Игра на двоих

— Я не хотела, Хейм.  — Знаю. Ты не виновата.  — Почему так случилось? Почему я? Почему именно ее имя?  — Потому что, — чеканя каждое слово, говорит Хеймитч. — На твой вопрос нет и не может быть ответа.  — Ну спасибо, успокоил, — мой голос полон яда, за которым я пытаюсь скрыть необъяснимое чувство вины за случившееся.  — Об этом я тебя предупреждал, помнишь? — печально усмехается напарник. — Никогда не знаешь, что может произойти. А церемония Жатвы — самое непредсказуемое из всего того, что приходится пережить ментору. Мы сидим в глубоких креслах в одной из многочисленных комнат Дома Правосудия. Трибутам дали несколько минут на то, чтобы поговорить с родными, а нам — чтобы подготовиться к отъезду. Скользя невидящим взглядом по многочисленным предметам мебели, думаю о том, правильно ли поступила, попрощавшись с родителями дома, в Деревне Победителей, и не разрешив им присутствовать на церемонии Жатвы. Ни им, ни мне не нужны лишние волнения. Они, как семья Победительницы, имеют право не приходить на Главную Площадь. Теперь мои родные — одни из тех, кому все равно. На самом деле это не так — пусть и отдаленно, но они все же представляют, в чем заключается работа ментора, и понимают, что если раньше я боролась за право остаться в живых, то теперь — за то, чтобы не сойти с ума. Быть ментором ничуть не менее опасно, чем стать трибутом. И я не хотела, чтобы мои близкие видели все те чувства, которые мне приходится испытывать, стоя на сцене в ожидании, когда будут оглашены имена новых жертв. Но сейчас я даже немного жалею о том, что их нет рядом. Дверь распахивается, и в комнату врывается капитолийка. Судя по выражению лица, она слышала наши последние слова:  — Вы оба говорите так, словно трибуты Двенадцатого уже мертвы!  — А что ты предлагаешь, Бряк? Ты видела эту девчонку? У нее нет шансов, — раздраженно качает головой Хеймитч.  — Вот всегда ты так! — прикрикивает на него Эффи. — Я слышала от тебя те же самые слова в прошлом году, и что? Где та девочка, котороую ты даже не хотел называть трибутом, настолько беззащитной она казалась? Она сидит рядом с тобой! Я с любопытством смотрю на женщину. Никогда не думала, что ментор обсуждал меня со своей напарницей. Надо будет как-нибудь расспросить капитолийку о долгих годах работы с Хеймитчем.  — Ладно, признаю, в Эрике я ошибся, — сварливо отвечает Эбернети. — Но второй год трибутом становится малолетка! Это слишком даже для меня! Вдруг дверь за спиной Эффи открывается и к ее жалобному скрипу примешивается уверенный голос главы отряда миротворцев, прибывших из Капитолия по случаю церемонии. Время — и наше, и трибутов — истекло. Выскочив в коридор первой, я смотрю вслед выходящим из Дома Правосудия семьям Эвердин и Мелларк. Спины родителей сгорблены, словно им на плечи опустилась свинцовая тяжесть, непосильная ноша, страшное бремя, которое они вынуждены нести до конца своих дней. Мать и отца Пита с обеих сторон поддерживают его старшие братья — крепкие парни лет восемнадцати. И все же в облике четы Мелларк не видно такого же сильного отчаяния, как в идущих позади них двух женщинах. Но, несмотря ни на что, они продолжают медленно двигаться в сторону выхода. Вот только когда мать пытается взять взрослую дочь за руку, одновременно желая утешить, разделить с ней горе и найти опору, та лишь передергивает плечами и отступает на шаг в сторону, разрывая когда-то прочную связь. На первый взгляд мне это знакомо: сама потратила не один год на возведение высокой каменной стены между собой и окружающим миром. С другой стороны — здесь все совсем не так, как у нас. Между этими двумя женщинами есть что-то большее. Обида, недосказанность. Что-то, что мешает каждой из них сделать шаг навстречу другой. Все, что я могу пожелать им — не забыть, что наше время ограничено и никто не знает, когда истекут последние