Игра на двоих

«Мне нужно больше». Стоит услышать последние слова Эрики, как внутри снова просыпается зверь, то самое чудовище, о котором я говорил ей прошлой ночью. Только его поведение несколько отличается от привычного бешенства, ненависти ко всем окружающим и жажды мести и крови. Он тихо поскуливает от обиды и разочарования. Слова девчонки задели за живое и его. В ту секунду мне кажется, что даже боль от удара была бы не настолько острой и нестерпимой. «Мне нужно больше». Где-то на самом краю сознания промелькнула надежда на взаимность, на то, что Эрика готова вернуться не в мир живых, но ко мне, в мой мир. Однако мгновение спустя — за какие-то тысячные доли секунды — перед глазами успевают промелькнуть события последнего месяца — все, что мы пережили вместе, все, что я делал, чтобы вернуть ее. И я понимаю, что все было тщетно. Иногда мне казалось, что еще минута, и я увижу прежнюю Эрику, будто маска холодности и безразличия на ее лице начинает таять, приоткрывая знакомые черты — слегка нахмуренные брови, пылающий взгляд, насмешливую улыбку. Но в тот же миг девчонка снова уходила в себя, закрывалась в своих мыслях и воспоминаниях от всего мира и — что хуже — от меня. А я все продолжал судорожно, из последних сил искать для нее выход из западни, в которую она, пусть и не осознавая этого, сама себя загнала. Я никогда не смогу забыть ее пустой взгляд, которым она наградила меня тем дождливым вечером. Прошлой ночью, в темном переулке, я своими глазами увидел, что с того момента ничего не изменилось. Девчонка так и не начала ценить собственную жизнь, так и не захотела бороться. Она ведь даже не сопротивлялась, когда тот парень напал на нее. Как только мне удалось справиться со своими противниками, я поспешил к ней, но что-то задержало меня на месте, заставило остановиться. По спине пробежал неприятный холодок, а разумом овладел страх, причиной которого было выражение лица Эрики. Покорное, равнодушное, обреченное. Это напугало меня еще сильнее, чем нож, приставленный к ее горлу. Позже, когда ответом на мое предложение уйти служит безразличная усмешка на бледных, почти белых губах, я окончательно теряюсь. Детка, я же не собираюсь уходить. Я не смогу покинуть тебя — сколько раз можно повторять одно и то же?! Девчонка все еще не верит ни одному моему слову, и я не могу сдержать глухое раздражение, тревожно царапающее меня изнутри. Зверь снова начинает рычать. Я теряю контроль над нами обоими и позволяю чувствам взять верх над разумом. В этот поцелуй я вкладываю одновременно и все то, что чувствую к Эрике, и охватившие меня ощущения безысходности, отчаяния, разочарования и обиды. Наверное, поэтому мы оба чувствуем его неожиданно горький, отравленный вкус. Но когда девчонка неуверенно отвечает и обнимает меня в ответ, зверь обнаруживает совершенно другую сущность, которая словно просыпается после долгих лет спячки. До этого он знал единственную страсть. Теперь же ему — как и мне — удается познать еще одну, противоположную первой. Охваченное беспокойством чудовище встряхивается, пытаясь сбросить неведомое ему чувство, обладающее ничуть не меньшей силой, чем привычная ненависть. Но вскоре подчиняется и преклоняется перед его властью, как несколько часов назад сделал я, встав на колени перед Эрикой. Теперь зверь успокаивается, сворачивается в клубок и начинает тихо, но довольно мурлыкать. Мне не хватает воздуха, но я не останавливаюсь, лишь крепче прижимая к себе несопротивляющуюся девчонку. Я боюсь, что еще мгновение — и она ускользнет из моих объятий, из моей жизни и из всего мира, настолько невесомым и хрупким кажется ее тело. Будто настоящей Эрики уже давно здесь нет — лишь оболочка —, а я все не оставляю попыток задержать ее. Мне становится страшно — что случится, когда я наконец найду в себе силы разорвать поцелуй? Он заставляет меня забыть обо всем остальном — о том, что было и что будет, кто она и кто я. Сейчас нет ничего — ни прошлого, ни будущего, ни ее, ни меня — есть только мы и одно-единственное мгновение. Я слышу еле слышный стон девчонки. Это отрезвляет меня; голос разума заглушает шепот сердца. Разрываю поцелуй и несколько минут не могу решиться взглянуть в глаза Эрике. Наконец наши взгляды встречаются. В ту же секунду меня охватывает ужас и болезненное осознание того, как много я успел натворить, потеряв контроль на какие-то секунды. Отшатнувшись, стремительно выхожу из комнаты, почти бегом спускаюсь по лестнице и вылетаю за дверь. На улице холодно: в воздухе чувствуется тонкий и свежий аромат приближающейся зимы. Но сейчас мне нет дела до температуры и крупных снежинок, срывающихся с иссиня-черного неба. Я быстрым шагом пересекаю границу, отделяющую Деревню Победителей от остального мира, и ухожу прямиком в ночь. Обдумывая все, что случилось, с удивлением понимаю, что причина моего бегства заключается вовсе не в том, что я боюсь увидеть во взгляде Эрики все ту же ледяную безжизненную пустыню. На самом деле меня пугает мысль о том, чем мог закончиться тот — уже далекий от невинности — поцелуй, вспыхнувшие в нас обоих чувства, возникшие еще во время Игр, и то, к чему они приведут, если мы вновь потеряем над ними контроль. Сколько бы Генриетта ни казалась старше своих лет, сколько бы я ни считал ее взрослым, рассудительными и самостоятельным человеком и ни позволял себе смотреть на нее как девушку, она все равно остается подростком — юным, слегка неуравновешенным, неспособным предугадать последствия собственных поступков, руководствующимся больше чувствами и инстинктами, чем разумом и логикой. Она не готова. Еще слишком рано. Но даже если отбросить в сторону нашу разницу в возрасте — в конце концов, я не собираюсь отступать и готов ждать столько, сколько потребуется, — остается еще одна проблема. С нашим положением нам не удастся долго сохранять отношения в тайне. Что сделает Капитолий, когда узнает о связи профи из Дистрикта-12 и ее бывшего ментора? Нет, президент Сноу не убьет нас, он придумает гораздо более страшное и мучительное наказание для меня и моей подопечной и развлечение для себя, своих министров и Капитолия, если не всего Панема. Я уже представляю, какую драму разыграют из наших отношений. Ни меня, ни девчонку больше ни на секунду не оставят в покое. Я смог бы пережить все это, смириться с постоянным вниманием со стороны журналистов и играми в кошки-мышки с Капитолием, но втягивать Эрику? Ни за что. Решив отвлечься от безрадостных мыслей о возможном будущем, останавливаюсь и осматриваюсь по сторонам. Стоит мне осознать, где я, как меня разбирает громкий смех, который, правда, больше смахивает на смех сумасшедшего. Говорят, преступник всегда возвращается на место преступления. Вот и я проверил это утверждение на собственном опыте, машинально вернувшись туда, где я старался скрыть кровавые следы событий прошлой ночи. Немногие из ныне живущих помнят об этом, однако когда-то вдоль Дистрикта протекала узкая, но глубокая река. Во время строительства городов жители решили построить канал, который проходил бы через всю его территорию. К настоящему моменту он успел приобрести не самую лучшую репутацию. Многие представители старшего поколения говорят, что на дне водоема покоятся тела многочисленных повстанцев, принимавшие активное участие в восстании Темных Времен. Некоторые считают, что канал до сих пор служит последним пристанищем нарушителей порядка и просто людей, неугодных миротворцам и Капитолию. Водоем продолжает существовать по сей день, однако теперь это грязное, заброшенное, а по ночам еще и довольно жуткое место, к которому боятся приближаться не только дети, но и взрослые. Все это я вспомнил вчера, на обратной дороге в переулок, где ожидали своей незавидной участи тела пятерых убитых мной парней. Мне пришлось довольно долго обдумывать вопрос о том, где и как скрыть следы преступления так, чтобы никто — даже случайно — не смог их обнаружить. Уже пересекая Главную Площадь, я уловил еле слышный плеск воды и мне в голову пришла вполне логичная мысль. На ее осуществление я и потратил оставшиеся до рассвета часы. А сейчас стою на том самом месте, откуда сбрасывал своих жертв в воду. Пнув попавшийся под ноги камешек, бросаю беглый взгляд на поверхность водоема и довольно усмехаюсь. Мои расчеты оказались верными: за прошедшие сутки температура сильно понизилась, а канал покрылся тонкой коркой льда. Еще несколько дней, и слой станет намного более толстым и прочным, а вода смоет с тел все следы, указывающие на личность убийцы. Я продолжаю бродить по пустынным улицам Дистрикта на протяжении всей оставшейся ночи. Безотчетный страх мешает мне повернуть назад. Боюсь вернуться домой и увидеть, что Эрика ушла, и в то же время — что она все еще там, ждет меня. Не могу решить, что пугает сильнее. В Деревню возвращаюсь только на рассвете. Проскальзываю в приоткрытую дверь, медленно поднимаюсь по лестнице и осторожно заглядываю в библиотеку. Девчонки нет. Из груди вырывается вздох, одновременно означающий разочарование и облегчение. Может, я напугал ее — в последнее время у меня это неплохо получается. Может, обидел своим уходом. «А может, ей, как и мне, просто нужно время, и она скоро вернется», — мысленно убеждаю себя, понимая, что не стоит делать поспешных выводов. Мы оба пока не готовы принимать столь важные решения. И все же это не спасает меня от внезапно нахлынувшего чувства пустоты и одиночества. Продолжая бродить по дому, в конце концов прихожу на кухню и устраиваюсь за столом, закинув на него ноги. Внезапно мне становится холодно. Критическим взглядом окидываю мрачную, захламленную комнату и останавливаюсь на бутылке вина, стоящей на столе уже несколько недель. В голове мелькает мысль о проверенном способе согреться. Беру в руки бокал; темно-красная жидкость с едва уловимым пряным запахом льется по его тонким стеклянным стенкам. Подношу ко рту, делаю глоток. Терпкое вино обжигает пересохшее горло, по телу пробегает огненная волна. А затем происходит нечто странное. Я вспоминаю ощущения от прикосновений и объятий