Игра на двоих

Джаспер лежит на земле, из его груди торчит рукоятка ножа. Ментор делает шаг к безжизненному телу, брезгливо толкает ногой, резко выдергивает клинок, после чего оборачивается ко мне.  — Ты в порядке? Я не успеваю ответить: на нас нападают. Парни хотят отомстить за гибель друга или же просто закончить начатое дело. Оба варианта меня отнюдь не радуют. Хеймитча прижимают к стене, меня валят на землю рядом с телом Джаспера. Упираюсь руками в широкие плечи парня, нависшего надо мной, пытаясь сбросить его с себя. Не получается: он моментально перехватывает мои запястья, а другой рукой вытаскивает из кармана нож. Как я ни пытаюсь, сопротивляться его стальной хватке не удается. Мы катаемся по земле: он старается как можно скорее перерезать мне горло, я — избежать встречи с острым лезвием. Убийца все так же крепко держит свою жертву, не давая ей возможности не то что сдвинуться с места, но даже вздохнуть. Я хочу увидеть Хеймитча, убедиться, что с ним все в порядке, но не могу повернуть голову. Хочу позвать его, но из горла вырывается лишь слабый хрип. Клинок в очередной раз проскальзывает в миллиметре от моей шеи, обжигая лицо ледяным прикосновением металла. Увернуться не получается. Чувствую, как что-то горячее стекает вниз по щеке, достигая пересохших губ. Кровь. Стоит мне почувствовать ее соленый вкус, как голова начинает кружиться и мной снова овладевает состояние оцепенения. Почти не сопротивляясь, равнодушно и устало смотрю в глаза своему противнику, будто хочу сказать: „Собираешься убить меня? Давай, я готова. Чего ты ждешь? Зачем медлишь, словно хочешь как можно дольше пытать меня перед неизбежной смертью?“. По телу разливается свинцовая тяжесть. Руки и ноги деревенеют и перестают повиноваться. Силы на исходе. Парень заносит руку с зажатым в ней ножом, намереваясь нанести удар, которого вполне хватит, чтобы убить меня. Делаю еще одну жалкую попытку вырваться, но прострация и усталость берут свое. Прикрываю глаза, готовясь к новой — и, надеюсь, последней — вспышке боли. Однако ничего не происходит. Более того, внезапно я ощущаю во всем теле странную легкость. Открыв глаза, я недоумении осматриваюсь по сторонам и мгновенно понимаю, что произошло. Помощь ментора оказалась как нельзя кстати. Он наконец разобрался с набросившимися на него парнями и занялся их другом, напавшим на подопечную. Крепко схватив парня за плечи, Хеймитч оттаскивает его от меня, молниеносным движением отбирает нож и что есть силы прикладывает головой о каменную стену дома. Я молча приподнимаюсь, отползаю в дальний угол и наблюдаю за тем, как ментор исполняет данное мне на днях обещание. Все те же странные мысли теснятся в моей голове. Страх смешивается с восхищением, беспокойство — с безразличием, благодарность — с раздражением. Сейчас, в минуту опасности, нависшей над его подопечной и над ним самим, ментор мало похож на обычного человека. Это дикий зверь — сильный, хитрый, опасный, беспощадный. Он всегда охотник, но никак не добыча. Тот, кто по неосторожности или глупости посмел бросить ему вызов и напасть на него, сам становится его жертвой. Хеймитч кружит по углам, внимательно следя за тем, чтобы никто из противников не остался в живых. Чуть только он замечает, что кто-то пошевелился или попытался подняться, ментор мгновенно оказывается рядом и добивает свою жертву, даже если она уж не в состоянии сопротивляться. Ему не нужно оружие: его сил вполне хватает на то, чтобы без труда разобраться с компанией из четырех мальчишек, способных застать врасплох и победить только с помощью уловки, но никак не силы или владения ножом. Я со смутным удовольствием продолжаю следить за его стремительными и грациозными движениями, за сильными и точными ударами, за мрачной улыбкой и тенью удовлетворения на лице. Вот только что-то в нем, в его поведении не дает мне покоя. Что-то