минуты нашей жизни. И никогда не узнать, какую боль причиняют невысказанные слова прощения. Подавив тихий вздох, разворачиваюсь и спешу в противоположную сторону, в глубины особняка, молясь, чтобы никто из раздавленных неожиданным горем родственников не обернулся. Миротворцы выводят трибутов из маленьких комнат, в которых они, возможно, в последний раз говорили со своими близкими. Все еще в сопровождении охраны мы покидаем Дом Правосудия, пересекаем Главную Площадь, забираемся внутрь бронированного автомобиля и отправляемся на вокзал. Эффи болтает без умолку, стараясь отвлечь нас от безрадостных мыслей. Получается не очень. Не знаю, как себя чувствуют Прим и Пит, но лично меня звуки ее голоса только раздражают. Девочка и парень сидят впереди, по обе стороны от Бряк, и смотрят в затемненные окна на провожающих нас жителей Шлака. Я и Хеймитч располагаемся сзади. Напарник сжимает мою руку, и я чувствую облегчение: хотя бы сейчас, сразу после Жатвы, мне не нужно видеть лица несчастных и смотреть в их испуганные глаза. Долгий, пронзительный гудок поезда отдается тоскливым эхом в наших сердцах. Мы на ходу запрыгиваем на подножку поезда. Мужчина скрывается в глубине вагона, я же продолжаю стоять на невысокой платформе, для надежности схватившись одной рукой за поручень и подставив лицо встречному ветру. Меня ослепляют вспышки камер и оглушают крики толпы, но я до последнего остаюсь снаружи, желая оттянуть момент прощания с родным Дистриктом. Наконец мы покидаем станцию, и я ныряю в вагон. Эффи проводит традиционную экскурсию, показывая трибутам их комнаты и говоря, что они могут чувствовать себя здесь как дома. Я лишь грустно усмехаюсь и отправляюсь в вагон-ресторан. Хеймитч обнаруживается там же, рядом с баром. Подскочив к нему, отнимаю сосуд, наполненный темно-янтарной жидкостью, и демонстративно выбрасываю его в приоткрытое окно. Напарник бросает на меня хмурый взгляд и так же демонстративно достает из глубин бара еще один, берет со стола стакан и устраивается в кресле, закинув ноги в грязных ботинках на стеклянную поверхность журнального столика. Я прислоняюсь плечом к стене и, сложив руки на груди и нахмурившись, молча наблюдаю за его жалкими попытками сбежать от реальности, с головой окунувшись в алкогольный омут. Это может показаться странным, но я понимаю его и даже могу найти оправдание такому поведению. Я тоже чувствую себя запертой в этом длинном и узком помещении с низким потолком и крошечными окошками. Кажется, будто стены надвигаются на меня, чтобы захлопнуть ловушку и раздавить в смертельных объятиях. Уже не сопротивляясь, сжимаюсь в комок и закрываю глаза. Я иду по темному, узкому и до бесконечности длинному тоннелю. Все, чего хочу — чтобы у меня хватило сил проломить стены и вырваться на свободу. Пространство сужается, и меня охватывает дикий, панический страх. Мне не хватает воздуха, я задыхаюсь. Падаю на колени, упираюсь руками в землю и опускаю голову. И вдруг вдали что-то мелькает. Я поднимаю взгляд и вижу свет где-то вдали, в самом конце тоннеля. Крошечный сгусток, словно далекая одинокая звезда. Но что-то не так. Световое пятно увеличивается и будто становится ближе. Мне даже не нужно бежать ему навстречу, свет сам летит ко мне. Я приоткрываю глаза и меня тут же ослепляет луч послеполуденного солнца, бесцеремонно заглядывающего в окно. Вот тот свет, что я видела в том темном тоннеле. Это была всего лишь игра моего больного воображения. Чувствую внезапное головокружение и опираюсь рукой о подоконник, чтобы не упасть. Вдох-выдох. Все в порядке. Ты в безопасности. Все увиденное — лишь плод твоей фантазии. Помотав головой, выпрямляюсь и встречаюсь взглядом с Хеймитчем. Эбернети неторопливым жестом ставит опустевший стакан на столик и спускает ноги на пол, а затем снова поднимает на меня глаза. Побелевшие губы растягиваются в