Игра на двоих

Пять дней, отведенные трибутам на подготовку к Играм, истекают слишком быстро. Стоя на балконе зала для тренировок, я почти слышу как песчинки падают на дно песочных часов. Они совсем крошечные, но звук, с которым эти кусочки времени касаются стеклянного основания, разносится по комнате неожиданно громким и гулким эхом. Двенадцать, двадцать четыре, сорок восемь. Какой глупец решил, что детям хватит ста двадцати часов, чтобы научиться выживать? Простого инстинкта самосохранения здесь явно недостаточно. На самом деле время идет как обычно медленно для меня и остальных менторов. Не знаю, так ли это происходит у других, но лично я наблюдаю за его бегом, глядя в глаза Примроуз. Чем меньше дней остается до начала Игр, тем скорее взгляд девочки наполняется страхом. Он опутывает ее своей сетью, словно паук — пойманную добычу. Наши комнаты находятся рядом и почти каждую ночь, проходя мимо спальни Прим, я слышу, как она плачет. Негромко, без криков и завываний, без истерического смеха. Так жалобно скулит проголодавшийся волчонок. Так умеют плакать только дети. И каждый раз я прохожу мимо, прячусь в своей комнате и плотно закрываю дверь. Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что должна что-то сделать. Но я не могу. Делая вид, что не замечаю уничтожающих взглядов Эффи, я стараюсь проводить с трибутами как можно меньше времени. Не появляюсь по вечерам в гостиной, когда там собирается вся команда, чтобы обсудить прошедший день. Заказываю еду прямо в номер, заглядывая в общую столовую, только убедившись, что Пит и Примроуз на тренировке. Избегаю разговоров и оставляю вопросы без ответа. Я стараюсь думать, что без меня, ей будет легче. На первый взгляд мы с ней похожи — не внешне, но так, как нас видят зрители. Однако им не видно, что Прим и есть та маленькая девочка, которой в свое время казалась я. Мне известна разница и я не хочу, чтобы она увидела пропасть, разделяющую нас. Я хочу, чтобы она верила. Но, судя по заплаканным глазам девочки, у меня не получится убедить ее в этом одним своим отсутствием на законном месте рядом с ней. Юная мисс Эвердин, конечно, не понимает моих мотивов, а потому я часто ловлю ее обиженный взгляд, когда, не проронив ни слова, прохожу мимо накрытого к ужину стола и скрываюсь в своей спальне. Со временем страх в ее глазах уступает место вопросам. Один из них я уже знаю. Тот самый, что девочка задала мне в поезде, — о смерти. Я помню, как растерялась, когда услышала его. А сейчас даже интересно, о чем еще она спросила бы меня, будь у нас возможность поговорить. Но я не даю ей подобного шанса. Вместо этого я провожу долгие часы в мастерской Цинны, обсуждая образы наших подопечных для интервью. Стилист работает днем и ночью, и я чувствую себя неловко за то, что не делаю для трибутов и части того, что делает он. «Ты и не должна», — как-то говорит парень. — «Твое время придет чуть позже». И, потупив взгляд, добавляет: «Я делаю это только потому, что не могу уснуть. Ты ведь тоже не спишь ночами… » Смутившись, отворачиваюсь от рабочего стола стилиста и невидящим взглядом смотрю в окно. Не сплю. По губам пробегает горькая усмешка. Уснешь тут. По ночам ко мне приходит Хеймитч. Но это не то, о чем мог подумать любой, кто прочитает эти строки, или о чем, судя по всему, думает сам Цинна, видимо, слыша наши голоса и редкий смех. Мы сидим в креслах у приоткрытого окна, пьем кофе и разговариваем до самого рассвета. И, знаете, таких слов, как «Голодные Игры», «Арена», «победа» и «смерть» в наших полуночных разговорах нет. Мы говорим о другом. Об