меня настораживает. Когда он наконец заканчивает свою жестокую месть и оглядывается по сторонам то ли в поисках подопечной, то ли желая убедиться, что все противники повержены, я не решаюсь издать ни звука, чтобы привлечь его внимание. Свет фонаря на перекрестке едва освещает лицо мужчины, но этого вполне достаточно, чтобы я смогла увидеть его глаза, горящие диким огнем безумия. В них почти не осталось ничего человеческого. Это взгляд хищника, который еще не успел очнуться после удачной охоты и вернуться в привычное состояние покоя. Удовлетворенный, насытившийся пролитой кровью, криками ужаса, страхом перед более сильным противником, агонией и, наконец, смертью загнанной в угол добычи. Его вид одновременно пугает и завораживает. По лицу и сжатым в кулаки ладоням стекают тонкие ручейки темно-алой крови, которая влажно блестит в тусклом свете далекого фонаря. Ментор глубоко и тяжело дышит и не выпускает из рук нож. Впервые я ловлю себя на мысли, что сила, прежде внушающая чувство безопасности и защищенности, теперь вызывает тень страха. До этого момента у меня не было возможности увидеть ее в столь полном проявлении. Теперь же я вынуждена взглянуть другими глазами, и то, что я вижу, заставляет задуматься, а на смену твердой уверенности приходят сомнения. Я считала, что знаю ее и обладателя, как никто другой. Что, если это не так? Если однажды я потеряю над ней контроль? Или если мне только кажется, что дикое существо, в которое в минуту опасности превращается Хеймитч, способно принадлежать кому-то? Сможет ли он вовремя остановиться, не перейдя границу между защитой и разрушением? Мужчина медленно подходит ко мне и, протянув руку, помогает подняться. Встревоженный взгляд скользит по моему лицу.  — Испугалась? — кривя тонкие губы в усмешке, тихо спрашивает мужчина. Можно подумать, что он имеет в виду моих преследователей и ту ловушку, в которую они меня загнали. Но это не так. Хеймитч думает, что сам напугал меня. Отчасти это правда. Я поднимаю голову, но смотрю не на него, а на пять окровавленных тел и лужи темно-красной крови, подернувшиеся тонкой прозрачной пленкой, за его спиной.  — Нет, — не отрывая глаз от зрелища, ставшего привычным за время участия в Голодных Играх, я пытаюсь насмешливо улыбнуться, но получается неестественно, натянуто. Эбернети моментально замечает это. Он делает шаг ко мне, я отступаю назад и останавливаюсь, лишь натолкнувшись на каменную стену здания.  — Заметно, — горько усмехается мужчина. В ответ я лишь поворачиваю голову к нему и прожигаю его взглядом — непонимающим, растерянным, слегка напуганным.  — Почему?  — Потому что я обещал. Следующие пару минут мы просто стоит друг напротив друга и молчим. Вдруг ментор опирается обеими руками о стену, не позволяя сбежать, и наклоняется ко мне. Между нашими лицами остается всего пара миллиметров. Он так близко, что я чувствую исходящий от него запах крови. Слегка отдающий металлом, тяжелый, сладковатый. Приятный. Я вдыхаю еще раз, глубже. Сводящий с ума.  — Детка, я не оставлю в живых никого, кто посмеет угрожать твоей жизни. Мне очень жаль, если мое поведение напугало тебя. Я словно лишаюсь рассудка, когда вижу, что кто-то хочет причинить тебе вред. Впервые за долгие годы я обрел человека, жизнь которого для меня стала дороже собственной. Все эти годы, до встречи с тобой, я только терял, снова и снова. Я не могу потерять и тебя. Не только потому, что устал от лишений и разочарований. Просто ты важнее всего, что у меня было. Я не смогу выдержать боль от твоей потери. Под его пристальным, испытующим взглядом я опускаю глаза и не произношу ни слова в ответ. Мужчина издает едва слышный стон, а в следующее мгновение опускается передо мной на колени.  — Верь мне. Скажи лишь слово, и я готов сделать все, что пожелаешь. Готов на все, чтобы защитить ту, кто дороже всех для меня. Готов выслеживать, преследовать, пытать, убивать, пролить реки крови и затопить ими весь мир, который столько раз пытался сломать тебя. Готов страдать от нанесенных ударов и чувства вины и вечно зализывать наши телесные и душевные раны. Готов убить и умереть ради тебя. Я чудовище. Но у меня никогда не возникнет желания причинить тебе боль. Лишь оберегать и защищать тебя. Потому что я твое чудовище. Только твое. То, что ты видела несколько минут назад — та сила, что уничтожила всех этих людей — принадлежит тебе. И я вместе с ней. Навсегда. Он опускает голову, прикрывает глаза и затихает. Его слова пробуждают воспоминания, от которых я все еще тщетно пытаюсь избавиться — о занавешенных черным зеркалах, кошмарах, ужасе во взглядах детей и взрослых, которыми они провожали меня на улицах. С обескровленных губ срывается тихий, хриплый смешок, а по щеке бежит одинокая слеза. Я осторожно протягиваю руку и кладу ее на плечо ментора. Тот выпрямляется, приоткрывает глаза и следит за мной тяжелым взглядом. Я же нежно провожу ладонью по его шее и спутанным волосам, касаюсь лица, стираю алые пятна на узких скулах. Ментор закрывает глаза, откидывает голову и слегка подается вперед, следуя за движениями моей руки. Наконец я отнимаю ладонь и подставляю ее под свет фонаря. С нее стекают капли крови. Несколько секунд я наблюдаю за тем, как они медленно, одна за другой, падают на землю под ногами, затем усмехаюсь и перевожу взгляд на Хеймитча.  — Я такая же, как ты, ментор. Такое же чудовище. Тот растягивает губы в слегка зловещей, но торжествующей улыбке.  — Нет, детка. Ты — его полноправная хозяйка. И начинает громко смеяться. Хотела бы я присоединиться к нему, но вместо смеха из груди вырывается жалобный хрип. Хеймитч поднимается на ноги и привлекает меня к себе. Прячу лицо у него на груди. Кажется, будто мы стоим обнявшись целую вечность. И я определенно не желаю, чтобы она когда-нибудь заканчивалась. Чувствую влажные соленые дорожки на лице. В то же время глубоко внутри, в самом укромном уголке моего сердца вспыхивает и почти мгновенно гаснет искра — остатки пламени, некогда поддерживающего мою жизнь.  — Надо спрятать тела, — тихо говорю я ментору несколько минут спустя, пока тот осторожно ступает по пропитанной кровью земле и подбирает клинки.  — Тебе не о чем беспокоиться, я все сделаю сам, — отвечает он. — Идем, я провожу тебя домой, а затем вернусь, чтобы убрать их. И нет, тебе здесь оставаться нельзя!  — Не получится…  — О чем ты?  — Я не могу показаться на глаза родителям в таком виде, — я показываю на свежие порезы на лице и руках. Ментор бросает на меня внимательный взгляд и встревоженно кивает. Почти бегом мы добираемся до Деревни Победителей. Дома Хеймитч звонит моим родителям и предупреждает, что я осталась у него, и он присмотрит за мной, затем достает аптечку и помогает мне промыть и перевязать раны, а следом смывает с себя кровь жертв и уходит. Я остаюсь одна и принимаюсь метаться из угла в угол, с трудом сдерживая волнение. Пытаюсь чем-то заняться: разжечь камин, заварить свежий чай, убрать мусор со стола, вытереть пыль. Однако надолго моих усилий не хватает и, в конце концов, я ухожу в библиотеку, наугад достаю с полки книгу и устраиваюсь в мягком кожаном кресле. Мое терпение вознаграждается нескоро: ментор возвращается лишь на рассвете. Услышав шум в прихожей, я бросаю книгу на пол и спешу на звук. Мужчина плотно закрывает за собой дверь, опирается на нее спиной, откидывает назад голову и прикрывает глаза. Но, услышав мои шаги, моментально стряхивает усталость, подходит ко мне, легко обнимает за плечи и подталкивает обратно вглубь дома.  — Все в порядке?  — Да. Их никто не найдет.  — Где…?  — Тебе это ни к чему, — качает головой Хеймитч. — Пусть эта тайна утонет вместе с ними. Ой, кажется, я проговорился…  — Я сделаю вид, что не заметила, — нервно посмеиваюсь я.  — И правильно, детка, — устало улыбается ментор. — Меньше знаешь — лучше спишь. Кстати, как раз немного поспать нам сейчас ничуть не помешает. Конечно, „немного“ растягивается на долгие часы: мы просыпаемся после полудня от стука в дверь. Осторожно выглядываю в окно и замираю. На пороге стоят трое миротворцев. Ментор идет открывать, а я перебираюсь в библиотеку и делаю вид, что читаю. В прихожей раздаются громкие голоса.  — Не стоит ее беспокоить. Весь прошлый день она провела со мной, а ночь — дома, с родителями. Можете задать все вопросы мне, я ее опекун и наставник. Допрос? На каких основаниях? Вы мне угрожаете? Хорошо, мы докажем вам, что ни в чем не виновны. Эрика! Я отбрасываю ненужный том и почти бегом добираюсь до прихожей.  — Мисс Роу, вы идете с нами в Дом Правосудия, — резко произносит один из миротворцев, хмурый мужчина средних лет с оружием в руках.  — Нет, не иду. По крайней мере до тех пор, пока вы не объясните, почему я должна это сделать.  — Вы знали мальчика по имени Джаспер Ли?  — Да, мы учимся в одном классе. Почему вы говорите о нем в прошедшем времени?  — Сегодня утром к нам обратилась его мать. Джаспер и четверо его друзей ушли вечером из дома и не вернулись. Обыскивая самый отдаленный квартал Шлака, моя команда обнаружила пятна едва застывшей крови. Мы предполагаем, что их убили. Когда я спросил у матери мальчика, подозревает ли она кого-то, женщина назвала ваше имя. По спине пробегает неприятный холодок, но я собираюсь с духом и делаю вид, что не понимаю, о чем идет речь. Обычно миротворцы не занимаются пропавшими в Дистрикте людьми: их задача — следить за порядком и делать заявления от лица Капитолия. Однако отец Джаспера занимает высокий пост Доме Правосудия, а потому эти трое, явившиеся в Деревню, не отказали ему в просьбе провести расследование, рассчитывая на щедрое вознаграждение. А учитывая отношение ко мне жителей Двенадцатого, неудивительно, что его мать назвала меня главной подозреваемой, если не убийцей.  — Я несовершеннолетняя. Вы не имеете права.  — Мы на многое имеем право, девочка, — прерывают меня миротворцы, без приглашения входят в дом и приближаются ко мне. Хеймитч делает шаг назад и, прикрывая подопечную, резко отвечает:  — Вы к ней не прикоснетесь. Я иду с вами в Дом Правосудия. Глава миротворцев прожигает ментора взглядом, но тот не опускает глаз и отвечает ему тем же. Перед тем, как вернуться в Дистрикт, миротворцы стучатся в мой дом и допрашивают родителей. Когда один из них спрашивает у матери, знает ли она, где я провела прошлую ночь, мне приходится незаметно кивнуть ей из-за плеча мужчины. Та правильно понимает мой жест и не задумываясь отвечает, что я, как и всегда, ночевала дома. Тот недоверчиво усмехается в ответ, но не говорит ни слова. Сухо поблагодарив ее, он разворачивается и уходит, приказав нам следовать за ним. Десять минут спустя мы уже стоим перед кабинетом мэра в Доме Правосудия. Меня приглашают внутрь, но ментор кладет руку мне на плечо, задерживая на мгновение. Наклонившись ко мне, мужчина еле слышно шепчет:  — У них нет ни единого доказательства, они не смогут обвинить тебя в убийстве Джаспера. Тело не нашли, оружие тоже. Не бойся. Ты знаешь, что и как нужно отвечать.  — Да, ментор, — вполголоса отвечаю я. Миротворец, заметив, что я остановилась, подходит, сильно, до боли сжимает мое запястье и толкает меня в сторону комнаты.. Его напарник, заметив неосторожное движение Хеймитча в сторону подозреваемой, оттесняет его в сторону. Я со злостью вырываюсь из объятий своего сопроводителя и вхожу. На протяжении всего допроса стараюсь не забывать последние слова ментора и держаться уверенно. Как ни странно, мне это удается. Сказать, что за прошедшие часы я успела стереть из памяти события прошлой ночи, значило бы солгать не только окружающим, но и самой себе. Я задвинула