грустной, даже жалкой улыбке. В голове звучит его низкий, хриплый от волнения и выпитого вина голос. «Не стоит мне мешать. Не сегодня. Ты ведь и сама прекрасно понимаешь, что я чувствую, детка». Вместо того, чтобы уйти и оставить нас обоих в одиночестве, я стремительно подхожу к нему и кладу руки на сгорбленные плечи. И Хеймитч принимает правила игры. Если страдать, то вместе. Хеймитч притягивает меня к себе и утыкается лицом в мой живот, задирая короткую майку. Я обнимаю его за шею. Словно пытаясь вытянуть друг из друга всю боль, мы все крепче прижимаемся один к другому. Дверь со свистом распахивается, впуская Бряк. Она окидывает нас настолько быстрым, мимолетным взглядом, что я не успеваю понять, какой он — неодобрительный? уничтожающий? понимающий? или жалостливый? Даже не взглянув на вошедшую, Хеймитч выпускает меня из объятий, откидывается на низкую спинку кресла и усталым жестом трет покрасневшие глаза. Я отхожу к окну и делаю вид, что наблюдаю за проносящимся живописным пейзажем. Он все так же прекрасен. Так же, как в мою первую поездку на этом поезде. Нигде, даже в Капитолии, я не видела таких насыщенных цветов. Белоснежный. Прозрачно-голубой. Темно-зеленый. Лимонно-желтый. Бесконечность. Капитолийцы, следуя каждому капризу моды, стараются воспроизвести цвета природы, но им никогда не передать тех естественных оттенков, которые я вижу, просто посмотрев в окно. Солнце заливает светом опушку леса, отражаясь в глубоких водах кристально-чистого озера. От созерцания приятной глазу картины и нахлынувших воспоминаний меня отвлекает появление трибутов. Словно сговорившись, они один за другим входят в столовую, одновременно подходят к нам и опускаются в кресла. В каждом их жесте чувствуется напряжение. Знаю, им приходится приложить немало усилий, чтобы скрыть животный страх при мысли о том, что их ждет. На щеках Прим виднеются не высохшие дорожки слез, руки Пита сжаты в кулаки. Парень по очереди окидывает нас внимательным взглядом. Я отвожу глаза. Хеймитч встает, наполняет бокал и возвращается на свое место. Эффи садится на край стула и наблюдает за нами из-под опущенных ресниц, но отчего-то молчит, делая вид, что занята своим маникюром. Вновь взглянув на мальчика, замечаю, как тот подобрался, будто готовясь к первой схватке. В его глазах проскальзывает тень сосредоточенности и решимости.  — Ну, что? Когда мы… — он на мгновение запинается, но тут же продолжает. — Когда мы начнем?  — Начнем … что? — опьяневший мужчина пытается сфокусировать взгляд на парне.  — Ну, ты же наш ментор. Ты должен подготовить нас к Играм. Давать советы. Объяснить, как завоевать спонсоров.  — Советы хочешь услышать, значит? — зловеще улыбается Эбернети. Я, уже догадываясь, что последует за этой улыбкой, пытаюсь остановить его, но тот жестом прерывает меня. — Что ж, вот первый и последний. Вы оба умрете, и очень скоро. Просто примите это как должное и наслаждайтесь последними днями вашего жалкого существования. С этим словами напарник запрокидывает голову, поднимает стакан и разражается громким смехом. Эффи лишь закатывает глаза и брезгливо отворачивается, я укоризненно восклицаю «Хейм!», девочка со страхом в карих глазах вжимается в кресло, Пит же медленно поднимается на ноги и, рванувшись в сторону Хеймитча, пытается отобрать у него стакан, но мужчина проворно уворачивается и резким движением опрокидывает его обратно в кресло. Отлично, мне только не хватало разнимать ментора и трибута. Оба, как оказалось, с характером. Несколько минут спустя, выпроводив Эбернети и Бряк, я снова поворачиваюсь к своим подопечным и, оперевшись руками о спинку кресла, пытаюсь извиниться за поведение старшего ментора.  — Значит, так. Давайте для начала познакомимся, потом я проведу для вас краткий инструктаж, как вести себя в ближайшие пару дней, пока мы добираемся до столицы. Ответом мне служат два коротких кивка.  — Начнем с начала. Меня зовут Генриетта. Можете звать Этти или Эрика.  — Пит, — отвечает парень.  — Примроуз, — шепчет девочка.  — Красивое имя. Хотела бы я сказать что-то вроде «приятно познакомиться», но, сами понимаете, обстоятельства не самые подходящие, — по губам пробегает хмурая усмешка. — Эффи — сопроводитель из Капитолия. Хеймитча вы знаете. Предупреждаю сразу: сегодня к нему лучше не лезть ни с вопросами, ни за советом. Обо всем, что ждет вас во время подготовки к Играм и на Арене, поговорим завтра. Сейчас постарайтесь успокоиться и немного отдохнуть, потому что по приезде в столицу об отдыхе можете забыть. Через час — ужин, а затем — просмотр записи церемонии в других Дистриктах. Чем раньше вы узнаете своих соперников в лицо, тем лучше. Парень встает и направляется к выходу, но оборачивается на полпути. На его лице мелькает слабая улыбка:  — Спасибо, Генриетта.  — Пока не за что, — мне приходится приложить немало усилий, чтобы приподнять уголки губ. Девочка остается и продолжает молча следить за мной немигающим взглядом. Я опускаюсь в глубокое кресло напротив нее. Мне неловко. Я должна ободрить свою подопечную, но как можно найти хоть одно подходящее слово? Как я могу открыто смотреть ей в глаза, помня, что это я вытащила ее имя из стеклянного шара, обрекая на мучительную смерть на глазах тысяч зрителей? Это ее первый год, слова «Примроуз Эвердин» были написаны лишь на одном жалком клочке бумаги. И мои неловкие пальцы схватили именно его. Я ищу в ее глазах хоть что-то, отдаленно напоминающее упрек или обиду, но не нахожу ничего похожего на эти, казалось бы, естественные эмоции. Ничего. Только тоска по родным и страх неизвестности. Молчание начинает тяготить меня.  — Хочешь что-то спросить? Тонкий голосок режет изнутри словно острое лезвие.  — Это больно? Умирать? Теряю дар речи. Слова о собственной смерти — последнее, что я ожидала услышать от этой маленькой девочки.  — Ты… Тебе рано об этом думать. У нас впереди неделя тренировок. Ты научишься всему, что поможет тебе выжить на Арене.  — Я не могу… — у нее перехватывает дыхание, — не могу убивать.  — Тебе и не придется, — я стараюсь, чтобы мой голос звучат успокаивающе. — Есть немало способов пережить Игры, не проливая чужую кровь. Вместо ответа я удостаиваюсь недоверчивого взгляда. Она не верит мне. Я сама не верю ни единому произнесенному слову.  — Все равно, — настойчиво шепчет Прим. — Расскажи, что чувствуешь, когда умираешь? Я глубоко вздыхаю и, подвинувшись к краю кресла, наклоняюсь к ней.  — Когда меня выбрали, я была всего на два года старше тебя и младше всех своих соперников. И я выиграла. Я жива. Я не знаю, что такое смерть.  — Нет, — и снова этот слишком осмысленный для ребенка взгляд, каждый раз сбивающий меня с толку. — Нет. Ты знаешь.  — Ладно. Я отвечу на твой вопрос, но только позже, накануне Игр. Договорились? — и протягиваю ей чуть дрожащую руку.  — Да, — от ее прикосновения меня бросает в холод.  — Хорошо. А теперь иди к себе, отдохни, переодень платье и приходи на ужин. Девчушка молча кивает и уходит, а я, убедившись, что осталась одна, опираюсь на колени и закрываю лицо руками. Как ей удалось понять меня и мои чувства? Как она смогла увидеть, что мне известно, каково это — умирать? На самом деле Примроуз права: я ведь и правда знаю. Медленно поднявшись на ноги, подхожу к барной стойке. Лежащий на ней металлический поднос так вычищен и отполирован, что я вижу в нем свое отражение, совсем как в зеркале. Внешне я почти не меняюсь — признаки взросления не в счет, —, но внутреннее ощущение опустошенности, потерянности, разлома отбрасывает странную тень на мое лицо. Игры оставили свой след, и его не стереть. Плохо понимая, что делаю, хватаю поднос и швыряю его об стену. Погнутый кусок металла со звоном падает на пол. Я бессильно опускаю