Эрики, от ее близости, от случайных пойманных взглядов. Воскрешаю в памяти, как меня бросает в жар, когда я чувствую тепло ее тела рядом, в нескольких сантиметрах от моего. Сравниваю с тем, что чувствую сейчас, — жаркий, но фальшивый огонь по венам, губительный яд в сердце, маскирующийся под разгорающееся пламя. И понимаю, что все изменилось, снова. Только если раньше это открытие вызывало у меня лишь раздражение и досаду, то теперь это совершенно не важно. Теперь я смогу отличить истинное тепло от его жалкого подобия. Словно очнувшись от долгого сна, трясу головой, оглядываюсь по сторонам и с удивлением и отвращением смотрю на бокал, который все еще держу в руках. Ставлю бутылку с вином на самый край стола, а затем резким движением руки толкаю его вниз. Сосуд разбивается на множество мельчайших осколков; громкий звон оглушает меня и еще долго отдается эхом в опустевшем доме. Темно-алая жидкость растекается по полу. Я поднимаюсь и, шатаясь и поскальзываясь, добираюсь до гостиной. В голове шумит, перед глазами прыгают черные точки, во всем теле ощущается свинцовая тяжесть. Падаю на диван и забываюсь беспокойным сном. Наутро просыпаюсь с сильной головной болью и паршивым настроением. Чтобы хоть как-то отвлечься, пытаюсь навести хоть какое-то подобие порядка на кухне, а затем, по традиции, устраиваюсь в кресле у камина с книгой в руках. Эрика не возвращается ни в тот день, ни на следующий, ни несколько суток спустя. Но я, уже наученный горьким опытом, не теряю надежды. Так, в томительном ожидании, проходят следующие две недели декабря. Долгие, по-зимнему холодные вечера и бессонные ночи я провожу дома, разбирая накопившиеся за пару десятилетий горы хлама и выбрасывая целые ящики, наполненные пустыми стеклянными сосудами, а в светлое время суток совершаю вылазки в Дистрикт или в лес. Подолгу брожу по улицам, обмениваясь ненавидящими взглядами с жителями и — гораздо реже — короткими приветственными кивками со старыми знакомыми. В лесу уже по привычке устраиваюсь на склоне или ухожу глубоко в чащу, к замерзшему озеру. Как ни странно, вскоре у меня появляется необычный компаньон. Это случается где-то в середине декабря, хмурым воскресным утром. Мой новый знакомый находит меня сам. Сидя на берегу покрытого льдом водоема, я предаюсь воспоминаниям и почти не замечаю, что происходит вокруг. Вдруг позади раздается грозное рычание. Я не оборачиваюсь: мне и так известно, кому принадлежит этот грубый, чуть хриплый голос.  — Здравствуй. Не думал, что ты решишься показаться мне на глаза еще раз, — отвечаю, не поворачивая головы. Громадный черный волк подходит чуть ближе и останавливается справа; теперь я могу видеть его боковым зрением. Зверь не сводит с меня глаз, и не требуется много времени, чтобы понять, чего именно он ждет.  — Я сделал то, что обещал. Эрика жива. Волк оглядывается по сторонам с глухим недоверчивым рычанием.  — Ее здесь нет, сегодня я пришел один. В качестве ответа меня окидывают вопросительно-недружелюбным взглядом.  — Ей нужно время. И мне тоже. Зверь подходит чуть ближе и опускается на землю рядом со мной. Когда я наконец отваживаюсь осторожно взглянуть на него, в голове мелькает мысль о том, не переродок ли это: для обычного волка у него слишком умный и осмысленный взгляд. Но, зная отношение девчонки к Капитолию и всем его изобретениям, отгоняю эту мысль. Это всего лишь обыкновенный волк, canis lupus, как его называли наши предки. Почему тогда мне не дает покоя взгляд этих темно-серых глаз? Слишком ясный, проницательный, понимающий. Слишком человеческий. Мы продолжаем сидеть на берегу, периодически обмениваясь изучающими взглядами. Я высказываю вслух какие-то сиюминутные замечания и наблюдения, зверь отвечает тихим —, но уже не настолько грозным — рычанием, ворчанием, фырканьем и лаем. Видно, что он не слишком рад видеть на своей территории чужое существо, и пока я не в состоянии понять, что его сдерживает от того, чтобы наброситься на меня. Удивительное создание. По-волчьи гордый и независимый, зверь все же смог довериться человеку и позволил ему приручить себя. Внезапно промелькнувшая мысль словно окатывает меня ледяной водой. Кажется, я сам нашел ответ на свои вопросы.  — Она изменила и тебя? — еле слышно, почти шепотом интересуюсь я, — Ты был самым обычным хищником — хитрым, смертельно опасным для всех, кто встанет на твоем пути, не знающим, что такое жалость и сострадание. До встречи с ней. Стоит мне произнести последние слова, как зверь резко поднимается, отбегает от меня на несколько шагов и запрыгивает на высокий камень, подножие которого скрыто в озере. Он запрокидывает голову, раскрывает пасть, полную белоснежных клыков, похожих на острые лезвия, и издает громкий, протяжный вой. От него веет тоской, печалью и отчуждением. Будто он чувствует себя бесконечно одиноким, чуждым этому миру, не таким, как его сородичи. «Знакомое чувство», — мысленно усмехаюсь я. Присмотревшись, замечаю на его мощном теле уродливый шрам, который не смогла скрыть