эти воспоминания в самый дальний уголок сознания и пообещала вернуться к ним только тогда, когда все закончится. Так что сейчас я чувствую себя свободной от всех обязательств и чувства вины и отвечаю на вопросы главы миротворцев со всей дерзостью, на которую способна, позволяя себе грубость и иронию. Знаю, что наглость может сильно навредить моему и так плачевному положению, но не могу сдержаться. Каждое мое слово пропитано злостью и отвращением ко всем присутствующим. Допрос длится не меньше часа, который кажется мне вечностью. Меня подробно, буквально по минутам расспрашивают о том, где я была и чем занималась вчера. Я отвечаю на вопросы, сопровождая каждую фразу язвительным комментарием. Когда у одного из присутствующих миротворцев заканчивается терпение разговаривать со мной, начинаются угрозы. Однако я все с той же уверенностью интересуюсь: „Джаспер оставил записку, в которой обвинил меня в собственной смерти? Вы нашли его тело? Или, возможно, оружие, которым, как вы думаете, его убили? Почему вы считаете его погибшим? С таким же успехом он мог сбежать в лес!“ В конце концов меня отпускают, дальнейшее расследование отменяют, а дело закрывают за недостатком оснований, улик и доказательств. Я покидаю кабинет мэра и моментально оказываюсь в объятиях Хеймитча. Ему тоже хотят задать пару вопросов, но ментор ведет себя еще хуже, чем подопечная, а потому миротворцы уничтожают его взглядом и велят убираться обратно в деревню. Эбернети отвечает презрительной улыбкой, приобнимает меня за плечи и подталкивает к выходу. А на Главной Площади меня уже поджидает толпа разъяренных жителей Дистрикта-12. По лицам собравшихся мужчин и женщин я вижу, что один шаг отделяет их от того, чтобы наброситься на меня. Со всех сторон доносятся пронзительные, полные ненависти крики:  — Лгунья! „Можно подумать, вы всегда говорите правду“, — думаю я, приближаясь к Площади.  — Лицемерка! „Каждый из нас“.  — Неблагодарная дрянь! «А за что я должна сказать „спасибо“ вам? За то, что никто из старших не вступился, когда пятнадцатилетнюю девочку выбрали для участия в Голодных Играх?»  — Преступница! „Я всего лишь хотела выжить“.  — Капитолийка! „Знаете, моя ненависть к столице Панема куда сильнее вашей“.  — Твое место — на виселице! „А где ваше?“  — Казнить ее! „Это скорее выход из западни, в которую меня загнали, чем наказание“.  — За что ты убила моего сына?! „За что он хотел убить меня?“.  — Что он тебе сделал? „А я ему и его друзьям?“  — Отправляйся в ад! „Я уже там, разве не видите?“  — Демон! „Да-да, прямиком из преисподней“.  — Чудовище! „Всего лишь его хозяйка“. Собравшиеся мешают нам пройти. Тогда Хеймитч закрывает подопечную собственным телом и начинает продираться сквозь толпу. За это ментор тоже удостаивается порции оскорблений, но не реагирует на них, в отличие от меня. Вышедшие вслед за нами миротворцы делают вид, что наводят порядок и разгоняют жителей по домам, но это, конечно, ничуть не помогает. Пока мы медленно движемся в сторону Деревни, я замечаю, что многие взрослые взяли с собой детей. Теперь они смотрят на родителей и повторяют за ними ругательства в наш адрес. Кто-то подбирает в земли небольшие камни и бросает мне в спину. Один попадает в цель. Я останавливаюсь, оборачиваюсь и обвожу мутным взглядом Площадь и собравшихся людей. Вижу в окне Дома Правосудия мэра, который не решается подвергнуть собственную жизнь опасности и выйти, чтобы успокоить народ. Хеймитч кричит, что надо идти, но я не реагирую, лишь продолжаю стоять на месте, слегка покачиваясь, и смотреть на разгневанную толпу. Сердце начинает ныть, а голову словно стягивает железный обруч. Я не чувствую ничего — ни паники, ни ужаса, ни страха, ни даже злости или обиды. Только все то же отвращение, тупое безразличие ко всему происходящему и глухая, тянущая боль где-то внутри. Наконец, ментор