руки: ничто и никто не в силах убрать этот невидимый, но тем не менее заметный для особо наблюдательных собеседников отпечаток пережитой трагедии в моих глазах. Оставшееся до ужина время я провожу в душе, стараясь смыть прилипшие к телу частички угольной пыли и воспоминания о сегодняшних событиях. Жесткая мочалка, литры геля, от резкого запаха которого кружится голова, тонна воды. Я бесконечно долго стою под чуть теплой струей, то ли надеясь утонуть, то ли стараясь раствориться под прохладным дождем, льющимся с потолка душевой кабины. Когда я наконец выползаю из ванной комнаты, часы показывают десять минут седьмого. Я уже опоздала, поэтому смысла торопиться нет. Неспешно выбираю одежду, расчесываю волосы, смотрю на себя в зеркало. В столовую я прихожу последней. Эффи бросает на меня выразительный взгляд — конечно, я же ментор, мне не к лицу опаздывать и подавать дурной пример своим подопечным. Не обращая на нее ни малейшего внимания, сажусь за стол рядом с Хеймитчем, напротив бледного Пита и Прим, щеки которой по цвету сравниваются с ярко-алыми розами из личного цветника Президента Сноу. Ужин проходит в мрачном молчании. Утолив голод, откидываюсь на спинку стула из нежно любимого Бряк красного дерева и наблюдаю за присутствующими. Трибуты помнят мой совет не задавать вопросов сегодня вечером, а потому целиком и полностью сосредотачиваются на угощении. Капитолийка аккуратно нанизывает на вилку тонкие ломтики овощей и не отрывается от своего вечного спутника — ежедневника в кожаной, слегка потертой обложке. Хеймитч гипнотизирует взглядом высокий бокал с вином, но не притрагивается к спиртному. Я же стараюсь как можно сильнее отвлекаться на даже самые незначительные, бытовые мелочи, которые окружают меня здесь и сейчас — это лучше, чем позволить мыслям бродить вокруг церемонии Жатвы, недавнего разговора с Примроуз, и предстоящей подготовки к Играм. После ужина мы перебираемся в гостиную, чтобы посмотреть запись церемонии отбора в других Дистриктах. Соперники наших подопечных не идут ни в какое сравнение с трибутами прошлого года: такого разнообразия возрастов я не видела уже давно. Особенно мне запоминается пара из Одиннадцатого — крепкий звероподобный парень и маленькая девочка, на вид ровесница Прим. Профи Первого, Второго и Четвертого выглядят так же устрашающе, как и мои покойные противники. Все трибуты кажутся на удивление уверенными в себе, своих силах и шансах на победу. К концу записи лица обоих подопечных становятся мертвенно-бледными, напоминая мне убитых соперников. Хотя расклад гораздо лучше, чем в прошлом году, это не сильно утешает. Ведущие вовсю обсуждают новых трибутов, так же, как и мы, сравнивая их с участниками прошлого сезона. Наконец изображение гаснет. Я оглядываюсь по сторонам: Хеймитч сверлит взглядом висящий на стене телевизор, Эффи недовольно ворчит — ей не понравилось, как она выглядела на сцене, Пит нервно постукивает пальцами по подлокотнику дивана, в глазах Прим стоят слезы. Бряк отправляет всех спать. Стянув джинсы и майку, заворачиваюсь в тонкое одеяло и растягиваюсь на шелковых простынях. Прошедший день был настолько утомительным, что я моментально засыпаю и просыпаюсь только с первыми лучами солнца. Той ночью меня не беспокоит никто — ни ставшие привычными кошмары, ни Хеймитч. Сквозь сон думаю, что теперь, с появлением в нашей команде новых людей, нам с ментором надо быть намного осторожнее и осмотрительнее, чем раньше. И в то же время меня неотвязно преследует мысль о том, что причина, по которой он не пришел ко мне, — в другом. Однако на рассвете оказывается, что я ошибаюсь. Мое утро начинается не с традиционного крика Эффи «Пора вставать! Нас ждет большой день!», но с тихого стука и скрипа двери. Это сон? Когда я наконец открываю глаза, то вижу, что рядом со мной на постели сидит Хеймитч. С прошлого вечера в нем ничего не изменилось: все те же вытертые джинсы и мятая рубашка. Все те же покрасневшие глаза и виноватая улыбка.  — Прости за вчерашнее.  — Все в порядке, — я мягко усмехаюсь в ответ и, протянув руку, провожу по небритой щеке. Пока пальцы скользят по его лицу, очерчивая четкий контур губ, мужчина блаженно закрывает глаза и слегка наклоняется ко мне. Вспомнив, что вся одежда так и лежит на полу, а на мне нет ничего, кроме нижнего белья, плотнее заворачиваюсь в одеяло и сажусь на постели. Хеймитч подвигается ближе и обнимает меня за обнаженные плечи. От его осторожных прикосновений кожа моментально вспыхивает огнем. Я прячу лицо у него на груди и закрываю глаза. Ментор крепче прижимает меня к себе. Это неправильно, знаю. Но я не  в силах отказаться от чувства защищенности, которое посещает меня каждый раз, когда Хеймитч рядом, и чем ближе, тем лучше. Это сильнее нас. И я, и он давно перестали бороться: битва с самим собой проиграна. А может, дело не только в этом. Мы оба бунтари, нас привлекает опасность. Мы нарушаем правила и смеемся в лицо всем тем, кто ждет от нас определенного поведения и пытается навязать общепринятые нормы. Мы бежим прочь из общества, полного запретов. Это не для нас. Мы сами по себе. Мы приходим в столовую позже всех: даже трибуты уже на ногах. Эффи уничтожает нас взглядом, но не говорит ни слова. Так же молча мы приближаемся к столу и садимся на свободные места. Я внимательно смотрю на девочку, сидящую рядом со мной, словно вижу ее впервые. Она переоделась: вместо широкой юбки и блузки явно с чужого плеча худенькое тело скрыто за светло-голубыми джинсами и белой рубашкой с закатанными рукавами и расстегнутым воротником, обнажающим выступающие ключицы. Пергаментная кожа, сквозь которую просвечивает сетка голубоватых вен. Кажется, если приглядеться, то можно увидеть алую кровь, струящуюся по артериям. Тонкие руки и ноги, хрупкие плечи, заостренное лицо, скрытое завесой пепельных волос. Она выглядит не человеческой девочкой, но невинным ангелом, по ошибке спустившимся с небес в полный грехов земной мир. Когда Эффи принимается учить ее правильным манерам, та немедленно выпрямляется, и я почти уверена, что вот-вот увижу два невесомых белоснежных крыла за ее спиной. Я уговариваю себя перестать уделять ей так много внимания. Я не должна опекать ее. Не должна привязываться. Ее ждет смерть: она погибнет от рук одного из своих соперников. Этому ангелу недолго осталось быть среди людей. Через несколько дней она будет свободна и сможет наконец расправить крылья и улететь обратно, в мир и покой. Ее ждет смерть и свобода. А что ждет меня? Не переставая задавать самой себе вопросы, ответы на которых мне не получить, я продолжаю наблюдать за растерявшейся девочкой. Как обитательница Шлака она не привыкла к плотному завтраку и разнообразию блюд на столе, а потому теперь не сводит недоуменного взгляда с тарелок, полных еды. Повинуясь внезапному порыву, подвигаю к ней большую чашку с густой, темно-коричневой жидкостью и протягиваю булочку.  — Горячий шоколад. Это вкусно, попробуй. Та благодарно смотрит на меня, берет кружку и делает осторожный глоток. Я с улыбкой наблюдаю, как ее глаза слегка расширяются от удивления — напиток приходится ей по вкусу. Внезапно странное умиротворение в моей душе сменяется глухим раздражением. Обозлившись на себя за проявленную слабость, беру стакан апельсинового сока и сэндвич и вылезаю из-за стола. Усевшись на подоконник, неторопливо завтракаю, смотрю в окно и стараюсь не замечать удивленно-погрустневший взгляд девочки-ангела и обеспокоенный — Хеймитча. Пит осторожно расспрашивает мужчину о том, что нас ждет по прибытии в Капитолий. Тот недовольно хмурится, но все же решает удовлетворить его любопытство и, отставив в сторону опустевшую тарелку и налив кофе, рассказывает ему и Прим о встрече со стилистами