даже заново отросшая шерсть. Вспоминаю рассказы Эрики. Теперь все становится на свои места. Зверь спускается вниз, подходит и заглядывает мне в глаза. В тот момент мы понимаем друг друга до конца. Девчонка сохранила жизнь нам обоим. Спасла и привязала к себе невидимой, но неразрывной нитью, изменив нас раз и навсегда. Не зря волк снова и снова возвращался на тот склон, как бы близко к людям ни находилось это место. Не случайно я день за днем приходил к ней, забыв о собственной гордости. И я, и волк одинаково сильно любим эту девочку и не знаем, удастся ли когда-нибудь отблагодарить ее за то, что она сделала для нас. Мы оба готовы на все, чтобы защитить ее. Чтобы она была счастлива. Я слегка наклоняюсь и осторожно протягиваю руку ладонью вверх. Волк мгновение колеблется, но все же накрывает ее своей лапой. С того дня мы часто совершаем прогулки по лесу вместе. Присматриваемся друг к другу, разговариваем, наблюдаем за окружающим нас миром, и просто ждем. Чего? Мы и сами не знаем. Наверное, чуда. Приближается Рождество. Снежный покров окутывает Дистрикт-12, скрывая его самые неприглядные достопримечательности. В очередной раз направляясь в лес, обнаруживаю несколько молодых, невысоких елей на самой окраине, неподалеку от Луговины. Спиливаю пару деревьев; одно оттаскиваю к себе, другое оставляю на пороге дома Эрики, надеясь, что его украшение займет ее на несколько часов и напомнит о зимних праздниках. Мой вечер тоже наполнен хлопотами. Установив елку в углу гостиной, зажигаю камин, чтобы согреться после прогулки, и отправляюсь на поиски гирлянд. Обыскиваю весь дом и все-таки нахожу все необходимое на чердаке. Вернувшись, разбираю покрытые толстым слоем пыли коробки с елочными игрушками. Взгляд падает на связку крупных серебристых шаров, переливающихся всеми цветами радуги. Достаю один и собираюсь повесить на верхнюю ветку, но почему-то останавливаюсь. Вместо этого задумчиво кручу его в руках, невидящим взглядом уставившись в окно.  — Вот уж не думала застать тебя за столь примитивным занятием как подготовка к Рождеству… Шар выскальзывает из ослабевших пальцев, падает на пол и разлетается на множество осколков, мерцающих в свете камина. Но я не замечаю, слыша лишь звонкий, полный силы голос. Боясь поверить, что это не сон, медленно оборачиваюсь и ловлю сияющий взгляд угольно-черных глаз, на дне которых плещется жаркое пламя. Ни огонь в камине, ни миниатюрные лампы электрической гирлянды на окне — ничто теперь не в силах затмить его. Чудо, которое я так терпеливо ждал, все же случилось. Оно совсем рядом, стоит в двух шагах от меня, насмешливо улыбается и обжигает взглядом. И что-то в нем заставляет меня поверить, что это — навсегда.

***

Хеймитч неожиданно разрывает поцелуй и резко отшатывается; я неосознанно тянусь к нему, но что-то в его глазах останавливает меня. На лице мужчины отражается целая гамма эмоций — от неукротимой, неконтролируемой страсти до панического страха с оттенком раскаяния. Я хорошо понимаю его: сама чувствую то же самое. Наверное, ментор замечает тень испуга в моих глазах: он слегка наклоняется и осторожно, кончиками пальцев касается моего лица.  — Прости, — шепчет он, избегая моего взгляда. — Я просто не знал, что делать. С этими словами мужчина делает шаг назад, разворачивается и вылетает из библиотеки. Его шаги отдаются эхом в опустевшем доме. Внизу громко хлопает дверь. Я шумно выдыхаю, сползаю по стене на пол и, сжавшись в комок, закрываю лицо дрожащими руками. Мне нужно несколько минут, чтобы прийти в себя. Внутри продолжает пылать огонь, я все еще сгораю в нем. Прикрываю глаза и еще раз, мгновение за мгновением, мысленно переживаю все, что произошло. Наконец, почувствовав, что силы возвращаются, встаю, медленно спускаюсь вниз и выхожу на улицу. Морозный воздух обжигает лицо и руки, прикосновения пронзительного ветра напоминают встречу с наточенным лезвием ножа. Я на секунду останавливаюсь и меня моментально окутывает снежный вихрь. Вытянув вперед руку с раскрытой ладонью, жду, пока опустится снежинка. Стоит ей соприкоснуться с моей пылающей кожей, как белая пятиконечная звезда превращается в каплю воды, стекает с руки и, мгновенно замерзнув, одинокой льдинкой падает на землю и разбивается о камень. Вернувшись домой, заглядываю в гостиную, где у телевизора собралась вся семья. Послав родителям мимолетную улыбку, поднимаюсь на чердак и плотно закрываю дверь. Оглянувшись, замечаю любимое кресло ментора. Двигаю его ближе к окну и, забравшись с ногами, сворачиваюсь клубком. Ненадолго. Примерно час спустя какая-то неведомая сила поднимает с кресла и заставляет ходить из угла в угол, буквально метаться по комнате, сбивая всевозможные мелкие предметы, спотыкаясь о разбросанные вещи и ударяясь об острые углы. Но меня это не останавливает. Той ночью я так и не смыкаю глаз. Я слишком возбуждена, чтобы спать. Что-то изменилось. Не в комнате, доме или окружающем мире. Во мне самой. Каждая деталь напоминает о последнем месяце: о словах и мыслях, о