Игра на двоих

Один за другим мы покидаем вагон. Примроуз и Пит идут впереди, мы с Хеймитчем и Эффи следуем за ними. Пронзительные крики толпы просачиваются сквозь стены вагона, обитые тонкими листами железа и заглушают даже звонкий стук головокружительно-высоких и угрожающе-острых каблуков Бряк. Я спешу к выходу, не оборачиваясь: мне ведь известно, что за единственным мимолетным взглядом последуют долгие часы щемяще-тоскливой боли в груди и жгучее желание вернуться в родной Дистрикт, в родной лес, в Деревню Победителей, в мир и покой. Ворвавшийся сквозь приоткрытое окно порыв ветра приносит новые запахи. Они сладко-пряные, густые и липкие, словно утренний туман поздней осенью. Но, в отличие от свежего аромата серой дымки, здесь я чувствую лишь горечь. Зябко передернув плечами, прикрываю глаза и почти на ощупь направляюсь к выходу. Я больше не одна. Рядом со мной идут еще два человека, которые, судя по их притихшему виду, так же страстно жаждут вернуться домой. Сейчас это кажется невозможным, но мы должны сделать все, чтобы помочь хотя бы одному из них осуществить свое желание. Чувствую, как на плечо ложится рука Хеймитча. Ах да, вот и еще один пленник Капитолия и Голодных Игр. От его прикосновения сердце успокаивается и на несколько секунд замедляет свой бег. Однако стоит нам выйти на платформу, и оно снова несется в бешеном ритме, словно готовясь выпрыгнуть из груди. Приветливо улыбнувшись, мы дружно поднимаем руки и долго машем собравшимся. Тут и там мелькают вспышки камер, слышатся приветственные крики и одобрительный свист. Прим оборачивается и одаривает меня вопросительным взглядом. Я вижу, как трудно ей находиться в самом центре внимания незнакомых людей, несмотря на всю ее наивную открытость этому миру. Мне остается лишь ободряюще кивнуть. Хеймитч слегка подается вперед и, наклонившись к Питу, что-то тихо говорит ему на ухо. Тот понимающе кивает и покровительственным жестом обнимает за плечи свою юную напарницу. Я с сомнением смотрю на Эбернети, но тот лишь усмехается краями губ и незаметно подмигивает. Кажется, у одного из менторов уже есть план. Час спустя мы прибываем в Центр Подготовки. В просторном холле трибутов уже дожидаются помощники стилистов и, не успеваем мы войти в зал, как Прим и Пита уводят в подсобные помещения — «смывать серость Двенадцатого», как любит выражаться Эффи. Меня, Хеймитча и Бряк провожают в небольшие, просто обставленные гостиные: по традиции, пока команда подготовки превращает трибутов в чистые листы, на которых можно творить все, что только заблагорассудится капитолийцам, менторы встречаются со стилистами, чтобы обсудить образ, в котором их подопечные предстанут на Большом Параде перед многотысячной публикой. Комната, в которой мы ожидаем появления Цинны и Порции, не в силах поразить воображение своими размерами, однако приятно удивляет по-домашнему уютным стилем. Ни резких линий и цветовых контрастов, ни стеклянных стен и изогнутой в самых немыслимых позах мебели — только привычные чуть шершавые деревянные поверхности и мягкая ткань обивки дивана.  — Надо же, мой любимый трибут стал ментором! — звуки голоса друга звучат для меня ничуть не хуже мелодии, сыгранной Хеймитчем на старом, чуть дребезжащем рояле. Губы сами собой растягиваются в широкой улыбке; Цинна белоснежно улыбается в ответ и, подойдя ближе, заключает меня в крепкие, но бережные объятия.  — Рад тебя видеть, Генриетта.  — Взаимно, Цинна, — я ласково треплю его по отросшим волосам и чувствую, как в груди появляется знакомое ощущение теплоты и спокойствия. Еще один верный друг и защитник рядом. Наши объятия слегка затягивается: я уже слышу деликатно покашливание Порции и тихое ворчание Хеймитча за спиной. Оставив напоследок легкий поцелуй на моей щеке и удостоившись за это подозрительно-ревнивого взгляда ментора, Цинна наконец отстраняется. Я здороваюсь с Порцией, после чего мы рассаживаемся вокруг низкого деревянного столика и приступаем к исполнению наших прямых обязанностей.  — Уже видел свою подопечную? — с любопытством спрашиваю я.  — Да, — чуть помедлив, отвечает стилист, — я смотрел запись церемонии Жатвы. И, немного помолчав, добавляет, не сводя с меня испытующего взгляда:  — Кажется, история повторяется…  — Нет, Цинна, — я резко обрываю парня, не позволив его словам посеять зерно надежды. — Она не такая, какой была я. На этот раз все будет по-другому. В глазах стилиста мелькает тень.  — Жалеть нужно не меня, а Примроуз, — холодно и сухо отвечаю я на так и не заданный, но витающий в воздухе вопрос. И мы возвращаемся к работе. Следующая пара часов, за которую Флавий, Вения и Октавия, наверное, успели снять с моей подопечной несколько слоев кожи, пытаясь отмыть ее от угольной пыли, проходит в обсуждениях и спорах. Ломаются черные карандаши, сминаются белые листы бумаги. На самом деле Цинна уже давно подготовил несколько эскизов, но, взглянув на них, я лишь задумчиво пожимаю плечами. Недоуменно — обиженный взгляд стилиста. Судорожный вздох Порции. Недовольство на лице Эффи. Ну да, я же позволила себе усомниться в гениальности нашего гения. Переглянувшись с Хеймитчем, незаметно для остальных закатываю глаза и обреченно выдыхаю. Какие же они чувствительные, эти капитолийцы. Еще полчаса уходит на то, чтобы убедить Цинну, что его видение и вкус как никогда безупречны. Дело совсем не в образе, который он выбрал для трибутов Дистрикта-12. Дело в том, как этот образ будет смотреться на одном из них.  — Публика заметит и запомнит Прим, как это произошло год назад с тобой, — убеждает меня стилист. — Это не обычная серая роба, в которой все кажутся на одно лицо!  — Лучше подумай, кем она предстанет перед зрителями и спонсорами, — упрямо возражаю я. — И что те о ней подумают!  — О чем ты? — непонимающе моргает парень. — Сейчас нам всего лишь нужно, чтобы она произвела впечатление. Это первая встреча трибутов с Капитолием…  — …и она слишком важна для их будущего, чтобы обращать внимание лишь на внешность! Я начинаю злиться. Почему он не понимает таких простых вещей? Почему не может взглянуть на проблему чуть глубже, не так поверхностно? От внезапно накатившего приступа раздражения в глазах темнеет, а мысли путаются и разбегаются в разные стороны. У меня не хватает слов. Я не могу объяснить, что именно имею в виду, потому что не сразу понимаю, почему Цинна не понимает меня. Поднявшись с дивана, молча беру со стола листок с эскизом костюма для Прим и, встав у окна, пристально рассматриваю рисунок, пытаясь представить, как это будет выглядеть в реальности. Цинна сверлит меня непонимающим взглядом. Вдруг мне становится грустно. «Он не знает, что значит быть трибутом, и потому не в силах понять тебя с полуслова», — с горечью думаю я, глядя в темно-карие глаза стилиста. Глубоко вздохнув, я возвращаюсь к команде и протягиваю эскиз Цинне.  — Если что-то не так, я могу переделать, — видя мои сомнения, нерешительно предлагает он. Но я лишь опускаю глаза и отрицательно качаю головой. В этот момент дверь приоткрывается и в комнату входит команда подготовки. Водные процедуры закончились, теперь дело за стилистами: одежда, прическа, макияж. Получив наше одобрение, Цинна и Порция покидают гостиную и спешат на встречу со своими новыми подопечными. В висках стучит кровь. Тук-тук, тук-тук. Словно крошечные молоточки отбивают ритм. Я начинаю нервно ходить по комнате, невольно подстраиваясь под неумолкающий стук в голове. Хеймитч поднимается на ноги, обходит диван и, усевшись на подлокотник с моей стороны, несмело тянется ко мне и касается моей руки.  — Эрика… В его низком хриплом голосе звучит то, что я хочу услышать больше всего. Понимание. С ним мне не нужно тратить слова и силы на пространные объяснения. Ведь он прекрасно знает, каково было мне и каково сейчас ей, Примроуз. Хеймитч видел меня и видит ее. Он сам прошел через то же, а потому может понять все даже не с полуслова, а с полумысли. Но почему-то это не помогает. Наоборот, оставшись наедине с ментором, я не выдерживаю и взрываюсь.  — Она — не я, Хеймитч! Понимаешь? Не я! Если я всего лишь играла роль, то она и есть та маленькая слабая девочка!  — Знаю, — тихо отвечает ментор, не сводя с меня глаз.  — Нельзя выставлять ее перед Организаторами в том же свете, что и меня! Вспомнив прошлогодние Игры, они поставят на нее и, когда она разочарует их, мы не сможем уговорить никого помочь ей на Арене!  — Знаю.  — А Сноу подумает, что Прим такая же, что у нее есть шанс победить своими силами, без помощи спонсоров, — я продолжаю метаться по комнате, натыкаясь на острые углы, но не замечая боли от столкновений. — Он ни за что не допустит повторения той истории. Ему хватило меня, второй Генриетты Роу старик не потерпит!  — Знаю. Наконец мне надоедает его однообразная реакция. Я резко останавливаюсь, подхожу к мужчине и, сложив руки на груди, ехидно спрашиваю:  — Если знаешь, почему ты так спокоен? — голос все еще дрожит от напряжения и злости. Эбернети долго и пристально смотрит на меня. По задумчивому взгляду темно-серых глаз видно, что в голове ментора идет борьба. И все же он произносит вслух совсем не то, что мне нужно услышать.  — Потому что так надо. Иначе можно сойти с ума, — снисходительный тон его голоса раздражает меня еще больше. — Эрика, это твои первые и мои двадцать четвертые Игры. Это нормально. Ты научишься. И это все?!  — Хейм! Усмехнувшись, он встает с подлокотника, наклоняется ко мне, отводит за ухо непослушную прядь волос и шепчет:  — А еще я так спокоен, потому что знаю, что любую ошибку можно исправить. Знаешь, чему тебе на самом деле нужно научиться? Уметь объяснить и отстоять свое мнение. С кем бы ты ни говорила, хоть с самим Президентом. Хеймитч осторожно, двумя пальцами берет меня за подбородок и, заставив взглянуть ему в глаза, добавляет:  — Запомни, даже сами Организаторы не знают, что такое Голодные Игры, что уж говорить о каких-то стилистах. Никто не знает, кроме трибутов. А потому мы должны если не объяснять, то хотя бы настаивать на своем. Мы знаем лучше. Они не знают ничего. С этими словами Хеймитч готовится уйти. Уже в дверях, словно вспомнив что-то важное, мужчина оборачивается, ловит мой взгляд и самодовольно усмехается и подмигивает:  — Учись у лучших. И, распахнув дверь пошире, чтобы мне была слышна его последняя фраза, кричит на весь этаж:  — Цинна, подожди, я совсем забыл тебе кое-что сказать! Несмотря на то, что секунду назад Хеймитч, словно нашкодившего котенка, ткнул меня носом в совершенную по неопытности ошибку, с губ срывается смех. Он все еще мой наставник, я — его ученица. Ничего не изменилось. Даже ирония осталась прежней. Команда подготовки возвращается, на этот раз — за мной. Из груди вырывается стон: я искренне надеялась избавиться от внимания капитолийцев и от услуг помощников Цинны. Но, видимо, не в этой жизни. И снова обжигающие ванны с шапками пены, душистое мыло, нежные гели, жесткие скрабы, шампуни, ополаскиватели, маски. К тому моменту, когда Вения заворачивает меня в белое махровое полотенце, мой нос перестает различать запахи. Я не чувствую даже аромата духов влетевшей в соседнюю комнату Бряк, хотя отчетливо слышу ее голос. В ответ на мой недоуменный взгляд Вения самодовольно поясняет, что, пусть я и стала ментором, мне все равно жизненно необходима их помощь.  — И выглядеть ты должна ничуть не хуже собственных трибутов, — вставляет Октавия. — Может, только чуть проще, чтобы не затмевать их на Параде. Вытеревшись, я набрасываю халат и возвращаюсь в комнату, отведенную для моей подготовки к вечернему действу. Хеймитч уже здесь, сидит на столе, опустив ноги в стоящее рядом кресло и с презрительной усмешкой листает толстый ежедневник с обложкой из натуральной кожи, подозрительно смахивающий на блокнот Эффи, который та вечно таскает за собой. Судя по преувеличенно-равнодушному виду Бряк, смотрящейся в зеркало, это он и есть. Потеснив ментора, я устраиваюсь в кресле и с удовольствием озорного ребенка наблюдаю в зеркале за уничтожающими взглядам, которые капитолийка незаметно посылает мужчине из-под неестественно-длинных ресниц. Хеймитч тихо зовет меня по имени. Я поворачиваюсь: он делает страшные глаза и шепчет одними губами «развлекаемся как можем». Я откидываюсь на мягкую спинку кресла, и негромко смеюсь. Несмотря ни на что, подготовка к Параду проходит довольно весело: на минуту я позволяю себе забыть о поводе, по которому мы собрались, и целиком отдаюсь предпраздничной суете. Цинна приносит наши наряды и, жалуясь на нехватку времени, снова убегает к Примроуз. Флавий и остальные кружат надо мной, обсуждая что станет последним писком моды в этом году. Когда они наконец выпускают меня из своих объятий, приходит очередь Хеймитча. От его ругательств Эффи картинно закрывает уши руками. Я перебираюсь на кровать и с любопытством спрашиваю напарника, кто работал над его образом раньше, до Цинны.  — Образ? О чем ты, детка? — раскатисто смеется Эбернети. — Я и сам был способен произвести впечатление на зрителей и спонсоров, без тонн косметики и вороха ярких тряпок. Суетящаяся вокруг него команда дружно поджимает губы:  — Да уж, впечатление, сногсшибательное во всех смыслах.  — Ни один стилист не выдержал больше года, — отвернувшись от зеркала, поясняет Эффи. — Цинну смело можно причислять к лику святых, с его бесконечным терпением. А ты, даже с твоим наплевательским отношением к высокой моде, просто ангел по сравнению с этим чудовищем!  — Бряк, и как только тебя выдерживают твои стилисты? — ехидно интересуется ментор. — Ты, наверное, не только сама выбираешь, что надеть и как накраситься, но и их заставляешь наряжаться во что-нибудь неприметное, чтобы тебя не затмевали… А уж какая конкуренция бедным трибутам! Цвет лица Эффи из алого становится багровым, и минуту спустя на Хеймитча выливается поток колких насмешек. Теперь уши закрываем мы с ментором. Кому-то это может показаться удивительным: мы шутим друг над другом, смеемся, ведем себя как малые дети, будто и не подозреваем, что в двух шагах от нас, буквально за стенкой — Смерть. Мы знаем и помним об этом каждую секунду, поверьте. Просто мы живые. И хотим жить так долго, как нам позволят. Пользоваться каждой секундой, искать в этой жизни что-то смешное. Светлое, темное — не важно, у нас нет времени, чтобы различать цвета. Незаметно наступает вечер. Я неподвижно стою перед зеркалом, пока Октавия застегивает молнию на платье, а Вения поправляет потекший от жары макияж. Рядом Флавий помогает Хеймитчу надеть пиджак и завязать галстук. Как только они заканчивают, нас провожают на Главную Площадь. По дороге я с беспокойством спрашиваю ментора, почему мы не можем встретиться с нашими подопечными до начала церемонии, но Эффи прерывает меня, сказав, что у нас нет на это времени. Мы садимся сбоку в самый центр, чтобы лучше видеть и квадригу Дистрикта-12, и Президента. На мгновение мне становится жаль, что менторы должны сидеть вместе со зрителями. Я чувствую себя неуютно в этой толпе. На входе Организаторы Парада раздают бинокли и программки. Трибуны