и подготовке к Большому Параду Трибутов. Объясняет, почему так важно нравиться капитолийской публике. Приказывает во всем слушаться трех человек — себя, меня и стилиста. Эффи недоуменно приподнимает выбеленные брови и готовиться возразить, но тут купе погружается во мрак. Прим испуганно вскрикивает, и слуги моментально включают искусственный свет. Я с отвращением отворачиваюсь от окна. Поезд въезжает в темный туннель, пробитый несколько десятилетий назад в цепи высоких гор, — последнее препятствие на пути в столицу. Не знаю, как Хеймитч, но лично я чувствую себя погребенной заживо под грудой камней. Кажется, будто мы больше никогда не увидим света — настоящего, солнечного света, а не его жалкого подобия, которое ютится в крошечных лампах на потолках и стенах наших домов. Непонятно как и почему, но Прим снова оказывается рядом со мной. Она так близко, что я слышу ее прерывистое дыхание и чувствую слабый травяной запах, исходящий от ее пушистых волос.  — Что это? — испуганно спрашивает девочка.  — Сейчас увидишь, — я становлюсь ближе к окну и жестом приглашаю ее присоединиться. — Не знаю, понравится ли это тебе или нет, но на первый взгляд выглядит довольно интересно. Туннель заканчивается, и вагон заливает свет. Я чуть приоткрываю окно и с удовольствием смотрю на голубое небо с редкими белоснежными облаками. Мы мчимся по узком мосту, по обе стороны от которого тянется залив, а вдали уже виднеются небоскребы Капитолия. Как по команде Пит и Прим бросаются в мою сторону и буквально прилипают к стеклу. Я вижу в их глазах восхищение, смешанное со почтительным страхом. Да, ребята, Капитолий умеет впечатлять. Интересно, как скоро вас постигнет жестокое осознание того, что на самом деле представляет собой столица Панема и ее обитатели? Мы проезжаем еще один, на этот раз освещенный, туннель и прибываем на станцию. На вокзале нас уже ждет толпа из нескольких тысяч человек — репортеры, журналисты, сопроводители, отряды миротворцев и мирные жители — все как один разукрашенные так, что одного взгляда хватает, чтобы ослепнуть. Хеймитч поднимается из-за стола и, встав у нас за спинами, готовится напомнить трибутам произнесенные несколько минут назад советы по завоеванию симпатий зрителей, но, лишь мельком взглянув на девочку и парня, понимает, что это ни к чему. На его губах появляется одобрительная улыбка. Питер слегка высовывается в окно и, ни на секунду не переставая улыбаться во все тридцать два белоснежных зуба, машет рукой всем собравшимся. Прим, взглянув на него, на меня и на людей, стоящих на станции, присоединяется к будущему сопернику. В ее глазах читается страх и смущение, но губы растягиваются в приветливой улыбке. Прижав сжатые в кулачки руки к груди, она с любопытством разглядывает пеструю, словно радуга, толпу. Пит наклоняется и шепчет ей на ухо два коротких слова: «Не бойся». Девочка кивает и тоже поднимает руку в приветственном жесте. То, что я вижу, глядя на своих подопечных, настораживает меня и в то же время заставляет задуматься о том, в каком свете будет лучше представить их публике. Но волнение растет и мысли пролетают мимо. Они не такие, как их соперники, и мне пока не совсем понятно, хорошо это или плохо. Их улыбки и смех слишком искренние для Капитолия. Все, кто хотя бы немного знает настоящие правила Голодных Игр, ждут, когда трибуты наденут маски, призванные скрыть подлинные чувства человека, отправляющегося на Арену, навстречу Смерти. Но ни Питу, ни Примроуз не нужно притворяться: они в самом деле испытывают все те эмоции, тень которых я вижу на их побледневших лицах. Это как насмешка — их первый вызов, брошенный зачерствевшему капитолийскому обществу, подобно тому, как это делаем мы с Хеймитчем. Они тоже смеются в лицо предрассудкам. Только в их смехе не слышно тонких, едва уловимых нот горечи и разочарования. Пока не слышно.