менторе, о его поступках, подчас неожиданных и сбивающих с толку. Двумя стремительными шагами я приближаюсь к зеркалу и резко сдергиваю закрывающую его черную ткань. Она падает на пол к моим ногам, напоминая о том, как Хеймитч встал передо мной на колени. Что заставило его повести себя таким образом? Это совсем не похоже на того ментора, которого я, как мне казалось, хорошо знала. Непокорный. Независимый. Гордый. Все эти до боли знакомые черты противоречат каждому слову, которое он сказал мне, каждому действию по отношению ко мне. Память продолжает услужливо подкидывать нужные воспоминания. Вот Эбернети в Капитолии: ругается с Эффи, спорит с Цинной, холодным, полным ненависти голосом разговаривает с Президентом, окидывает презрительным взглядом министров, язвительно отзывается о других Победителях. Вот Хеймитч в Дистрикте: с соседями, миротворцами, мэром, нашими общими знакомыми, моими родителями. Он все такой же — мрачный, язвительный, жесткий, даже жестокий. Со всеми, кроме меня. Вот ментор со мной. Выполняет любое мое желание, защищает, рискует жизнью. Он и правда готов на все, не требуя ничего взамен. Уйти в изгнание, убить любого или умереть самому. Наконец я отваживаюсь поднять глаза и взглянуть на себя в зеркало. Первое, что вижу — горящее лицо и пылающий взгляд. Не могу понять, знакома ли я с девушкой, которая отражается в зеркале. Внешне она все та же — тонкое, хрупкое тело, бледная, почти прозрачная кожа, длинные угольно-черные волосы, насмешливая улыбка на обескровленных губах. Но внутри все по-другому: боль притупилась, пустота исчезла, а на месте угольков вспыхнул яркий огонь. В комнате светлеет, но я, завороженная сверкающим взглядом, не сразу понимаю, откуда исходит этот свет. Сквозь тонкое оконное стекло на чердак проникают первые лучи восходящего солнца. Прорываясь через вереницу облаков, оно освещает меня рубиновым и золотым светом. Я подхожу ближе, позволяя ему пройти сквозь мое тело, сквозь всю мою сущность. Пока солнечный диск медленно, сантиметр за сантиметром, поднимается над горизонтом, продолжаю любоваться открывающимся видом. Солнце отбрасывает радужные блики, которые словно танцуют на моих руках. Открыв окно, раскидываю руки в стороны и закрываю глаза. Хочу поймать крохи солнечного тепла и почувствовать освежающее дуновение ветра. Я словно просыпаюсь после долгого и мучительного сна. Все то, что происходило после возвращения из Капитолия, заставляло меня опускаться ниже и ниже, на самое дно, но лишь затем, чтобы я набралась сил, оттолкнулась и вынырнула на поверхность. Теперь я понимаю и принимаю это. Путь вниз был долгим и мучительным, наверх — таким же болезненным, но коротким и стремительным. Я больше не считаю нас с ментором частью окружающей жизни, но я никогда не чувствовала себя настолько живой. Солнце поднимается все выше, наступает новый день. Еще раз окинув взглядом вид за окном, решаю остаться дома. Неслышными шагами продолжаю бродить по дому, наверное, впервые замечая его громадные размеры. С любопытством заглядываю в комнаты, обнаруживаю библиотеку с такой же богатой коллекцией книг, как в доме ментора. Вернувшись в свою комнату, убираю и раскладываю по местам разбросанные вещи. Следующие две недели я медленно и с трудом восстанавливаю то, что когда-то было привычным мне миром. Пытаюсь привыкнуть к новому дому, сделать его хоть немного похожим на наше прежнее жилище — бедное, но уютное — и вновь обрести чувство защищенности. Стараюсь найти общий язык с родителями и преодолеть разделяющую нас пропасть. Заметив мои попытки, они тоже делают шаг мне навстречу. Лед в наших отношениях постепенно тает; я стараюсь проводить с ними больше времени и находить темы, на которые мы могли бы общаться, не касаясь болезненных для обеих сторон вопросов. Они моментально замечают произошедшие изменения. Мы заново учимся доверять друг другу. В их взглядах больше не сквозит тень страха и настороженности, когда они смотрят на меня, мой же лишается враждебности и отчужденности — это самое малое, что я могу сделать для них. Я продолжаю учиться, теперь уже без наставлений и ценных указаний Хеймитча. Вспоминаю старые увлечения и снова начинаю охотиться. Изредка заглядываю в Котел. Устав от ненужных мыслей и напрасных переживаний, стараюсь отвлечься и с головой уйти в повседневные дела. Днем у меня это получается — занятий обнаруживается на удивление много. Однако с наступлением ночи, когда родители расходятся по комнатам, а я возвращаюсь к себе на чердак, устраиваюсь в кресле и беру в руки книгу, мысли не заставляют себя ждать. Сознание снова разрывается надвое от противоречивых желаний; разум твердит одно, сердце подсказывает другое. Однажды вечером, в один их таких моментов, мне на глаза попадается ежедневник, который когда-то принес сам ментор. Я продолжаю время от времени делать в нем записи, но сейчас даже не могу подобрать слов, чтобы написать хоть одну строчку. В конце концов рука все же тянется за блокнотом, а я оставляю попытки сосредоточиться