истории, о времени, о доме, о семьях, о самих себе. Иногда я признаюсь в преследующем меня чувстве вины. Иногда ментор признается в неослабевающем страхе. Уже под утро, когда действие кофеина прекращается, я забираюсь в кровать и жду, когда Хеймитч ляжет рядом и крепко обнимет меня. Мы прижимаемся друг к другу и только тогда нам обоим хватает смелости, чтобы закрыть глаза. Днем мы почти не видимся: Хеймитч, как и я, занят обсуждением образа Пита с его стилистом, встречами со знакомыми богачами и чиновниками и почти ежедневными скандалами с Эффи. Впрочем, те колкие фразы, которыми они обмениваются, трудно назвать ругательствами. Бряк, как всегда, упрекает Эбернети в черствости и в дурном влиянии, которое он оказывает на меня, а мужчина, в свою очередь, ехидничает по поводу тех приторно-изысканных манер, которым она может научить бедных детей из Дистрикта-12. Несколько раз за эту неделю он приглашает меня на званые обеды, устраиваемые одним из спонсоров. Для нас, менторов, это неплохой шанс завязать нужные знакомства. Мы не обсуждаем с ними своих подопечных и их шансы на победу — делать ставки пока рано, —, но всячески выставляем их и себя в выгодном свете. Давим на жалость, напоминая о жестоком нововведении, которое практически сразу обрекло маленькую девочку из Двенадцатого на смерть. Плетем интригу вокруг отношений ее старшей сестры с Питом, намекая на то, как старательно парень изображал защитника Примроуз на Большом Параде Трибутов. Описываем душераздирающую сцену прощания семьи Эвердин. Рассказываем о мнимом заговоре президента Сноу и Сенеки Крейна против трибутов Двенадцатого. Сначала мне становится противно, но очень скоро, как и предсказывал Хеймитч, чувство отвращения проходит. Теперь, разговаривая с очередным спонсором и в который раз пересказывая наши истории, я изо всех сил стараюсь не рассмеяться ему в лицо. Это так же глупо, как и смешно. Я и не знала, как сильно заблуждалась, наивно полагая, что мне больше не придется играть чью-то роль. Мы с ментором снова надели маски, не для того, чтобы выжить самим, как раньше, но для спасения трибутов родного Дистрикта. Я стараюсь. Правда, очень-очень. Ради Пита и Примроуз. Ради нас с Хеймитчем. Ради Джейка. Мне не известны причины, по которым он снова посещает меня во сне. Порой все оборачивается кошмаром, а иногда — чем-то большим. Мы снова стоим на той скале друг напротив друга: теперь вместо него вниз лечу я. Я вытаскиваю его имя из стеклянного шара, он поднимается на сцену и становится рядом со мной: я не понимаю, кто мы — менторы или трибуты? Он признается мне в любви в прямом эфире, во время интервью с Цезарем. Мы возвращаемся с Арены вместе, сцепив руки в победном жесте. Нас приветствует родной Дистрикт. Вдруг я чувствую, как его хватка слабеет и, обернувшись, вижу, что вместо руки парня судорожно хватаюсь за воздух. Тело Джейка становится прозрачным и медленно растворяется в налетевшем порыве ветра. Парень улыбается мне напоследок и что-то шепчет, но я не разбираю слов. И я снова одна — на сцене, на Арене, в жизни. Я часто задумываюсь, что было бы, стань Райт ментором вместо меня. Почему-то мне кажется, что он справился бы с этой ролью намного лучше. В нем было больше силы и того отстраненно-холодного равнодушия, которое так необходимо, чтобы тренировать малолетних убийц, наблюдать, как они гибнут от рук таких же детей, а потом улыбаться и поздравлять их менторов с победой. «Смерть Джейка не была напрасной. Не позволяй ей потерять всякий смысл. Это все, что ты можешь сделать для него, ради его памяти», — повторяю я