Игра на двоих

Мое утро начинается с одинокого, но яркого луча рассветного солнца, проникающего сквозь узкую щель между тонкими шторами, едва прикрывающими окно спальни под самой крышей громадного особняка в Деревне Победителей. Тонкая полоска света неторопливо пробегает по стенам, деревянному полу, узкой кровати, накрытой тонким одеялом, моим обнаженным плечам и останавливается на лице. Я так и не сомкнула глаз прошлой ночью, а потому шаловливый солнечный луч, возвещающий о начале нового дня, приносит не только страх, связанный с грядущими событиями, но и облегчение. Глядя сквозь занавешенное окно на кусочек голубого неба, протягиваю руку и на ощупь нахожу на прикованной тумбочке наручные часы. Десять минут седьмого. Еще рано, но уснуть все равно не получится. Откинув одеяло, поднимаюсь со смятой постели и босиком прохожу по залитой светом комнате. Жарко. Открываю окно, впустив порыв ветра; его свежее дуновение приносит прохладу. Подойдя к письменному столу, задумчивым жестом провожу по его гладкой, отполированной поверхности. Под руку попадается блокнот и ручка. Почти половина его страниц исписана моим мелким, убористым почерком: в последние пару месяцев я обращаюсь к нему почти каждый день. Тонкие листы бумаги покорно впитывают все эмоции, которые мне приходится испытывать, заново переживая события, о которых я пишу. Радость и грусть, страх и надежда. Гнев. Смирение. Редкие моменты далекого счастья. Мечты. С момента возвращения в Дистрикт после Тура Победителей проходит два с половиной месяца. Все это время я стараюсь проводить с близкими людьми: семьей и ментором. Отношения с родителями становятся чуть теплее, но я сознательно оставляю между нами хотя бы небольшое расстояние, не зная, на сколько дней, недель или месяцев мне придется покинуть их снова, и не желая испытывать слишком сильную горечь разлуки. С Хеймитчем мы проводим все больше времени на природе, пользуясь наступившим летом и хорошей погодой. Изредка выбираемся в Дистрикт. Гуляем по лесу в сопровождении волка. Охотимся. Забираемся все дальше и дальше — нам хочется узнать что находится там, за очередным деревом, поляной, озером или холмом. Наша связь теперь больше напоминает платонические отношения, чему я после всего, что случилось во время Тура Победителей, только рада. Но иногда, когда мы остаемся наедине, вдали от всех, я ловлю на себе его взгляд — такой же дикий, как тогда, в Капитолии. Сумасшедший и сводящий с ума. Нам вечно хочется большего. Когда-нибудь мы зайдем слишком далеко, и будь, что будет. Но не сейчас. Не сейчас. Встряхнув головой, чтобы прогнать непрошеные мысли, откладываю блокнот в сторону и отправляюсь в ванную. Принимаю прохладный душ, одеваюсь и, сунув ноги в легкие ботинки из тонкой и мягкой кожи, спускаюсь вниз. Заглядываю на кухню, желаю доброго утра еще сонной матери, готовящей горячий завтрак, и, с невинной улыбкой стянув со стола бутерброд с сыром, ухожу из дома. Мой путь лежит на окраину Дистрикта, на Луговину, а оттуда — в лес. Я уже знаю, как стоит провести оставшееся время. Старый друг не заставляет себя ждать. Встретившись на опушке, мы вместе отправляемся на охоту. У моего напарника сегодня не самый удачный день и я, чувствуя свою вину за вспугнутую дичь, подстреливаю пару куропаток и отдаю добычу волку. Час спустя мы сидим на склоне на опушке леса, свысока наблюдая за приготовлениями жителей к приезду нежеланных гостей из Капитолия. Волк ложится рядом со мной и подставляет мне морду, покрытую жесткой угольно-черной шерстью. Я осторожно глажу его по опущенной голове и рассказываю о чем-то. Тема нашего разговора не имеет особого значения. Я знаю, он понимает меня. Мне вполне достаточно слабых взмахов длинного пушистого хвоста, навострившихся ушей и осмысленного взгляда. Мы ждем еще одного человека, но он так и не приходит. Мне пора возвращаться. На прощание обняв хищника за длинную шею, разворачиваюсь и проворно спускаюсь по склону к забору, разделяющему наши миры. Обернувшись, вижу, что волк еще долго смотрит мне вслед. На глубине темно-серых глаз плещется тревога. Стрелки на часах двигаются слишком быстро. Десять тридцать. В утренней тишине дома обычно ненавязчивый звонок кажется громким и пронзительным. Буквально скатившись по ступенькам, влетаю в прихожую и распахиваю дверь, едва не сбив ею стоящую на пороге Эффи. Странно, но за ее спиной нет ни одного капитолийца с камерой и микрофоном или блокнотом и ручкой наперевес. Виновато улыбнувшись и вспомнив о манерах, отхожу на пару шагов, чтобы пригласить ее в дом. Женщина подходит ближе и порывисто обнимает меня.  — Вот и моя новая напарница! — с гордостью провозглашает Бряк. — Ты возьмешь на себя Хеймитча, одна я уже давно с ним не справляюсь.  — А кто тогда займется трибутами? — посмеиваюсь я. — Или второго Победителя из Дистрикта-12 хватит на следующие двадцать лет?  — Генриетта! — укоризненно восклицает Эффи, но ее ярко накрашенные губы сами собой растягиваются в улыбке. Мы смеемся, однако искренней радости или веселья в наших голосах не слышно даже нам самим. Так проще смириться с тем, что предстоит пережить в ближайший месяц.  — Он не приходил? — не нужно долго гадать, чтобы понять, кого она имеет в виду.  — Пока нет. Обычно ты за него так не беспокоишься, — посмеиваюсь я. Бряк же, напротив, мрачнеет.  — Опять. Поймав мой непонимающий взгляд, она со вздохом объясняет:  — В последние полгода он пьет редко, во многом благодаря тебе, но день Жатвы — это святое. Напивается каждый год. Говорит, что не выдержит этого зрелища без бутылки. Я лишь фыркаю в ответ и иду на кухню, чтобы заварить чай. Значит, заглядывать к ментору в ближайшие пару часов — не лучшая затея. С одной стороны, слова Эффи и поведение Хеймитча вызывают раздражение, с другой — я могу понять их обоих. За неторопливой беседой проходит еще пара часов. До странности добрая Эффи помогает уложить волосы в незамысловатую прическу. Как ни странно, Бряк сегодня не надоедает мне нотациями. Цинны и команды подготовки здесь нет, они ждут нас в столице. В этот день я должна выглядеть как можно более естественно, даже по меркам Дистрикта-12. Это день не прошлого, но настоящего и будущего. Не бывших Победителей, но новых трибутов. Мысль о том, что я хоть на какое-то время перестану притягивать всеобщее внимание, согревает и вселяет хрупкую надежду. Мы разговариваем на отвлеченные темы, не касаясь чего-то по-настоящему серьезного, но меня не отпускает чувство недосказанности. Что-то в поведении капитолийки кажется мне странным — мельчайшая, неуловимая деталь. Даже редкие наставления звучат не так… навязчиво? Сегодня это лишь советы подруги, не более.  — Почему ты пришла? Ты же должна быть в Доме Правосудия, на торжественном обеде в компании мэра, его семьи и чиновников?  — Хотела осмотреть местные достопримечательности, — слишком быстро для того, чтобы быть искренней, отвечает женщина. — Я редко здесь бываю. А в Деревню Победителей последний раз заглядывала пару десятилетий назад.  — Ты ненавидишь Дистрикты и Двенадцатый — в особенности, — усмехаюсь я.  — Ладно, я соскучилась, — невинно улыбается капитолийка. — Захотела увидеть тебя перед началом церемонии.  — Нет, это понятно. Но на самом деле? Ни замечаний, ни придирок по поводу внешнего вида и манер, ни поучений о том, что надо делать и говорить на церемонии. Ничего. Ты ли это, Эффи? — посмеиваюсь я. Не говоря ни слова, Бряк встает, отходит к окну и, оперевшись ладонями о подоконник, долго смотрит вдаль. Я успеваю несколько раз пожалеть о сказанном — правда, не хотела ее обижать, — когда она наконец разворачивается, подходит ко мне и, присев на подлокотник кресла, легко обнимает за плечи. Ее улыбка гаснет, а в глазах мелькает странная тень то ли грусти, то ли затаенной боли.  — Я просто хотела убедиться, что ты в порядке, и поддержать тебя. Первый год работы ментором самый сложный, тебе предстоит увидеть ничуть не меньше — если даже не больше — ужасных вещей, чем ты видела на Арене. На Хеймитча рассчитывать не приходится. Не пойми меня неправильно, девочка, ради тебя он готов на все, но… Не сегодня. Как бы сильно ему хотелось, он не сможет защитить тебя от боли, потому что не в силах справиться с собственной.  — А ты? Эффи только усмехается.  — Я? Я всего лишь сопроводитель из Капитолия. Меня воспитывали по другим правилам, внушали другое отношение, заставляли смотреть на все происходящее с другой точки зрения. Так что я не в счет. Тебе опять придется рассчитывать только на себя, на собственные силы. Мне очень жаль, Генриетта. Правда, жаль.  — Все в порядке, Эффи. Я справлюсь, — я вкладываю в улыбку, обращенную к ней в ответ, всю теплоту и благодарность, на которую способна. Эта женщина ее заслуживает. Чаще всего, заглянув под яркую упаковку, мы не находим ничего, кроме пустоты, и понимаем, что за внешним блеском скрывается лишь грязь. Познакомившись с Эффи Бряк, можно подумать, что она — не более чем кукла — пустая, без мыслей, эмоций, чувств. Неумелая подделка под человека. Но, рискнув уделить ей время и внимание, понимаешь, что все не так. Она тоже способна думать, чувствовать, переживать. Как я открывала и продолжаю открывать по сей день новые черты в Хеймитче, так же происходит и в моем общении и сближении с ней. Сегодня, например, я увидела в этой женщине человечность. Такая черта — редкость даже для жителя Дистрикта, мне же посчастливилось встретить ее в обитательнице Капитолия. В моем отношении к ней появляется что-то новое. Время на разговоры по душам истекает. Бряк вызывает служебную машину и, шепнув мне: «до скорой встречи», в сопровождении отряда миротворцев отправляется в Дистрикт на традиционную встречу с мэром. Я же, взглянув на часы, все же решаю рискнуть и привести Хеймитча в чувство для присутствия на церемонии Жатвы. Вылетев из дома, пересекаю узкую дорожку, разделяющую наши дома, поднимаюсь по ступенькам и толкаю массивную дверь. В доме так тихо, что я слышу стук собственного сердца и едва уловимое дыхание ментора, доносящееся из глубин особняка. Хеймитч обнаруживается крепко спящим на диване в гостиной. Одна нога закинута на спинку, другая свисает на пол. Голова запрокинута на подлокотник, лицо скрыто за гривой спутанных волос. В руке зажат старый нож. В комнате царит то, что с большой натяжкой можно было бы тактично назвать творческим беспорядком. Опрокинутые стулья, перевернутый стол, сброшенные на пол диванные подушки, разбросанные книги. На