и просто описываю все то, что творится у меня в голове. Строчки бегут одна за другой; я перечитываю написанное и нервно усмехаюсь. Я сумасшедшая. Но мне становится немного легче. Стоит закончить, как все становится на свои места; противоречия больше нет. Ментор давно определился в своих желаниях; ему оставалось лишь дождаться меня. Этой ночью приходит мое время. Что происходит вокруг? Неважно. Жители Дистрикта ненавидят нас? Плевать. Весь мир не имеет значения. Почему? Просто его для меня больше нет. Мне не было нужно ничего из того, что предлагал Хеймитч, чтобы вернуть подопечную к жизни. Мне была нужна любовь. Не чья-то — родителей, друзей, зрителей, Капитолия — только его, ментора. Отчаянная, разрушительная, горькая, отравленная годами разочарований и одиночества, пропитанная алкоголем и кровью. Хеймитч понял это раньше, чем я нашла в себе силы признаться. За прошедшие месяцы ментор успел так сильно привязать меня к себе, что сам стал моим миром. Все это время мы не встречаемся, но я отчего-то уверена, что это правильно, что так и должно быть. Нам обоим следует привыкнуть к произошедшим изменениям, прежде чем двигаться дальше. Все, что нам нужно сейчас — время. Близится конец декабря, а вместе с ним к Двенадцатому подкрадывается Рождество. Этот праздник не только сохранился со времен существования прошлой цивилизации, но и не потерял своего значения. Единственное, что изменилось, — религия больше не является его основой. Теперь это обычный, светский праздник, отмечаемый каждой семьей вне зависимости от ее материального положения. Вовремя вспомнив о приближении Рождества, задумываюсь о подарках семье, но первой в голову приходит мысль о менторе, от которой во вспыхнувшее огнем сердце словно вонзаются сотни крошечных иголок. Почти бегом спустившись на первый этаж, я влетаю в кабинет, хватаю со стола телефонную книгу и быстро перелистываю страницы. А вот и номер того, кто мне нужен. Сомневаюсь, что он успел забыть свою подопечную — сам же дал мне свои координаты, чтобы держать связь, когда я покидала Капитолий. Набираю номер и, затаив дыхание, жду ответа. Вскоре равнодушные гудки сменяются знакомым бархатным голосом:  — Рад тебя слышать, Генриетта. Как себя чувствует Победительница?  — Замечательно, Цинна. Как ты? Минут десять уходит на то, чтобы обменяться новостями. Стилист интересуется всем, что успело произойти за те несколько месяцев, что мы не виделись, и рассказывает, что интересного случилось в Капитолии. По голосу слышно, что парень на самом деле рад моему звонку; я же ловлю себя на мысли о том, что успела соскучиться по своему второму наставнику.  — Цинна, ты можешь оказать мне услугу?  — Конечно, что бы ты хотела? Одежда? Туфли? Украшения? Я как раз работаю над созданием новой коллекции — ты была бы идеальной моделью!  — Сильно сомневаюсь, но поверю тебе на слово, — смеюсь я. — Не совсем. Мне нужно кое-что другое, но помочь с этим можешь только ты.  — Ты мне льстишь. И что же?  — Это… Обговорив со стилистом все детали, я ставлю телефон на место и убираю блокнот в ящик стола. Несколько минут спустя быстрым шагом покидаю Деревню и направляюсь в Дистрикт, в дом главы миротворцев. Не горю желанием общаться со старыми знакомыми, но на что ни пойдешь накануне Рождества.  — Давно не виделись, мисс Роу, — Крей с важным видом восседает за письменным столом. Мои отношения с миротворцами вообще и с их главой в частности нельзя назвать ни враждебными, ни приятельскими. Как говорится, ничего личного, просто бизнес. Большинство из них были моими постоянными покупателями, когда мне удавалось добыть что-нибудь на охоте. Мы можем приветливо кивнуть головой при встрече, но не более. Например, никто из них не подумал вступиться за меня во время допроса, а я и не ожидала их вмешательства. Тем не менее, не думаю, что глава миротворцев откажется выполнить мою просьбу, тем более я готова щедро заплатить.  — Вечер добрый, Крей. Скоро Рождество, помнишь? Принимаю заказы к праздничному обеду,  — Звучит многообещающе. Какова цена? — приподнимает бровь собеседник.  — Деньги меня больше не интересуют.  — Это понятно, теперь ты обеспечена получше нашего мэра, что уж тут говорить обо мне! — раскатисто смеется мужчина. — Так что же ты хочешь, девочка?  — Мне нужна всего лишь мелкая услуга. Знакомый из Капитолия хочет передать подарок для меня, но его некому доставить. Не хочу вызывать лишних подозрений, а с посылкой не должно ничего случиться. Ты и так периодически наведываешься в Капитолий, чтобы отчитаться перед Президентом. Что скажешь? Миротворец изображает задумчивость.  — И чем ты порадуешь меня к празднику, если я соглашусь?  — Всем, что пожелаешь, кроме волков, — усмехаюсь я. — Ну и тем, что водится в лесу в это время года.  — Договорились, — удовлетворенно улыбается мужчина. И я отправляюсь на охоту. Через несколько дней я снова прихожу к нему домой: он выполнил мое поручение и теперь ждет оплаты. Произведя обмен, мы поздравляем друг друга с наступающими праздниками и прощаемся. Закрывая дверь, размышляю над тем, что правильные связи могут пригодиться даже в таком Богом забытом месте, как Шлак. Вернувшись домой, с удивлением осматриваюсь по сторонам и замечаю, что все вокруг преобразилось. До Рождества остается всего несколько дней. В прошлой — почти нищей — жизни мы не могли позволить себе отмечать новогодние праздники так, как подразумевает традиция, с елкой, вкусным ужином и подарками. Теперь же родители стараются исправить это: весь дом обвешан игрушками и блестящей мишурой, из столовой доносится аромат свежей выпечки, а из гостиной — свежий запах хвои. Вихрем ворвавшись в комнату, замечаю в углу невысокую ель, украшенную серпантином и серебристыми шарами, в которых отражаются разноцветные огоньки гирлянды. Усилия родителей оказались не напрасны: по моим губам пробегает тень улыбки, а в груди разливается приятное тепло. Я заглядываю на кухню и сталкиваюсь с матерью.  — Очень красиво. Когда вы успели? Та оборачивается на звук моего голоса и лишь улыбается в ответ:  — Рада, что тебе понравилось. Кстати, за елку можешь поблагодарить ментора — мы бы точно не отважились идти за ней в лес. Ее слова застают меня врасплох:  — Что?  — Хеймитч, — медленно повторяет мама, внимательно следя за моей реакцией, — оставил дерево прямо у порога, я увидела его сегодня утром, когда шла в Дистрикт. Он, наверное, хотел порадовать тебя к Рождеству.  — Неожиданно, — протягиваю я. — Но ему это удалось. Поворачиваюсь, чтобы уйти, но мама еще на мгновение задерживает меня.  — Если решишь зайти к нему и поблагодарить, предложи заодно отметить Рождество с нами. Не думаю, что он предпочтет провести его в гордом одиночестве. «Точно не в этом году. А даже если попробует отказаться, не думаю, что стоит обращать внимание на его предпочтения», — мысленно посмеиваюсь я и наконец ухожу наверх, чтобы спрятать подарок. Я стою на пороге дома Хеймитча и раздумываю, стучать или нет. Так и не придя ни к какому решению, слегка толкаю дверь и проскальзываю внутрь. Неслышно приближаюсь к гостиной и замираю на месте, пораженная развернувшейся картиной: ментор тоже готовится к Рождеству. Сделав шаг вперед и прислонившись к стене, продолжаю наблюдать за столь необычным зрелищем. Когда Эбернети оборачивается, я моментально оказываюсь в плену темно-серых глаз. Их взгляд проникает в самую глубину моих, и я понимаю: меня ждали. Все с тем же отчаянием, нетерпением и надеждой. Нам нужно много сказать друг другу, но мы оба не решаемся произнести ни слова. В его глазах я замечаю множество вопросов, он видит в моих то же самое. И все же Хеймитч решает ограничиться лишь парой слов:  — С возвращением, детка.  — Спасибо, ментор, — я не остаюсь в долгу. В ту же минуту напряжение между нами исчезает, а меня охватывает странное, прежде незнакомое ощущение правильности происходящего. Словно сейчас, в этот самый момент, я там, где должна быть — в том месте, в то время, с тем человеком. Это так же невероятно, как и прекрасно. Тот вечер и все оставшиеся до праздника дни мы проводим вместе. Хеймитч не раздумывая принимает приглашение отметить Рождество с моей семьей. Канун праздника выдается пасмурным, с неба срываются крупные хлопья снега. Деревню Победителей окутывает плотный белоснежный покров. Около четырех часов на улице уже начинает смеркаться. При свете фонаря снег кажется россыпью сверкающих кристаллов, а кружащиеся в морозном воздухе снежинки — падающими звездами. Устроившись на диване перед камином, открываю книгу, но внимание рассеивается, так что я сдаюсь, откладываю старый, потрепанный том в сторону, и, насвистывая несложный рождественский мотив, обвожу комнату невидящим взглядом. Скоро должен прийти Хеймитч. Внезапно слышу тихий скрип двери — не стук, но едва слышное царапанье — и поскуливание. Я медленно поднимаюсь с дивана, отбрасываю плед и спешу в прихожую. Приоткрыв дверь — и впустив в в комнату ледяной порыв ветра — выглядываю на улицу и моментально замечаю сидящего на пороге волка. Весь его вид выражает нетерпение: зверь бьет пушистым хвостом по каменным ступенькам, перебирает передними лапами, тихо подвывает и прожигает меня взглядом. В тусклом свете фонарей цвет его глаз превращается из серого в пронзительно-желтый. Захватив куртку и крикнув родителям, что скоро вернусь, осторожно выскальзываю на улицу и плотно закрываю дверь. Волк стрелой сбегает по лестнице; я спускаюсь вслед за ним. Зверь подходит ко мне, прикусывает край одежды и тянет за собой.  — Приглашаешь? — с улыбкой спрашиваю я. Хищник все так же нетерпеливо клацает зубами и издает негромкий лай, а затем срывается с места и трусцой бежит прочь из Деревни. Заинтригованная, я следую за ним. Волк приводит меня в лес, к знакомому склону. Остановившись у подножия холма, замечаю на вершине одинокую фигуру. Ментор. В нерешительности оглянувшись на зверя, ловлю все тот же пронизывающий насквозь взгляд. «Время пришло», — проносится у меня в голове. — «Те слова все же должны быть сказаны». Глубоко вздохнув, я начинаю подниматься вверх по склону. Волк не отступает от меня ни на шаг и, когда я замираю в нескольких метрах от вершины, подталкивает меня мордой в спину. Хеймитч оборачивается. Я тону в его глазах, он сгорает в моих. Хищник хватает меня за рукав и тянет за собой, навстречу мужчине. Затем подходит к нему и точно так же подталкивает его ко мне. Волк не успокаивается, пока между нами не остается всего пара сантиметров, а моя ладонь не оказывается в руке ментора. Мы с удивлением наблюдаем за странным поведением зверя и смеемся в унисон, когда понимаем, чего он добивается. Все так же держа меня за руку, ментор слегка поворачивается к волку и интересуется сквозь смех:  — Так мы можем расценивать это как твое благословение? Ответом ему служит одобрительное фырканье. Я задаюсь вопросом, когда эти двое успели познакомиться и подружиться, но секунду спустя у меня появляется еще один повод для удивления. Ментор обрывает смех, отпускает мою руку и делает несколько шагов назад, к лесу. Не понимая, что происходит, я порываюсь последовать за ним вглубь леса, навстречу ночной тьме.  — Стой! — я в недоумении останавливаюсь. Что заставило Хеймитча отступить? Мужчина отходит еще на шаг, прячет руки в карманы и отводит глаза, устремляя взгляд в темноту.  — Ты хорошо подумала, детка? Если сделаешь еще один шаг, если подойдешь ближе, пути назад уже не будет. Я просто не отпущу тебя. Никогда. Это только твой выбор, и ты должна сделать его сейчас. Мрачный и нелюдимый бунтарь-мизантроп — не лучшая компания для юной Победительницы, у которой впереди целая жизнь. Но если ты все же решишь остаться со мной… стать моей… У него срывается голос. У меня перехватывает дыхание. Продолжай, ментор. Не молчи. Мне нужно, чтобы ты сказал это вслух.  — Это навсегда, детка, — заканчивает свою мысль мужчина. — Я не привык пускать в свой мир каждого желающего. Я не настолько молод и наивен. И я не намерен вновь собирать себя по кусочкам, когда меня постигнет очередное разочарование — когда ты наконец поймешь, что я — не самая подходящая пара для такой, как ты. Когда ты уйдешь и заберешь с собой мою жизнь. Я умирал не раз — в Капитолии, на собственных Играх, вместе с семьей, с трибутами, которых тренировал, на церемониях Жатвы и по возвращении в Дистрикт. У меня было много жизней, но теперь осталась всего одна. И она — в тебе. Береги ее. Постарайся принять верное решение. Я лишь усмехаюсь и пересекаю проведенную ментором границу. Подхожу ближе, еще ближе. Шаг, другой. Снег мягко шуршит под ногами. Ветер бросает в лицо колючие снежинки. Тьма вокруг сгущается, но я ясно — словно все происходит днем — вижу томительное ожидание и мучительную надежду в глазах Хеймитча. Оставив между нами незначительное расстояние, я останавливаюсь и протягиваю сжатую в кулак руку.  — Выбор сделан давно, ментор. Помнишь, ты просил меня поверить тебе? Я верю. Будь моим волком. С этими словами я отвожу взгляд и раскрываю ладонь. Взглянув на подарок, ментор теряет дар речи и лишь молча переводит взгляд с моего лица на тонкую серебряную цепочку с подвеской в форме волка с глазами цвета антрацита, которую я держу в руке. Неожиданно я понимаю, что момент, который внушал мне безумный страх и столь же сильное желание, наконец наступил. И, конечно, меньше всего я ждала его именно сейчас. Я обнаруживаю себя стоящей на самом краю обрыва; меня отделяет всего один — последний — шаг от падения в пугающе-темную, бездонную пропасть. И мне ничего не остается, кроме как сделать его. «Я не боюсь», — мысли путаются, но мне удается подобрать нужные слова. — «Я больше не одна». Закрываю глаза и делаю шаг вперед. Ментор накрывает мою руку своей, а миг спустя оказывается совсем близко и прижимает меня к себе. Мы стоим обнявшись на вершине холма; нас заносит снегом. Единственное, что спасает от пронизывающего холода — тепло наших тел, прижатых друг к другу, и обжигающие губы ментора. Теперь все так, как и должно быть. Другое место, другое время. Даже причина уже не та — отчаяние и страх уступают место надежде. Пора принимать важные решения и давать обещания. Я теряю чувство реальности. Все, что составляло мои тело и разум и мешало мне покинуть мир живых, больше не имеет значения. Объятия Хеймитча — единственное, что удерживает меня на Земле. Теперь я могу сама ответить на вопрос, который когда-то задавала ментору. Важно не время, в котором мы живем, и не место, в котором мы находимся в данный момент. Важны люди, которые рядом с нами. Именно они — и никто другой — являются нитью, которая до последнего мгновения связывает нас с этой жизнью. Эта тонкая, но прочная нить притягивает меня к центру моего нового мира. Мы вместе делаем тот роковой шаг. Нам не страшно, правда. Мы рядом. И мы не падаем. Мы летим. Он — мой новый мир. Я — его последняя жизнь. Не размыкая объятий, ментор увлекает меня вглубь леса. Взявшись за руки, мы бесшумно ступаем по влажному снегу, оставляем за собой цепочку глубоких следов и, провожаемые пристальным взглядом волка, скрываемся в ночи.