюсь с родителями и Хеймитчем. Все это я делаю механически, только потому, что так надо. Потому, что это — подобие образа жизни, который мне теперь предстоит вести. Потому что так мне внушили окружающие, те, кто любит меня и желает, чтобы я жила полной жизнью. Может, этих объяснений недостаточно, но мне хватает. То, что происходит со мной сейчас — лишь слабый отголосок той боли, что мне пришлось испытать. Это не более чем чувство подавленности упадка сил и меланхолии. Днем я часами лежу на застеленной кровати, свернувшись клубочком и прикрыв глаза. Ощущение, будто сознание делит мой разум надвое. Одна часть приказывает сопротивляться охватившему и отравляющему меня унынию, угрожает, что ни к чему хорошему это не приведет, просит подняться на ноги и заняться чем-нибудь, что могло бы отвлечь, умоляет не поддаваться апатии. Другая — тихим, спокойным и вкрадчивым тоном уговаривает оставаться на месте и не двигаться, обещает, что ничего страшного не случится, внушает, что проще сдаться, что бороться бесполезно, что ни в одном из моих действий нет смысла. И то, и другое пройдет, я знаю. Вот только до этого момента мне очень хочется побыть в одиночестве. Ментор, оставь меня в покое. Раздражение сменяется отрешенностью, грубый тон в ответ на привычную иронию — молчанием. Большую часть времени я будто нахожусь в прострации, и Эбернети приходится сильно постараться, чтобы вывести меня из такого состояния. Я снова замолкаю, предоставляя Хеймитчу решать, чем нам стоит заняться сегодня. Однако изменений в его настроении пока не видно: либо он не замечает вновь проявившейся апатии подопечной, либо делает вид. А может, ему просто безразлично. Может, Хеймитч, как и его подопечная, не любит холод? Я все реже слышу крики и язвительные замечания в свой адрес. Иногда я даже думаю, что скучаю по ним. Иногда — что мне это просто кажется. Сегодня один из тех самых дней, когда мной движет желание остаться в одиночестве. И если для этого нужно предпочесть сырую и холодную погоду с завыванием ветра и срывающимся снегом теплой постели, книге и чашке горячего чая, я готова. Вот почему я здесь, на улицах Шлака. Рано утром я проигнорировала слова ментора о том, что тот ждет меня в библиотеке, и, дождавшись, пока он уйдет к себе, чтобы найти очередную книгу по истории, тихо выскользнула из дома и двинулась в сторону Дистрикта, зная, что Хеймитчу и в голову не придет искать меня в толпе рабочих, которые в будние дни вечно спешат по улицам Шлака. А одинокой можно побыть и в толпе, тем более если ей нет до тебя дела. Металлический звон повторяется, заставляя меня вернуться к реальности. Внезапно — и с некоторым страхом — я понимаю, что на опустевшие улицы города давно опустились сумерки, а вслед за ними — ночная мгла. Людей не видно, почти все жители уже вернулись с работы и поспешили укрыться в домах, где их ждут семьи и какое-то подобие горячего ужина. Только где-то вдали нет-нет да и промелькнет припозднившийся рабочий. Звук повторяется, снова и снова, становится все ближе и громче. Я напрягаюсь и ускоряю шаг. Вдруг перед глазами стремительно мелькает тень с человеческими очертаниями. Я резко оборачиваюсь, но не замечаю никого. Продолжаю идти. И вскоре понимаю, что иду не туда. Вокруг ни души, фонарей стало заметно меньше, дорога сузилась, а место жилых домов заняли старые, покосившиеся здания. Кажется, я зашла в самый отдаленный квартал города. Раньше здесь, на границе, отделяющей Шлак от других, более обеспеченных районов Дистрикта-12, проживали самые бедные семейства, отцы которых надеялись найти пропитание в городе, на рынках и мусорных свалках, а также прося подаяние. Постепенно, разочаровавшись в своих надеждах, часть жителей переселилась ближе к лесу, чтобы иметь возможность вырастить что-то на собственном — пусть и крошечном — участке земли, остальные же просто умерли от голода. Некоторые дома стали складами, другие так и остались никому не нужными постройками, покосившимися от времени и непогоды. Мрачное место. Я иду быстро, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать. Поворачиваю направо, налево, направо и снова налево, надеясь, что один из поворотов ведет к главной дороге и площади, откуда можно было бы легко вернуться в Деревню. Но переулки кажутся бесконечными. А вот звуки и тени так и продолжают преследовать свою жертву, то отдаляясь, то приближаясь. Стараясь не показывать охвативший меня липкий страх, пропускаю очередной поворот и продолжаю идти прямо, стараясь держаться подальше от стен зданий. Наконец вижу вдали справа приглушенный свет фонарей и высокие крыши домов, находящихся на Главной Площади и облегченно выдыхаю. Уверенная, что эта дорожка выведет меня к знакомым местам, заворачиваю за угол и резко останавливаюсь перед каменной стеной одного из домов, смежного с соседними. Тупик. Что ж, не страшно: можно вернуться назад, пройти еще пару кварталов и снова повернуть — рано или поздно я смогу найти проход к площади. Вдруг я снова слышу звон и скрежет металлических пластин о камень. Оглядываюсь по сторонам и моментально понимаю: мне не удастся привести свой план в исполнение. На перекрестке, посередине дороги, стоят несколько высоких крепких парней, преграждая мне путь к выходу. Судя по издевательским улыбкам на их лицах, ничего хорошего встреча с ними мне не сулит. Тщетно пытаюсь нащупать собственный нож в кармане куртки, но вовремя вспоминаю, что ментор так и не счел нужным вернуть мне его. Мгновение спустя приходит осознание, от которого по спине пробегает волна жара. Тот звон не преследовал меня, а гнал в ловушку. И я была близка к истине, сравнив его с взмахами металлических крыльев. Лидер компании, низкорослый и какой-то мелкий по сравнению с остальными, стоящий в середине и чуть ближе ко мне, непринужденно крутит в руках балисонг — миниатюрный складной нож, прозванный «бабочкой» за весьма отдаленное сходство с этим насекомым. Крошечное, но смертельно опасное оружие едва заметно поблескивает в руках владельца. По моим губам пробегает нервная усмешка. И правда, стальная бабочка. Парень делает шаг вперед, и слабый луч далекого фонаря падает на его лицо. Еще один старый знакомый.  — Давно не виделись, Джаспер.  — Как видишь, я решил это исправить, — ухмыляется он. И, решив не тратить время на разговоры, стремительно бросается в мою сторону. Однако напасть не успевает: чья-то темная фигура словно вырастает из-под земли и становится между нами.  — Ты только не пожалей о своем решении, мальчишка. Свист ножа, рассекающего воздух. Звук стали, разрывающей плоть. Мучительный, полный боли крик раненого. Человек, еще секунду назад стоявший на моем пути, медленно, как бы нехотя, падает на землю.