себе после очередного сна с участием моего покойного соперника, когда по утрам меня будит Хеймитч или яркий луч восходящего солнца. И все же, как только выдается свободная минутка, я отправляюсь в тренировочный зал и, облокотившись на холодную каменную стену, наблюдаю сквозь тонкое стекло за своими трибутами. Их соперники меня больше не интересуют: в первый же день тренировок по лицу и телосложению каждого можно было увидеть, что они собой представляют. Рыжеволосая девочка с острой, по-лисьи хитрой мордочкой не может похвастаться физической силой или выносливостью, но зато быстро соображает и умеет просчитать действия соперников на несколько шагов вперед. Темнокожий звероподобный парень не блещет умом, не обучен боевым искусствам и владению оружием, зато всегда может положиться на грубую силу и свалить противника с ног простым, не особо искусным ударом. И так далее, Дистрикт за Дистриктом. Приятно думать, что каждый из них для меня словно открытая книга. Мне хватило увиденного на Арене во время собственных Игр, чтобы понимать других трибутов по выражению лиц, движениям и манере управляться с оружием. Следуя советам Хеймитча, Пит испытывает свою силу, поднимая громадные гири и бросая их в противоположный конец зала, и, припоминая мои подсказки, развивает навыки маскировки. Он не слишком умело обращается с оружием: сыну пекаря никогда не приходилось ни драться, ни добывать пропитание на охоте. Но сил у него определенного хватает. Я задумчиво смотрю на него и тихо вздыхаю: внешне он производит впечатление крепкого и выносливого парня, надолго ли хватит его показного спокойствия? Перевожу взгляд на Примроуз и машинально, не думая, ударяю по стене сжатой в кулак ладонью. Девочка учится выживать. Не убивать, не прятаться, не охотиться. Я вижу маленький костер, разведенный ее руками, искусно связанный узел, построенный шалаш. Никого убитого и ничего уничтоженного. Прим не хочет брать в руки оружие — она хочет жить и сохранять жизни других, неважно, животных или людей. С болью в сердце вспоминаю, что завтра — день тренировок трибутов с их менторами. Чему я могу научить эту девочку? Я ведь только и умею, что убивать. Не ради развлечения, но для того, чтобы выжить самой и спасти, что мне дорого. У каждого свой способ жить. Я вижу, как день за днем она все сильнее сближается с Рутой и мне это совсем не нравится. Слабые не должны объединяться, ни один из них не станет от этого сильнее. Слабые должны держаться рядом с сильными. Той ночью я не смыкаю глаз. Хеймитч некоторое время наблюдает, как я мечусь по комнате, сбивая углы и бессвязно бормоча что-то о Примроуз и о себе, после чего встает с кресла и становится у меня на пути. Развернувшись и не увидев ментора, я со всей силы врезаюсь в него и наконец останавливаюсь. Он молча обнимает меня одной рукой за плечи. Я прячу лицо у него на груди и глубоко дышу, пытаясь успокоиться. Вдох-выдох. Я слышу, как стрелки настенных часов с тихим скрипом отсчитывают секунды и минуты. Тик-так. Наше время остановилось, а их почти закончилось. Наутро я прихожу в зал для индивидуальных тренировок, ничем не выдавая своих чувств. Каменное выражение моего лица пугает ожидающую меня у запертой двери Прим, но я не решаюсь снять ставшую привычной маску даже при девочке.  — Чем займемся? — робко спрашивает она.  — Все зависит от тебя, — усмехаюсь я в ответ. — Покажешь, чему научилась за прошедшую неделю? Та кивает. Я устраиваюсь на узкой скамейке у стены и всем своим видом демонстрирую неподдельный интерес. Моего терпения хватает ровно на два часа. Прим делает все то же, что и в общем зале: вяжет узлы, сооружает ловушки, добывает огонь. Я чувствую нарастающее раздражение и, когда дело доходит до маскировки, на манер того, как это делает Пит, не выдерживаю.  — Достаточно. Девочка моментально улавливает в моем голосе стальные нотки недовольства и останавливается. Она стоит посреди зала, растерянно опустив руки, и вопросительно смотрит на меня. Я медленно подхожу к ней и, молча постояв рядом пару минут, вдруг резко и сильно толкаю ее в хрупкие плечи. Издав еле слышный стон, Прим падает на пол и больно ударяется головой. Она не понимает, что происходит.  — Зачем ты это сделала?  — Вставай, — угрожающе рычу я. Та сразу замолкает, встает и становится передо мной. Я достаю из кармана нож; Примроуз отходит на пару шагов.  — Не сможешь увернуться — твои проблемы. Значит, на одного трибута станет меньше. Поняла? Девочка молчит и лишь испуганно смотрит на острый клинок в моих руках. Я повышаю голос.  — Ты поняла меня?!  — Да. Выпад. Еще один. Лезвие со свистом разрезает воздух. Прим отшатывается то влево, то вправо, — неумело, неуклюже, с тихим, но пронзительно-высоким визгом загнанного в клетку зверька. Я все наступаю, и ей ничего не остается, кроме как шаг за шагом отходить назад. Еще метр — и она бьется спиной о стену. Прижимаю девочку к холодной ровной поверхности и приставляю к ее горлу нож. Я не отдаю себе отчет в том, что делаю. И лишь пульсирующая голубоватая венка на тонкой шее, закрытые в ужасе глаза и слезы, одна за другой стекающие по лицу Примроуз, заставляют меня остановиться. Я отшвыриваю в сторону клинок, нависаю над ней и грубо хватаю за шею, опершись другой рукой о стену.  — Посмотри на меня. Прим! Смотри на меня! Девочка приоткрывает глаза и сквозь вновь набежавшие слезы смотрит в лицо своей обидчице.  — Что ты сделаешь, когда на тебя вот так нападут на Арене? Чем ответишь? Разведешь костер и предложишь врагу поужинать с тобой?! Молчание.  — Не знаешь? А я знаю. Ну, спроси меня, чем все закончится! В карих глазах мелькает вопрос.  — Ты умрешь, — громко, по слогам произношу я. — Понимаешь? Ты. Умрешь.  — Я боюсь.  — Не того боишься. Ты боишься борьбы, когда надо бояться смерти.  — Но Рута тоже… Стоит мне услышать имя ее новой подружки, и меня снова охватывает неконтролируемый гнев. Я отстраняюсь, а затем со всей силы бью кулаком по стене, разбивая руку в кровь.  — Что «тоже»? Тоже маленькая и слабая? Тоже не умеет драться? Тоже умрет?! Мне нет дела до какой-то Руты! Примроуз плачет. Снисходительно фыркнув, отпускаю ее, подбираю здоровой рукой нож и устраиваюсь на полу в центре комнаты.  — Перед своим противником ты тоже вот так расплачешься? — ядовито интересуюсь я. — Не старайся, не поможет. Девочка вытирает слезы тыльной стороной ладони и подходит ко мне и, усевшись рядом, тихо говорит, показывая на мою руку:  — Нужно обработать рану … Ее слова и все тот же дружелюбный тон с нотками заботы надолго оставляют меня в замешательстве. Я снова не могу справиться с приступом ярости и, выхватив из рук девочки стеклянный флакон с дезинфицирующим раствором, разбиваю его об стену. Осколки разлетаются по всему залу. Солнце опускается чуть ниже, заглядывая в комнату сквозь небольшое окно под самым потолком; его лучи падают на черный пол и разбросанные на нем кусочки стекла и, отражаясь в прозрачных каплях лекарства, заставляют их сиять. Кажется, будто у нас под ногами небо, усыпанное сверкающими серебряными звездами.  — Встретив раненого, истекающего кровью врага, ты тоже достанешь аптечку и предложишь перебинтовать раны?! — мой яростный крик пугает Примроуз. Она делает несколько шагов назад и нерешительно повторяет:  — В открытую рану может попасть инфекция, ее нужно промыть и сделать перевязку… Ее взгляд, слова, интонации — все вызывает во мне еще больший гнев. Я не хочу, чтобы она спасала жизни. Я хочу, чтобы она жила.  — Я в порядке! — мой голос разносится по залу звонким, злым эхом. — Мне не нужна твоя помощь!  — За что ты так со мной? От так и звучащей в ее вопросе наивности меня разбирает смех. Моя подопечная с удивлением и обидой смотрит на меня, пока я громко, запрокинув голову, смеюсь. Наконец я обрываю веселье и, чуть подвинувшись и наклонившись к ней, отвечаю:  — Ты так ничего и не поняла, малышка. Ладно, я скажу тебе, зачем. Но только когда закончится тренировка. Поверь мне, ты не пожалеешь, если доживешь до вечера. А теперь вставай. Прим покорно поднимается на ноги и выжидательно смотрит на меня. Я протягиваю ей нож; девочка отшатывается.  — Мне снова тебя толкнуть? Или, может быть, ударить? Трибут испуганно смотрит на меня и протягивает дрожащую руку за клинком.  — Ты видела, как я на тебя нападала. Теперь твоя очередь. Повторяй мои движения. Это просто. Та сжимает ладонь вокруг основания ножа и неловко пытается ударить. Я со вздохом делаю шаг назад, вперед, влево и вправо, кружась вокруг девочки и поддразнивая ее. Мне скучно. И я буквально чувствую, как она слабеет, как заканчиваются силы, словно оружие вытягивает их из нее.  — Я не могу. Прости, Генриетта. Я не могу! Примроуз опускает руки и с отвращением отбрасывает нож в сторону. В мою сторону. Я отвлекаюсь на ее крик и не сразу замечаю летящее лезвие. Мне не хватает доли секунды, чтобы увернуться. У девочки нет сил на настоящий удар; вместо того, чтобы впиться в кожу, клинок пролетает совсем рядом, скользит по ноге, с легкостью разрезая ткань защитного костюма, и оставляет после себя глубокий порез. Все тело пронзает хорошо знакомый электрический разряд боли. Я улыбаюсь. Прим в ужасе закрывает лицо руками, стремясь подавить крик и бежит ко мне.  — Прости… — никогда не слышала столько вины в одном слове. Лишь мельком взглянув на рану, залитую свежей кровью, девочка вскрикивает и бросается к шкафу с аптечкой. Опустившись передо мной на колени, она достает заживляющую мазь, но я на секунду останавливаю ее.  — Умница. Девочка поднимает на меня непонимающий взгляд и долго смотрит в глаза, пытаясь найти ответ. Наверное, я кажусь ей сумасшедшей. Пусть. Я лишь усмехаюсь: ко мне возвращается мое прежнее, странное равнодушно-раздраженное настроение.  — Я сама могу о себе позаботиться, — сухо отвечаю я в ответ на ее попытки помочь. Но Примроуз впервые за все время не слушается. Усадив меня прямо на пол, она проворно останавливает кровь, смазывает рану и накладывает стерильную повязку. Я с удивлением наблюдаю за ее ловкими движениями.  — Ты где-то училась оказывать первую помощь?  — Нет, меня научила мама. Я помогала ей ухаживать за больными и ранеными, — улыбается Прим. Знаю эту улыбку — это воспоминания о доме и семье. У меня перехватывает дыхание. Это все, что у тебя осталось, малышка. Память.  — Может, закончим на сегодня? — нерешительно спрашивает девочка. — Рана серьезная, тебе нужно отдохнуть. Ухмыляюсь: да уж, Хеймитч умеет натачивать ножи.  — Дело не во мне, — хмуро отвечаю я. — Ты не видишь в этом смысла, да? В нашей тренировке? Прим долго и пристально смотрит на меня, прежде чем ответить.  — Не я одна.  — Это не так, — вслух я возражаю, но мысленно признаю ее правоту. Как малодушно с моей стороны. Прим встает, относит аптечку на место и возвращается ко мне, чтобы помочь подняться. Я бросаю на нее злой взгляд и упрямо отталкиваю протянутую руку. Чуть прихрамывая, добираюсь до скамейки и опускаюсь на узкую деревянную поверхность. Девочка садится рядом, взяв со стола недовязанный узел. Я смотрю на быстрые движения ее тонких пальцев и чувствую странную горечь где-то глубоко внутри. Мы молчим: каждая задумалась о своем. Мы отказываемся от приглашения пообедать вместе с остальными трибутами или со своей командой: заказываем еду прямо в зал и перекусываем, растянувшись на полу. Разговариваем. Я задаю своей подопечной вопросы, что она будет делать на Арене, попав в беду. Примроуз не сразу, но отвечает, и тут же сбивает меня с толку: девочка думает и действует совсем не так, как поступила бы я или любой другой нормальный человек, которого я знаю. И я снова начинаю злиться. Не потому что ее ответы неверны — нет, они неверны для меня, той, которая хочет выжить ценой жизни своих противников, —, но я успокаиваю проснувшееся было упрямство, напоминая себе, что это Прим. Я зла на нее просто за то, что своим поведением и образом мыслей она заставляет меня чувствовать вину за свои поступки, за всю свою жизнь, за всех убитых мной людей, за каждую каплю крови, пролитую моими руками. Рядом с ней я чувствую себя жалкой злобной старухой и это ощущение рождает мучительную, угольно-черную зависть. Нас разделяют три года и бесконечное количество лет, на которые я стала старше всех тех, в чьей жизни нет и никогда не было Голодных Игр. В конце концов, собрав остатки сил и терпения, я тихо и твердо говорю:  — Завтра утром состоится демонстрация навыков перед Организаторами и спонсорами. Ты должна показать им все, на что способна. Мне плевать, как ты это сделаешь, но они должны запомнить тебя. Вспомни все, что произошло сегодня в этом зале. Все понятно?  — Да, — так же тихо отвечает Прим.  — Хорошо, — я подвожу итог нашей тренировке и встаю, чтобы уйти. Часы показывают семь вечера: я и не заметила, как пролетел день. Отчего-то сегодня мое время тоже слишком спешило.  — Генриетта! Я останавливаюсь у самой двери.  — Что?  — Ты обещала ответить на мой вопрос. В каждом уголке темного зала слышится мой громкий смех.  — У тебя их слишком много малышка. На какой именно?  — За что ты так со мной? Вздрагиваю. Я так надеялась, что она забудет о моем глупом обещании. Возвращаюсь в центр зала, наклоняюсь к сидящей девочке, осторожно беру ее за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза и отвечаю:  — Я просто хочу, чтобы ты жила. Когда-нибудь ты поймешь. Отпустив Прим, поворачиваюсь, чтобы снова попытаться уйти. Но…  — Генриетта!  — Что еще?  — Я уже поняла. Спасибо. Ее слова ранят меня намного сильнее и больнее, чем это сделал мой собственный нож целую вечность назад. Не оборачивайся. Не стоит. Не надо. Всегда прислушивайтесь к тому, что говорит ваш внутренний голос. Мой просил меня развернуться и уйти, но я не послушалась, о чем потом долго и мучительно жалела. Но это было много позже, в одной из моих следующих жизней. А сейчас … Я оборачиваюсь, встречаюсь взглядом с Примроуз и меня затягивает теплый омут глаз цвета молодого каштана. Она слишком добрая. И я бессильна перед ее добротой, точно так же, как перед своими чувствами к Хеймитчу, раз за разом заставляющими меня не глядя пересекать границы, которые я сама когда-то провела. Так и не сказав ни слова, опускаю голову, разворачиваюсь и стремительным шагом покидаю тренировочный зал, оставляя свою подопечную в одиночестве. Ей пора привыкать к этому неприятному чувству: умирать всегда одиноко.