подоконнике стоит пустой стеклянный сосуд. Слегка потянув носом воздух, улавливаю резкий запах спирта. Вот и то, о чем меня предупреждала Эффи. Немного подумав и оглядевшись вокруг, пробираюсь к окну, забираю бутылку и наполняю ее водой из-под крана на кухне. Осторожно приближаюсь к мужчине, всем своим видом напоминающим свежий труп, и пытаюсь разжать стальную хватку, чтобы вытащить нож из холодных одеревеневших пальцев. Это оказывается самой плохой идеей, которая могла прийти мне в голову. Ментор моментально просыпается и пытается сфокусировать взгляд. Я едва успеваю отскочить, но, вовремя сообразив, что нужно делать дальше, спешу воспользоваться случаем и размахиваю у него перед носом сосудом с жидкостью. В глубине мутно-серых глаз загорается огонек. Хеймитч протягивает руку и пытается схватить вожделенный предмет, а я делаю шаг назад, к двери. Мужчина недовольно фыркает и, шатаясь, подходит ко мне. Так, медленно, с трудом, останавливаясь через каждые два метра, мы добираемся до ванной комнаты. Я заманиваю его внутрь, оставляю сосуд в душевой кабинке и выскальзываю обратно. Ни о чем не подозревая или, скорее, ничего не соображая, Хеймитч вламывается в душ, наклоняется, чтобы достать ее и, поскользнувшись на мокром полу, сползает вниз по стене. Подскочив к нему, быстрым движением включаю холодную воду, нажимаю пару клавиш на панели и закрываю дверь душа. К счастью, защелку можно заблокировать и внутри, и снаружи, а потому Хеймитч не сможет выбраться оттуда самостоятельно. Секунду спустя из кабинки начинают доноситься крики: сначала — недоумевающие, затем — негодующие. Со страшным шумом и грохотом поднявшись на ноги, Хеймитч пытается открыть дверцу, что у него, конечно, не получается. Делая вид, что не слышу ругательств, способных заткнуть всех вместе взятых шахтеров Двенадцатого, открываю шкафчик, висящий на стене над раковиной и, достав аптечку, быстро перебираю флаконы и блистеры в поисках нашатырного спирта. Удивительно, как ментор до него еще не добрался. Хотя, учитывая, что это средство обычно применяют для достижения эффекта, прямо противоположного тому, на который надеялся бы он, это не удивительно. Внезапно мой взгляд падает на пульт, лежащий в самом углу на нижней полке. Убедившись, что Хеймитч все еще принимает холодный душ, я пристально изучаю многочисленные кнопки на гладкой металлической поверхности. Как бы смешно ни прозвучало, это — пульт дистанционного управления для душа. Глупость, но мне пригодится. Я быстро меняю температуру воды от ледяной до горячей и обратно, нажимая на нужные клавиши, и вскоре с удовлетворением замечаю, что крики ментора становятся более внятными.  — Ты что творишь?! Вот выломаю дверь, вылезу отсюда, и на одного юного ментора станет меньше! Сегодня важный день — что скажет Эффи, если меня не будет на церемонии Жатвы? «Вспомнил, значит», — мысленно усмехаюсь я, по дороге на кухню. Найдя в настенном шкафчике относительно чистый стакан, наполнив его водой и добавив несколько капель нашатырного спирта, возвращаюсь в ванную и выключаю воду в душе. Хеймитч замолкает; стук в дверь обрывается. Я снимаю задвижку и моментально отбегаю в сторону и вжимаюсь в угол, вооружившись первым, что попадается под руку. Это оказывается полотенце. Ментор, слегка пошатываясь, выползает из душа и растерянно крутит головой по сторонам. С насквозь промокшей одежды и волос текут ручьи. Я выбираюсь из угла, молча подхожу к нему и протягиваю лекарство. Хеймитч бросает на меня угрожающе-многообещающий взгляд, но тоже не говорит ни слова, лишь берет из моих рук стакан и выпивает прозрачную жидкость. Зная, что за этим должно последовать, я бросаю полотенце в одну из натекших луж, оставляю его наедине с подступающими к горлу последствиями пьяной ночи и отправляюсь на кухню готовить кофе.  — Ты слишком жестока, — десять минут спустя раздается за моей спиной. Я оборачиваюсь и, несмотря на то, что сложившееся положение явно не располагает к веселью, с трудом удерживаюсь от смеха. Ментор вползает на кухню, попеременно хватаясь то за голову, то за желудок, и обрушивается на жалобно скрипнувший стул. На мужчине лишь мокрые джинсы, стянутые ремнем, но все равно едва держащиеся на узких бедрах. Я с тревогой замечаю, как сильно он похудел за последние дни. Где-то глубоко внутри рождается новое чувство; и снова, как и в случае с Эффи, я не знаю, что это. Хеймитч бросает на меня хмурый взгляд. Стоит ему чуть повернуть голову в мою сторону, как из горла вырывается глухой стон: каждое движение причиняет мучительную боль. Он кладет руки на стол и опускается лицом вниз на шершавую деревянную поверхность. Я так же молча ставлю перед ним чашку крепкого черного кофе и выхожу из комнаты. Пока он приходит в себя после моих радикальных методов приведения в чувство, я возвращаюсь в гостиную, спотыкаясь по дороге о брошенные на пол полотенце и свитер. Ощущая, как в груди начинает клокотать раздражение, пытаюсь отвлечься: выбрасываю мусор, ставлю на место стулья, убираю разбросанные вещи. Поправив штору, выглядываю в окно и, задумавшись, так и остаюсь стоять, оперевшись о подоконник и сложив руки на груди. Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем мое уединение нарушают; лишь улавливаю за спиной звук тихих, робких шагов, а секунду спустя меня обнимают сильные руки. Хеймитч так и не надел рубашку, и я чувствую, как под пылающей кожей перекатываются крепкие мускулы.  — Спасибо не скажу, даже не надейся, — бормочет Хеймитч, спрятав лицо в моих волосах. От его прикосновений по телу пробегают электрические разряды.  — Я этого и не ждала, — сухо отвечаю я, чувствуя знакомый травяной запах. Гель и зубная паста с экстрактом мяты. Все лучше, чем аромат спирта.  — Прости. — шепчет мужчина. — Я очень зол на самого себя. Ты не должна была этого видеть.  — Я не должна была видеть чего?  — Мою слабость, — каждое слово дается ментору с неимоверным трудом, словно ему приходится насильно проталкивать звуки через глотку. — Боль. Страх.  — Ты боишься?  — Я не знаю. Я просто устал, Эрика. Двадцать два года я надеюсь, что что-нибудь случится, и мне не придется возвращаться на сцену, в Штаб Игр, в реальность. До встречи с тобой я просто существовал в объятиях забвения в ожидании смерти. Теперь я не знаю, чего ждать. Многое изменилось -во мне, моих мыслях, жизни мире, но кое-что остается неизменным. Мне по-прежнему плохо в день Жатвы. Хуже, чем в любые другие дни.  — Слабости и страхи есть у каждого, — тихо отвечаю я, не отрывая взгляда от летнего пейзажа за окном. — От них не застрахован никто. Это человеческая природа. Чувствую, как Хеймитч качает головой.  — Я не имею права быть слабым. Теперь дело не только во мне.  — Ты не обязан делать вид, что все в порядке, только ради меня, — я прерываю его, но он не обращает внимания на мои слова.  — Ты была моим любимым трибутом, детка, но все закончилось. Я больше не твой ментор. Теперь ты моя полноправная напарница. Я бы очень хотел успокоить тебя. Сказать, что все не так страшно, и быть ментором намного лучше, чем трибутом. Но я не могу, Эрика. И боюсь того момента, когда с тобой случится то же, что со мной за прошедшие годы. Поняв, что на самом деле тревожит мужчину, я обращаю на него снисходительный взгляд.  — Ошибаешься, Хейм. Ты навсегда останешься моим наставником.  — Я бы предпочел учить тебя несколько другим вещам, — на тонких губах Хеймитча появляется привычная усмешка, но глаза моментально выдают настроение обладателя. Они словно присыпаны пеплом. Их тусклый взгляд пугает меня; ментор выглядит как никогда усталым, изможденным и даже постаревшим.  — Тебе всегда так паршиво в этот день? — отведя взгляд, осторожно спрашиваю я.  — Да. Не представляешь, насколько, — с отвращением в голосе отвечает ментор. Представляю. Но все, что могу сделать — пожелать, чтобы мне хватило сил облегчить его страдания.  — Я просто умираю. Из года в год, — глухо шепчет ментор, все крепче прижимаясь ко мне и все глубже зарываясь лицом в аккуратно уложенные пряди. — А сегодня все еще хуже.  — Замолчи! — мне страшно видеть его таким и понимать, что я ничем не могу помочь. И еще страшнее от того, что очень скоро мне предстоит стать такой же как этот сломленный, разочарованный, опустошенный мужчина. «Ты уже такой стала», — нашептывает внутренний голос. Но вдруг что-то отвлекает меня от собственных мыслей: до меня доходит смысл последней оброненной им фразы.  — Это из-за меня?  — Что?  — Все еще хуже? — я повторяю его собственные слова, внимательно следя за реакцией мужчины. — Из-за того, что теперь тебе придется отвечать за двоих? Тот непонимающе моргает.  — Что ты несешь, детка?  — Не я. Ты сам сказал это. В глазах ментора мелькает тень злости, смешанной с болезненным разочарованием. — Я не это имел в виду. Это большая ответственность, и я не уверен, что справлюсь. Что у меня хватит сил избавить тебя от всех ужасов, которые происходят на глазах менторов. Как я могу спасти свою напарницу, если не в силах помочь себе сам? Это не из-за тебя, но ради тебя, Эрика. Я слишком долго обдумываю его последние слова, и он не выдерживает:  — Если ты скажешь, что разочарована во мне, я… Но я обрываю его:  — Я не об этом. Скажи одно слово, и тебе больше не придется возвращаться в Капитолий. Ты даже можешь больше не смотреть Игры по телевизору.  — Что ты задумала?  — Я дам тебе то, о чем ты мечтал все эти годы. Под странным взглядом Хеймитча я теряю решимость и не сразу могу продолжить:  — Свободу и покой. Я займу твое место.  — Ты готова принести себя в жертву моим страхам?  — Это не жертва, — снисходительно улыбаюсь я. — Я спасаю тебя, как ты меня весь последний год. Ты имеешь право быть свободным от Игр после всего, что пережил. А мне еще только предстоит пройти это испытание. Очень скоро я научусь всему, что должен уметь хороший ментор. А к боли мне не привыкать, ты и сам это знаешь.  — Но…  — Нет. Никаких «но». Просто подумай.  — Скажи, детка, — Хеймитч делает вид, что задумался над столь соблазнительным предложением, — если бы я согласился… если бы… остался здесь, в Деревне Победителей, вместо того, чтобы присутствовать на церемонии Жатвы, в покое и безопасности… Ты бы возненавидела меня за слабость? Я пытаюсь представить, каково это — оказаться в Капитолии без Хеймитча, без его защиты и поддержки, подсказок и советов, привычной иронии и насмешек — и мысленно содрогаюсь от ужаса. Будет сложно. Страшно. Больно. Но винить в этом ментора? Никогда.  — Нет, — мой голос звучит так твердо и уверенно, что Эбернети не сводит с меня удивленного взгляда. В нем читаются одобрение, гордость и благодарность. Он знает, что все, сказанное мной, — чистая правда. Это знаю и я.  — Я справлюсь. У меня хватит сил, Хейм. Вдруг мужчина запрокидывает голову и заливается громким смехом.  — Что смешного?! Оборвав веселье, он бережно гладит меня по щеке кончиками пальцев и качает головой:  — Я не отпущу тебя.  — Но я…  — Ты справишься, я знаю. Дело не в этом. Просто я бы никогда не оставил тебя одну. Не позволил новым Играм разрушить то, что сам же собирал по кусочкам полгода назад. Я бы не смог жить с этим. Вспомнив, как собиралась покончить с собой, бросив родителей и самого Хеймитча на растерзание Сноу, я грустно усмехаюсь и отвечаю:  — Ты даже не подозреваешь, с чем можно жить. Загоревшийся было взгляд ментора гаснет. Его мысли снова возвращаются к приближающейся церемонии Жатвы и поездке в Капитолий. Я запускаю руку в потемневшие от воды волосы и привлекаю мужчину к себе.  — Не уходи. Я здесь, с тобой, слышишь? Обними меня крепче, закрой глаза. Успокойся. Забудь обо всем.  — Я спокоен, когда ты рядом, — он прижимает меня к себе так сильно, что становится больно. Но это приятная боль. — Посмотри на меня. Я слегка отодвигаюсь от мужчины и исполняю его желание. Его взгляд блуждает по моему лицу, словно стараясь запомнить каждую черту и каждую тень.  — Зачем?  — Хотел увидеть твои глаза и убедиться, что я еще жив. Пока ты со мной, все будет в порядке.  — Все будет в порядке, — шепотом повторяю я, пытаясь убедить в этом не только ментора, но и саму себя. Хеймитч слегка наклоняется и сокращает расстояние между нашими лицами. Я опускаю похолодевшие руки на широкую, мерно вздымающуюся грудь. За все то время, что я здесь, мне в голову впервые приходит мысль о том, что я никогда не видела его без рубашки или свитера. Лицо заливает краска. Ментор смеется. Мы прикрываем глаза, соприкасаемся лбами и замираем в таком положении. Бьют часы. Нам пора. Я помогаю ментору одеться и пытаюсь снова заманить его в ванную, чтобы тот побрился и расчесался. После долгих препирательств он все же проводит гребнем по высохшим волосам, спутывая их еще сильнее, и у меня на глазах выбрасывает бритву в окно, демонстрируя привычное пренебрежение к своему внешнему виду. Учитывая обстоятельства, в глубине души я с ним полностью согласна, а потому даже не собираюсь заглядывать домой, чтобы сменить широкие джинсы и растянутую майку на платье, привезенное Эффи из Капитолия. У меня еще будет время и более подходящий повод принарядиться. В Дистрикте, как и всегда в день Жатвы, царит нездоровое оживление. По узким, серым от пыли улицам текут потоки детей, подростков, юношей и девушек. За ними медленным, неохотным шагом следуют их семьи. Все направляются к Главной Площади, где рабочие уже возводят деревянный помост, а чиновники проводят регистрацию каждого вновь прибывшего. Мы проходим в Дворец Правосудия, где нас дожидается Эффи. Стоит нам появиться, как она окидывает Хеймитча критическим взглядом и, увидев, что он относительно трезв, удивленно приподнимает брови. Однако, только Бряк замечает, что я так и не переоделась в переданный Цинной наряд, и ее глаза начинают метать молнии. Но недолго. Вспомнив повод, собравший нас здесь сегодня, она лишь вздыхает и отворачивается. Сама капитолийка своим внешним видом напоминает гигантский цветок фуксии — ну, или свеклу, если рассуждать с точки зрения неискушенных в подобных вопросах жителей Двенадцатого. В сопровождении мэра Андерси мы выходим на сцену и занимаем свои места. Часы на площади бьют два, время начинать церемонию. Мэр подходит к кафедре и произносит традиционную речь — краткий экскурс в историю возникновения Панема. Он говорит о том, сколько сил потребовалось, чтобы создать тот идеальный мир, который нас окружает, и каким хрупким может быть установившееся всего несколько десятилетий назад равновесие в обществе. Не слишком вслушиваясь в уже знакомые слова и фразы, я окидываю взглядом всех собравшихся. Дети и подростки от тринадцати до восемнадцати лет выстроились по возрасту на огражденных веревками площадках. Родственники, держась за руки или обнявшись, стоят сзади. Миротворцы с оружием в руках расставлены по периметру в соответствии с утвержденным планом и правилами проведения церемонии. Много людей. На площади так тесно и шумно, что даже тем, кто стоит или сидит на сцене, не хватает свежего воздуха. Откуда-то изнутри поднимается волнение. Я по очереди смотрю в глаза каждого, кто пришел заглянуть в глаза Смерти, и понимаю, что за прошедший год успела стать старше всех присутствующих — и детей, и родителей — на сотни лет. Одни смотрят на меня со страхом, другие — со злостью, третьи — с ненавистью. Но тень зависти мелькает в глазах каждого — не только ребенка, но и взрослого. Не стоит, люди. Вы не знаете, через что надо пройти и сколько сил иметь, чтобы стоять на этой сцене перед вами, гордо подняв голову и одаривая вас равнодушным взглядом. Тем временем мэр заканчивает урок истории и вспоминает прошлых Победителей Дистрикта-12. Теперь их двое — Хеймитч и я. Услышав свои имена, мы как по