подходит, хватает меня за руку, с силой прижимает к себе и ведет прочь из Дистрикта. Нет сил сопротивляться; я покорно иду за наставником. Мы возвращаемся в Деревню. Самые изощренные ругательства и мелкие острые камешки продолжают лететь нам вслед еще очень долго, но я больше не обращаю на них внимания. Тем же вечером мы пытаемся сделать вид, что ничего не произошло, и устраиваемся в глубоких креслах библиотеки с книгами в руках. Ментор продолжает пересказывать историю Панема, но сегодня даже самые интересные и загадочные факты оказываются не в силах увлечь меня. Смотрю на Хеймитча, а перед глазами стоит перекошенное ненавистью лицо матери Джаспера. Слушаю голос ментора, а в ушах звенят крики распаленной толпы. Все, чем я пыталась заполнить образовавшуюся внутри пустоту на протяжении долгих недель, исчезает. Я снова чувствую, как она медленно поглощает меня, лишает того подобия опоры, которую я успела обрести во многом благодаря стараниям своего наставника. Очень скоро Хеймитч понимает, что подопечная даже не пытается делать вид, что слушает его объяснения. Он замолкает, пытаясь таким образом привлечь мое внимание, но я не сразу замечаю повисшую в комнате тишину.  — Эрика? Я продолжаю молчать и лишь глубже и глубже вжимаюсь в кресло, прижав колени к груди и обняв себя за плечи.  — Не делай этого, детка, — предостерегающим тоном, медленно, почти по слогам произносит мужчина. — Не уходи.  — Почему?  — Потому что это путь без надежды на возвращение.  — А куда возвращаться? , — немного помолчав, вопросом на вопрос отвечаю я. — К людям, которые меня ненавидят и желают, чтобы я сгорела в адском пламени? К родителям, с которыми мы стали чужим людьми? В Капитолий, который хочет использовать меня в качестве безвольной игрушки, дергая за ниточки, как покорную марионетку?  — Ко мне.  — Зачем все это, Хеймитч? — равнодушно спрашиваю я, отвернувшись и уставившись в окно. — Почему ты так настойчиво пытаешься меня вернуть?  — Потому что полгода назад именно ты заставила меня измениться. Отказаться от жалкого существования, которое я влачил на протяжении целой вечности, до встречи с тобой. Начать жить. Огонь, который я видел в твоих глазах, не только поддерживал твою жизнь, но смог согреть и меня. Я не должен был позволить этому пламени погаснуть.  — Оно уже погасло, если ты не заметил, — фыркаю я.  — Я был готов на все, чтобы зажечь его снова, — упрямо заявляет Хеймитч. Я медленно поднимаюсь на ноги и делаю несколько шагов вперед, к стоящему в центре комнаты ментору.  — Ты делаешь все это только из благодарности? Из чувства долга? Ты ничего мне не должен. Внезапно я вижу в самой глубине темно-серых глаз тщательно скрываемые боль и разочарование.  — Нет. Я уже говорил об этом и готов повторять вновь и вновь. Я просто не смогу жить в мире, в котором нет тебя. Я не выживу, потому что моя жизнь заключена в той, кто стоит напротив меня и делает вид, что ей безразличны мои слова. Я могу замолчать. Или уйти. Неважно, что случится со мной, — ты и так знаешь, что твоя жизнь значит для меня куда больше, чем собственная. Если тебя не будет рядом — не страшно, главное — чтобы ты жила.  — Ты говорил, что не покинешь меня даже если я попрошу тебя об этом, — усмехаюсь я. — Готов нарушить обещание?  — Просто я вижу, что мои попытки доказать тебе ценность нашей жизни так ни к чему не привели, — печально констатирует мужчина. — Скажи, детка, ты правда хочешь, чтобы я ушел? Чтобы отпустил тебя? В тот момент я понимаю, что ментор разочарован не в подопечной, а в себе самом, в том, что не смог рассчитать собственные силы. Следующие пять минут проходят в молчании. Наконец Хеймитч едва заметно качает головой и делает шаг в сторону прихожей. Затем еще один. Так, медленно, все оттягивая решающий момент, он готовится уйти, и расстояние между нами становится все больше. Внезапно я в полной мере осознаю причину, по которой злилась на Хеймитча весь последний месяц, пока тот возвращал меня к жизни. Он был близко, и порой мне казалось, что все это слишком, что это переходит все границы, что он нарочно привязывает меня к себе, чтобы я стала зависеть от него и не смогла отказаться от его присутствия, от его близости. Вот только все это время я просто не желала взглянуть правде в глаза: меня раздражало, что между нами все еще оставалась последняя граница, к которой он так и не решился подойти. Ментор был слишком близко, но я хотела, чтобы он стал еще ближе.  — Нет. Не хочу. Не уходи. Хеймитч моментально оборачивается, но не подходит ко мне. Вместо этого он остается стоять у двери и продолжает прерванный разговор.  — Я пытался сделать все, что в моих силах, чтобы удержать тебя в этом мире. Старался отвлечь тебя, не допустить воспоминаний о случившемся. Заполнить каждую минуту твоей жизни, чтобы показать, ради чего стоит жить.  — Значит, этого мало, — сказанные мной слова звучат жестоко и эгоистично, но я не в силах смягчить их.  — Я не понимаю, Эрика, — в голосе Хеймитча звучит отчаяние. — Помоги мне: скажи, что тебе нужно. Я наконец отваживаюсь взглянуть мужчине в глаза.  — Это же так просто, ментор. Мне нужно больше. Мне просто нужно больше, чем-то, о чем говорит Хеймитч. Но я не знаю, что именно. А вот в его взгляде внезапно мелькает огонек понимания. Лед исчезает, уступая место разгорающемуся в темно-серых глазах пламени. Яростному, неукротимому, адскому пламени, в котором я готова гореть вечность за вечностью. На все, что происходит дальше, уходят ничтожные доли секунды, но для меня это словно замедленная съемка, кадр за кадром. Вот Хеймитч делает шаг вперед и стремительно приближается ко мне, сметая все, что попадается ему на пути. Вот он стоит передо мной; на лице застыло выражение отчаянной решимости, в глазах плещется жидкий огонь. Вот ментор хватает подопечную за плечи и слегка отталкивает назад, словно ища точку опоры. А в следующую секунду мужчина уже изо всех сил прижимает меня к противоположной стене и целует. Его поцелуй не похож на то легкое прикосновение, которое я позволила себе в минуту слабости по возвращении в Дистрикт. Властный и требовательный, он заставляет забыть обо всем, не слушать разум, отдаться на волю чувств и инстинктов. В нем есть что-то хищное, то самое безумие зверя, с которым я познакомилась прошлой ночью. Сухие и терпкие губы ментора обжигают мои, искусанные в кровь. На мгновение я теряюсь, но миг спустя сомнения уходят, и я отвечаю на приглашение Хеймитча перейти последнюю границу, разделявшую нас. Одной рукой мужчина обнимает меня за талию, другой — за шею, я же запускаю руки в его длинные, спутанные волосы. Я уже знаю, чем мне запомнится наш первый поцелуй — своей неправильностью — места, времени, причины. Это не признание в любви, не сиюминутная прихоть или слабость. Это всего лишь попытка. Для меня — очередная, чтобы найти выход из западни и удержаться от падения. Для Хеймитча — последняя, чтобы вновь увидеть в глазах подопечной желание жить. Ледяная клетка, в которую заключено мое сердце, начинает таять. В нем снова вспыхивает искра, но, как и первая, она сразу угасает. Следом за ней еще одна. А секунду спустя внутри меня разгорается пламя, подобно тому, что я видела во взгляде Хеймитча несколько секунд — или столетий? — назад. Его длинные и острые язычки проникают даже в самые отдаленные, потайные уголки моей души, выжигая пустоту, боль, невысказанные слова и невыплаканные слезы. Ментор выполнил свое обещание. Теперь мы оба горим в огне, как нам и желали наши враги. Только им не дано понять, что от этого мы становимся только сильнее. А поцелуй все продолжается. Он долгий, горький и пьянящий. Каждый из нас чувствует в нем всю боль и отчаяние другого. Но кто сказал, что поцелуи должны быть сладкими?