постепенно заполняются народом. В глазах рябит от яркого света и разноцветных нарядов присутствующих. Почти все приносят с собой пышные букеты цветов. Розы. Я невесело усмехаюсь. Пока Хеймитч следит взглядом за выходящими на Площадь Организаторами и чиновниками во главе с Президентом, я не спускаю глаз с ворот конюшни, отсчитывая секунды до начала. Наконец шум смолкает и мы различаем первые звуки музыки. Волнение нарастает, а вместе с ним — интрига. Что интересного стилисты собираются показать нам сегодня? Ворота распахиваются, выезжает колесница Дистрикта-1. Белоснежная квадрига, серебристые туники, сверкающие всеми цветами радуги драгоценные камни. Роскошь. Толпе вполне хватает ослепляющего блеска первой пары, чтобы признать их фаворитами. Правда, ненадолго. Я смотрю на проезжающих одна за другой команды трибутов, но не различаю лиц: все сливается в сплошное пестрое пятно. Колесницы не останавливаясь несутся вперед под одобрительные крики толпы. Трибуты рассылают воздушные поцелуи в ответ на теплый прием Капитолия. Каждый из Дистриктов уникален, но их уникальность до странности одинакова: белоснежные улыбки, гордо выпрямленные спины, яркие краски, шуршащие ткани. Даже ведущие, комментирующие все действо, начали уставать от этой уникальности, не зная, какой эпитет подобрать к очередной появившейся из-за ворот квадриге. Девятый, Десятый, Одиннадцатый. Время летит подобно стремительному бегу лошадей, запряженных в колесницы. Наконец ворота раскрываются в последний раз, выпуская трибутов Дистрикта-12. Вдруг свет фонарей гаснет, и хмурое сумеречное небо озаряет ярко-алый сгусток пламени, летящий по дороге между трибун. Я перевожу взгляд на громадные экраны и теряю дар речи — так же, как сидящие рядом со мной люди. Все стихает: крики, свист, комментарии ведущих, музыка. Не слышно даже цокота копыт: колесница словно летит по воздуху. А в ней — два человека, чьи юные обнаженные тела объяты огнем. Язычки пламени — желтые, оранжевые, кроваво-красные — окутывают Примроуз и Пита, словно закрывая их от бездушно-жестокого мира и от праздного любопытства собравшихся на этой площади людей. Их бледные лица практически невозможно различить на завесой огня; они кажутся горящими призраками. В отличие от всех остальных, они стоят не рядом, а друг за другом: руки Прим опущены вдоль тела, а ладони Пита покоятся на ее плечах. Они смотрят только вперед, а объективы камер направлены только на них, с момента их появления и до самого конца церемонии. Не успеваю я подумать, каких трудов им стоит удержаться на ногах, не касаясь колесницы, как люди на трибунах разом встают и начинают аплодировать, так и не произнеся ни слова. Нам с Хеймитчем и Эффи не остается ничего, кроме как присоединиться к овациям. Даже Президент не сразу начинает свою традиционную речь. Прежде чем поприветствовать новых трибутов и привычно-насмешливым тоном пожелать им удачи, он несколько долгих минут всматривается в лица Примроуз и Пита. Насколько мне удается увидеть, те не отводят и не опускают глаз под его пристальным взглядом. После церемонии мы быстро возвращаемся в здание и спускаемся вниз, к только что вернувшимся трибутам. Теперь, когда огонь погас, я вижу, что оба одеты в закрытые костюмы из плотной ткани телесного цвета: понятно, что создавало эффект обнаженных тел. Отовсюду слышатся поздравления. Менторы из других Дистриктов и стилисты с помощниками спешат подойти к нам и сказать несколько теплых слов. Трибуты-соперники ведут себя не так дружелюбно: я успеваю поймать десяток враждебных взглядов, направленных на моих подопечных. Не желая, чтобы их заметила и Прим, подхожу к ней и легко обнимаю ее за плечи.  — Ты умница. Было страшно? Та чуть прижимается ко мне и доверительно шепчет:  — Немного. Когда Цинна поджигал нас, я думала, что огонь настоящий. Боялась, что сгорю заживо.  — Он бы этого не допустил, — улыбаюсь я в ответ на ее робкое признание. — Ты можешь ему верить, он желает вам обоим только добра.  — А я уж подумал, что ты начала во мне сомневаться, — раздается у меня за спиной. Обернувшись, ловлю чуть виноватый взгляд Цинны.  — Можем поговорить?  — Да, конечно. Оставив девочку под присмотром визжащей от радости Эффи, подхожу к стилисту.  — Ты превзошел себя. Как и всегда, впрочем.  — Я старался, — устало улыбается стилист.  — Прости за то что было утром. Я не знала, как объяснить, что нам нужно. Что нужно Прим. И, обреченно выдохнув, продолжаю:  — Я не стилист и совсем не понимаю в моде. Мне просто не хотелось, чтобы они увидели в ней вторую Генриетту. На Арене ей бы это только повредило.  — Тебе не за что извиняться, — качает головой парень. — Ты думаешь с точки зрения бывшего трибута и намного лучше меня знаешь правила игры. Хеймитч мне все объяснил.  — Он умеет, — мы громко смеемся, ловя заинтересованные взгляды менторов и команды подготовки.  — Меня иногда заносит не совсем туда, куда нужно, — признается Цинна. — Если видишь что я слишком увлекся, сразу говори мне об этом. Я раздумываю, прежде чем ответить.  — Не смотри на нее так, как смотрел на меня. Она другая.  — Да, — глядя в сторону Прим, признается стилист. — Я это понял, пока работал с ней сегодня. Забыв о всяком страхе, этот русоволосый ангел кружится по комнате, демонстрируя всем искорки пламени, вспыхивающие на костюме. Вдруг я замечаю, как к ней подходит трибут из Дистрикта-11 — темнокожая девочка примерно ее возраста. Рута, кажется. Она с интересом что-то спрашивает, и Прим приветливо отвечает на ее вопрос. Они рассматривают наряды друг друга и смеются. Наблюдая за столь забавной сценой, я невольно улыбаюсь. Но моя улыбка гаснет под внимательным взглядом Цинны.  — Ты беспокоишься за нее. В этот момент Прим отвлекается от разговора с Рутой и все с той же доброй и открытой улыбкой смотрит на меня. Я не выдерживаю и, нахмурившись, опускаю глаза.  — Нет. Я просто выполняю свою работу. Я просто хочу, чтобы один из моих трибутов вернулся домой. Поздравив Цинну с успешным началом сезона Игр, приглашаю его и Порцию поужинать с нами. Те соглашаются, и мы уходим наверх, в наш пентхаус на двенадцатом этаже. Показав Прим и Питу их комнаты, скрываюсь у себя. Сняв платье и мысленно извинившись перед стилистом, небрежно бросаю его на пол, скидываю туфли на чересчур высоком каблуке, распускаю связанные в замысловатый узел волосы, усталым жестом размазываю по лицу макияж и иду в душ. Кажется, я стою под струей горячей воды слишком долго: Эффи зовет ужинать, громко стуча в дверь. Надев первое, что попадается под руку, спешу в столовую. Сегодня за ужином все разговоры — только о Параде и первых впечатлениях. Все остальное — стратегия и тренировки — завтра с утра. Прим сидит рядом со мной, и от этого мне немного не по себе. Бряк почти не притрагивается к еде, а вот уставшие и проголодавшиеся Цинна и Порция просят добавки. Пит что-то оживленно обсуждает с Хеймитчем. Пока ментор занят разговором, я незаметно переставляю его бокал с вином на другой конец стола. На всякий случай. После десерта мы перебираемся в гостиную, чтобы посмотреть запись церемонии открытия. Пит и Примроуз выглядят потрясенными: теперь они и сами видят, чем вызван ажиотаж вокруг появления трибутов из Дистрикта-12. Цинна преувеличенно скромно опускает глаза. Все смеются. Внезапно в комнате становится слишком душно и я решаю выйти на балкон. Свежий вечерний воздух приятно холодит кожу. Облокотившись на высокую ограду, наблюдаю за праздничным оживлением, царящим на улицах столицы. Вскоре ко мне присоединяется Хеймитч. Я не спешу заводить разговор, чувствуя себя слишком усталой, чтобы обсуждать наши дальнейшие планы. Наконец ментор не выдерживает:  — Я выполнил твою просьбу?  — Ты про костюмы? Да, спасибо, — я посылаю ему слабую, но полную благодарности улыбку. Это все, на что я сейчас способна. — Черный бы смотрелся на ней ужасно. Она слишком маленькая.  — Кто бы говорил… — с хитрой усмешкой на тонких губах протягивает мужчина.  — Вы с Цинной не раз повторяли, что я особенная, — ухмыляюсь я, повернувшись к нему. Ментор подходит ближе и проводит кончиками пальцев по моим волосам. Я слегка подаюсь вперед, следуя за его ладонью. Не убирай руку. Мне страшно. Я не знаю, отчего. Я не имею права на страх. Но ты все равно не отпускай меня. Нас прерывают. Эффи разгоняет всех по спальням: пора отдыхать, завтра сложный день. Заглянувшая на балкон Прим желает нам спокойной ночи. Кивнув ей в ответ, разворачиваюсь, чтобы уйти, но мужчина ловит меня за руку и быстрым шепотом спрашивает:  — Я тут подумал… Не хочешь попробовать тренировать ее?  — Попробовать? — насмешливо переспрашиваю я. — Хеймитч, мы не можем «пробовать», у нас не будет второй попытки в случае провала.  — Тренировки с тобой принесли бы ей больше пользы, — упрямо говорит ментор. — Как ты сказала мне год назад, когда просила меня стать твоим тренером? Ты знаешь, что такое Игры, лучше всех остальных. Ты сама пережила их.  — Это неважно. В этих тренировках не будет смысла. Она не может даже взять в руки оружие. Я не раз видела, как старшая сестра пыталась научить ее охотиться.  — Это другое. Она сможет, если ты ее научишь.  — Девочка не воин, Хейм. И необязательно быть бойцом, чтобы победить на Голодных Играх. Я лишь буду тратить ее время, которое она может использовать по-другому, с умом.  — Ты успела неплохо узнать ее за эти несколько дней. А то, что случилось сегодня утром, доказывает что ты лучше всех остальных знаешь, что ей нужно. Обычный тренер не сможет подготовить ее так, как это сделаешь ты. Я не хочу уступать, я ведь все давно решила. Глубоко вздохнув, я терпеливо, словно маленькому ребенку, объясняю ментору:  — Ей нужно знать, где спрятаться и переночевать и как не замерзнуть и не умереть от голода. А эти элементарные навыки выживания она сможет получить, тренируясь в общем зале. Я ей для этого не так уж и нужна. Последние слова звучат отстраненно и равнодушно. Мне почти удается убедить себя и своего собеседника в правильности принятого решения не вмешиваться. Ухожу с балкона. Мне в спину летят слова, которых я страшилась больше всего.  — Ты боишься еще сильнее привязаться к ней. Останавливаюсь в дверном проеме, но не оборачиваюсь.  — Нет. Я лишь хочу дать нам обеим шанс. Ей — победить. Себе — не сойти с ума. Я ведь учусь у лучших, Хейм. На следующее утро я заглядываю в столовую, чтобы взять кофе, и, ни говоря ни слова Эффи и Хеймитчу, ухожу в тренировочный зал. В теле чувствуется неприятная слабость, а покрасневшие после бессонной ночи глаза раздражает даже приглушенный свет. Я провожу там весь день, наблюдая с балкона за трибутами. Профи из Первого, Второго и Четвертого не выпускают из рук оружие, умники из Третьего учатся делать ловушки и разводить костры. Более сильные мечут ножи и копья, стреляют из лука и арбалета. Те, кто послабее, осваивают основные принципы выживания и маскировки. Со стороны может показаться, что я не отрываю взгляда от соперников, но на самом деле, на кого бы я ни смотрела, перед глазами все время стоит Примроуз. Она знает, что я наблюдаю за ней. Я знаю, что она делает все с оглядкой на меня. С каждым часом она кажется все слабее, а я все чаще отвожу глаза, когда замечаю на себе ее взгляд. Нет, Цинна, ты не прав. Той истории со счастливым концом не суждено повториться.