команде встаем и поднимаем сцепленные руки. Толпа приветствует нас жидкими аплодисментами. Я мысленно усмехаюсь:, а как же камни в спину и уничтожающие взгляды в лицо? Андерси удовлетворенно кивает и представляет Эффи. Та бодрым шагом выходит к кафедре, благодарит мэра за теплый прием и провозглашает: «Счастливых вам Голодных Игр! И пусть удача всегда будет с вами!». Я вспоминаю, какие эмоции вызвало у меня ее пожелание в прошлом году: мне казалось, что эта раскрашенная кукла просто издевается над нами, по опыту зная, что удача бывает на стороне Дистрикта-12 очень редко. Теперь мысли текут совершенно в другом направлении: насколько сильной нужно быть, чтобы из года в год искренне улыбаться и желать победы тем, кто не видит ее даже в самых смелых мечтах, кто готов умереть просто так, не пытаясь бороться? Сколько нервов требуется, чтобы вытягивать имена детей из стеклянного шара, понимая, что они не смогут пережить ни одного дня на Арене? Отдавая себе отчет в том, что, пусть отчасти, именно ты стала их палачом? Зная, что ты будешь вынуждена делать это год за годом, до самой смерти, ведь у сопроводителей из Капитолия, в отличие от менторов из Дистриктов, не бывает тех, кто приходит им на смену? Стоящей рядом со мной женщине все это хорошо известно. И при этом она оставалась, остается и навсегда останется человеком. Мне наконец удается подобрать определение тому первому незнакомому чувству. Это уважение. Покончив с приветствиями и благодарностями, Эффи демонстрирует подарок, подготовленный Капитолием специально для новой церемонии Жатвы — очередной видеоролик об истории Голодных Игр. Я устало прикрываю глаза. Голос диктора — громкий, пронзительный, въедливый — врезается в разум, заполняя даже самые укромные уголки сознания и вытесняя все остальные, ненужные, мысли. «Мир. Народ восстал из праха и родилась новая эра. У свободы есть цена. Страна больше никогда не познает такой измены. По одному юноше и одной девушке. До последней капли крови. За честь, отвагу и самоотречение. Победитель. Символ нашей щедрости и великодушия. Вспоминаем наше прошлое. Охраняем наше будущее». Однако даже после того как на громадном экране снова появляется герб Капитолия, Бряк не спешит к стеклянному шару за именем первого трибута. Я открываю глаза и внимательно слежу за ней. Навесив на лицо самую сладкую улыбку на которую она способна, женщина объявляет, что Организаторы и сам Распорядитель Игр подготовили Дистрикта еще один подарок. Изменение в правилах. С отвращением чувствую, как по спине пробегает холодок. Подобное случается раз в три-четыре года — с одной стороны, чтобы не давать Дистриктам и трибутам расслабиться, забыть о том, что значат Игры, с другой — не слишком часто, чтобы подобное развлечение не приелось зрителям. На моей памяти было два или три подобных случая. Однажды Ареной стал один из районов Капитолия, в другой раз на Игры отправились только девочки. На первый взгляд изменение в правилах кажется настоящим подарком от Организаторов, призванным хоть немного облегчить участь трибутов, однако вскоре становится понятно, что это совсем не так. Просто публика требует хлеба и зрелищ. Что же подготовили Сноу и Сенека на этот раз? Эффи делает эффектную паузу, создавая еще большую интригу. Тем не менее, в глазах потенциальных жертв читаются равнодушие и усталость — «скорее бы все закончилось» — и лишь немногие испытывают какое-то подобие страха. Когда Бряк наконец объявляет, в чем состоит замысел организаторов, я с облегчением выдыхаю. Дистрикт-12 подобный поворот событий точно не испугает. На нынешней церемонии Жатвы не допускается добровольное участие в Голодных Играх. На Арену отправятся лишь те, кто будет выбран, чье имя окажется в руках тянущего жребий. В этом году право сделать это предоставляется Победительнице прошлого года. «Что-то Сноу слишком расщедрился на подарки», — неторопливо размышляю я, не сразу заметив, что все взгляды один за другим обращаются ко мне. Что? Пока ноги несут меня к кафедре, я успеваю послать встревоженный взгляд Хеймитчу и незаметно, одними губами прошипеть Бряк: «Очень надеюсь, что ты шутишь!». Первый растерян не меньше меня. Вторая, поравнявшись со мной, шепчет: «Приказ Президента. Имена трибутов должна вытянуть ты».  — По традиции, дамы вперед! — кричит Эффи в микрофон и передает слово мне. В голове мелькает злорадная мысль: вот он, тот незабываемый момент сладкой мести за непонимание, за всю ненависть ко мне, за пожелания смерти, за мое изгнание. Теперь один из ваших драгоценных детей, тех, кого вы так ревностно оберегали от встречи со мной, отправится на верную смерть по одному моему слову. А я буду наблюдать за медленной и мучительной гибелью мальчика или девочки и не сделаю ровным счетом ничего, чтобы спасти своего трибута. Но эйфория длится не настолько долго, чтобы я в полной мере могла ею насладиться. Медленно подхожу к стеклянному шару с именами девочек и, опустив руку, словно хищная птица на охоте, долго кружу над именами своих жертв, едва касаясь пальцами тонких бумажных пластинок. Наконец, задержав дыхание от волнения, резко выхватываю одну и вытаскиваю ее из шара. Вернувшись к кафедре, дрожащими руками раскрываю сложенный миниатюрным конвертом листок и, пробежав глазами до нелепости длинную строчку, перевожу взгляд на застывших в тревожном ожидании людей с побелевшими лицами. Всю следующую минуту буквы никак не хотят складываться в слова, сопротивляясь моим судорожным попыткам произнести вслух имя нового трибута. Сердце стучит где-то в горле, мешая не только говорить, но и дышать. Наконец мне удается собраться с силами, расправить трепещущий на ветру листок и четким, ясным голосом произнести:  — Примроуз Эвердин! На площади повисает мертвая тишина. С трудом оторвав взгляд от смятой бумажки, я начинаю скользить рыскающим взглядом по толпе младших: мне известно, где следует искать моего первого трибута. Наконец я вижу ее. Невысокая девочка с длинными светлыми косами и добрым взглядом карих глаз. Она не сразу понимает, что со сцены прозвучало ее имя. Дети, стоящие рядом, расступаются перед ней, чтобы пропустить несчастную к сцене. Они отшатываются от нее, словно от прокаженной. Не бойтесь, девочки. Ей просто не повезло. Воздушным путем эта болезнь не передается. По мере того, как Примроуз приближается к сцене, у нее за спиной нарастает возмущенный ропот толпы. Я словно зашла в громадный улей, полный жужжащих пчел. Юноши и девушки, женщины и мужчины шумят, выражая свое несогласие и не боясь наказания со стороны вооруженных миротворцев. Но вдруг нестройный гул голосов заглушает пронзительный крик:  — Прим! С замиранием сердца наблюдаю, как юная девушка продирается сквозь толпу старших. Подтянутая фигура, оливковая кожа, темно-русые волосы, заплетенные в изящную косу, серые глаза. Китнисс Эвердин. Наверное, обладай жители Дистрикта-12 таким полезным качеством, как смелость, и приди им в голову идея охотиться в лесу и продавать добычу богатым жителям и миротворцам, мы с ней стали бы соперницами. Но обитатели Двенадцатого слишком запуганы, чтобы соваться за пределы ограды, а потому нам нет дела до конкурентов. Иногда мы встречаемся в лесу. Приветливо киваем друг другу и расходимся каждая по своей тропинке. Одиночки. Впрочем, я знаю, что у нее есть напарник — мне приходилось видеть их вместе у озера или глубоко в чаще, но присоединяться к их компании желания не возникало. Мы не делим территорию, не забираем добычу из чужих ловушек, не крадем оружие. Не враги и не друзья. Никто. Но секунду назад все изменилось. Я только что подписала смертный приговор младшему члену ее семьи. Девушка бежит за сестрой, но пара миротворцев вовремя преграждают ей путь. Еще двое подходят к застывшей на месте Примроуз и слегка подталкивают в сторону сцены. Китнисс пытается вырваться из рук охранников, но те крепко держат ее.  — Нет! Прим! Не слушая криков, миротворцы оттесняют девушку вглубь площадки. Со стороны мальчиков быстро выходит Гейл и обняв девушку за плечи, уводит ее к немолодой женщине, стоящей позади, рядом с родителями тех, над кем Смерть смилостивилась еще на один год. Я наблюдаю за происходящим, будто находясь в прострации. Уши слышат, глаза видят, но информация не поступает в мозг на обработку, а потому у меня не получается правильно понять и оценить случившееся. Однако в тот момент, когда девочка подходит к сцене и медленно, словно во сне, поднимается по ступенькам, это ощущение исчезает, и реальность обрушивается на меня со всей жестокостью, на которую только способен этот мир. Ровно год назад в этот же самый летний день и час со сцены прозвучало мое имя и я точно так же шла навстречу той, которая вытащила этот злосчастный листок из стеклянного шара. Я знала, что отправляюсь на свидание со Смертью и в момент, пока ноги несли меня к деревянному помосту, думала, что не пожелала бы подобной участи ни одной маленькой девочке, имевшей несчастье родиться в Дистрикте 12. Теперь же я вижу, как мне навстречу идет та самая маленькая девочка. В ее глазах блестят слезы недоумения и обиды, а крохотные кулачки упрямо сжаты в протестующем против несправедливости этого мира жесте. Я вижу в ней себя, и от этого сердце начинает тревожно постанывать, не желая поверить в горькую правду. Круг Смерти замкнулся. Такое чувство, будто я взглянула в глаза своему отражению. Мы с Прим отнюдь не похожи, причина подобного ощущения и моего последующего замешательства и паники кроется в другом. Нет. Все неправильно. Китнисс должна была стать добровольцем и принять участие в Играх вместо сестры. Вспомнив собственную Жатву, когда никто не вызвался добровольцем вместо меня, я бы возненавидела и ее, и младшую Эвердин. За то, что они есть друг у друга. За то, что готовы отдать жизнь одна за другую. За то, что когда я поднималась по этим ступенькам, никто не последовал за мной, чтобы спасти от казавшейся неминуемой смерти. В той толпе сочувствующих не нашлось никого, кто вступился бы за маленькую испуганную девочку. Я бы возненавидела их обеих, и в моем сердце не осталось бы места для скорби и жалости. Я бы ничего почувствовала, наблюдая, как умирает Китнисс и как страдает Примроуз. Так и должно было быть. Но теперь все будет по-другому. Я не хочу повторять судьбу своего бывшего ментора. Нет. Я не готова к этому. Беспомощно оглядываюсь на Хеймитча, но тот лишь пожимает плечами и отводит взгляд. И такое случается, детка. Именно об этом я и говорил. Никогда не знаешь, чье имя выпадет на том листке, который ты вытащила. В этом году тебе не повезло точно так же, как Прим. Пока в голове одна за другой проносятся мысли, тело живет само по себе. Подойдя к самому краю сцены и протянув еще дрожащую руку девочке, провожаю ее к центру сцены, где нас ждет потрясенная Эффи. Обретя дар речи, она подходит к кафедре:  — Вот и первый трибут Дистрикта-12! А теперь мужчины! Вторая попытка дается мне намного легче. Вытащив бумажку с именем мальчика, я возвращаюсь к микрофону, резким движением разворачиваю тонкий листок и, скользнув взглядом по четко пропечатанным буквам, обращаюсь к толпе с именем второго трибута:  — Пит Мелларк! И снова то же самое. Наверное, это и есть самый жуткий момент для ментора во время Жатвы — смотреть в глаза трибуту, секунду назад услышавшему свое имя, произнесенное со сцены. Невысокий коренастый парень быстрым шагом пробирается сквозь ряды мальчиков и юношей. Пепельные волосы непослушно падают на высокий лоб, но не скрывают того ужаса, что плещется на глубине голубых глаз. Упрямо нахмурив светлые брови и сжав губы, он поднимается на сцену и становится слева от меня, бросив мимолетный взгляд на свою соперницу. Я повторяю имена трибутов Семьдесят Четвёртых Голодных Игр и передаю слово мэру, чувствуя, как меня покидают последние крохи самообладания. Хеймитч поднимается на ноги и становится рядом со мной. «Ты в порядке?» — спрашивает взгляд темно-серых глаз. Сил хватает лишь на короткий кивок и слабую усмешку, таящуюся в уголках губ. Андерси зачитывает «Договор с повинными в мятеже Дистриктами», но я не слышу ни слова, так же, как, уверена, мои подопечные и их семьи. Я ищу в толпе Китнисс, ожидая увидеть в ее глазах ненависть, но вижу лишь смятение. Девушка успела осознать лишь то, что несколько минут назад лишилась сестры, но не поняла, кто в этом виноват. Старшая Эвердин все еще бьется в истерике в руках своего друга. Рядом с ними стоит мать девушки. На ее лице застыло каменное выражение, но по впалым щекам одна за другой стекают слезы. Бряк велит трибунам пожать друг другу руки. Они встают друг на против друга и в первый раз за все время смотрят в глаза соперника. Худенькая ладошка девочки тонет в крепком и уверенном рукопожатии юноши. Он не сводит с нее взгляда и надолго — гораздо дольше, чем позволяют приличия — задерживает ее руку в своей. Играет гимн. Если прислушаться, в этой торжественной, полной величия музыке можно с легкостью различить угрожающие нотки. Все-таки Игры — не более, чем средство запугивания. Мы с Хеймитчем делаем несколько шагов вперед и останавливаемся у края сцены, повернувшись лицом к толпе и выстроившись в идеально ровную линию с Андерси, Бряк, Примроуз и Питом. Люди не сводят с нас взглядов, в которых выражается что угодно, только не равнодушие. Я и не подозревала, как много можно увидеть с этого деревянного помоста и сколько нового открыть для себя. Когда ты стоишь там, в толпе, ты ощущаешь лишь собственный страх, боль, отчаяние, безысходность. Но стоит тебе подняться на сцену, и ты смотришь на все другими глазами. Видишь людей, чувствующих то же самое и понимаешь, что твои чувства — капля в море. Это одновременно пугает и вызывает восхищение. Звуки музыки стихают. Последняя нота обрывается, знаменуя конец церемонии Жатвы и начало следующего этапа подготовки к Семьдесят Четвертым Голодным Играм. Эффи еще раз желает удачи Дистрикту-12. Миротворцы окружают Примроуз и Пита и неотступно следуют за ними, пока они проходят вглубь сцены и скрываются в Доме Правосудия. Я едва заметно вздрагиваю и передергиваю плечами, когда за их сгорбленными спинами закрываются массивные двери, обитые тонкими железными пластинами. Их стук отдается эхом где-то внутри, в сердце. Я думаю о том, что мне придется убивать снова и снова, пусть я и не вернусь на Арену. Теперь моим жертвами станут не соперники, но люди, которые, по замыслу Организаторов, должны были стать моими учениками и подопечными. Не профессиональные убийцы, но невинные и беспомощные дети. «Это не страшно» — уговариваю себя. Я — охотник. Они — мои жертвы. Я только что убила двух ни в чем не повинных людей и сделаю это вновь. Отчего-то меня не покидает ощущение, что все увиденное и услышанное мной сегодня — теплые слова Эффи, боль Хеймитча, крик Китнисс, ужас Примроуз, страх Питера, мрачное молчание толпы — затишье перед бурей. Пусть не во всем Панеме — в моем собственном мире, который снова угрожает разрушить Капитолий. И никто не в силах предугадать, когда случится катастрофа и сколько жертв придется ей принести. Уже стоя на пороге Дворца Правосудия, я не выдерживаю и оборачиваюсь. Люди расходятся по своим делам. Я вижу улыбки на их посветлевших лицах. И только один человек стоит посреди площадки и не сводит с меня серых глаз. В них так и нет той ненависти, которую я ждала. Ужас и страх сменили мучительная боль и неослабевающее чувство вины. Я лишь качаю головой. Сегодня больно всем, Китнисс. Каждому, кто ждал смертного приговора на той площадке. Каждому, кто в надежде на лучшее стоял на сцене. Каждому по-своему. Никто не в силах облегчить ту боль, что терзает нас день за днем. Все мы должны уметь справляться с ней сами.