Игра на двоих

— Тебе понадобятся силы, сегодня очень важный день. Ты должна что-нибудь съесть. Я закатываю глаза: Эффи в своем репертуаре. Даже сама того не желая и действуя исключительно из самых добрых и светлых побуждений, она умудряется разволновать и так нервного трибута еще сильнее.  — Бряк, оставь ее в покое. Захочет — поест, у нас еще есть время. Примроуз бросает на меня благодарный взгляд и тянется за высокой кружкой с горячим шоколадом. Я наливаю в стакан сок и поворачиваюсь к Питу и Хеймитчу.  — Что у вас нового? Как прошла тренировка? Вчера вечером, вернувшись к себе, я заперла дверь и, приняв душ, заползла в постель. Я долго не могла уснуть, но не решалась позвать Хеймитча: не хотела, чтобы он видел меня в том полуобморочном состоянии, в котором я вернулась с тренировки. Он бы узнал обо всем, что произошло в том зале, по одному моему взгляду. После душа, расчесывая влажные волосы, я долго смотрела в глаза своему отражению, пытаясь увидеть, чего в этом взгляде больше — сожаления и раскаяния или безумия и злости. Укрывшись одеялом с головой, я слушала стучащий по крыше пентхауса дождь и представляла, как он смывает самые болезненные воспоминания о сегодняшнем дне. Ночь прошла спокойно, зато теперь Эбернети не переставая сверлит меня взглядом. Мы разговариваем на отвлеченные темы, обсуждая наши дальнейшие шаги и давая советы трибутам, как следует вести себя на демонстрации навыков.  — Уже решили, чем будете завоевывать сердца спонсоров? — насмешливо спрашивает Хеймитч. Пит неуверенно кивает, а Прим лишь бледнеет, сравниваясь по цвету с белоснежной салфеткой, которую она держит в руках. Мы с ментором переглядываемся. Нахмурившись, я еле заметно качаю головой. Эбернети ловит мою ладонь на выходе из пентхаусе и тянет за угол. Я морщусь от боли: забыла принять болеутоляющее и смазать раненную на тренировке руку мазью.  — Ты в порядке?  — В полном. Он показывает на забинтованную ладонь.  — Что случилось вчера?  — Днем — ничего. А что касается ночи… Прости, напарник, — грустно усмехаюсь я. — Мне просто хотелось побыть одной.  — Как тренировка? Я молча смотрю на него; из груди вырывается странный звук — нечто среднее между смешком и всхлипом.  — Значит, совсем паршиво.  — Не совсем, но вроде того.  — Эрика, ты же с самого начала знала, чего ожидать.  — Знала, Хейм, — устало обрываю я его. Мы провожаем трибутов в комнату, где они будут дожидаться своей очереди продемонстрировать Организаторам полученные за неделю тренировок навыки, а затем возвращаемся в пентхаус. Наступает томительное ожидание. Я стою у окна, с притворным увлечением наблюдая за жизнью муравейника под названием Капитолий. Эффи что-то старательно записывает в ежедневник. Хеймитч ходит по комнате, касаясь всего, что попадется ему под руку. В какой-то момент он подходит ко мне и о чем-то спрашивает, но я лишь рассеянно киваю, не слушая ни слова из того, что говорит мужчина. Ему надоедает это занятие и, осторожно потрепав меня по распущенным волосам, Эбернети снова принимается мерить шагами гостиную. Вскоре к нам присоединяются Цинна и Порция. Эффи о чем-то увлеченно беседует со стилистом Пита, в то время как парень обменивается приветственным рукопожатием с Хеймитчем и подходит ко мне.  — Привет, Генриетта. Я только улыбаюсь в ответ.  — Как ты?  — Надеюсь, что моя подопечная дотянет хотя бы до начала Игр.  — Уверен, она переживет и финал, — Цинна и сам не верит в то, что говорит, но я благодарна ему за теплые слова и попытку успокоить неопытного ментора.  — У тебя все готово для завтрашнего вечера?  — Почти. Но прежде, чем внести последние штрихи, я хотел бы услышать твои пожелания.  — Я ведь не стилист, Цинна, — напоминаю я готовому возразить собеседнику. — И мы много раз обсуждали то, как должна выглядеть Примроуз в глазах зрителей.  — Просто назови то, что должно быть самым важным в ее образе, — настаивает он.  — Хорошо, — я сдаюсь под его неожиданным напором и, на минуту закрыв глаза, представляю себе Прим среди толпы разодетых и разукрашенных соперников. Мысли упрямо возвращаются к церемонии Жатвы. Я вижу свою подопечную, медленно идущую мне навстречу. Смотрю в испуганные глаза. Обнимаю за плечи. Девочка кажется слишком маленькой и хрупкой для обрушившейся на нее беды. Она не готова. Я бы хотела иметь достаточно сил, чтобы повернуть время вспять и позволить ей вернуться домой. Открыв глаза, моментально ловлю внимательный взгляд стилиста.  — Что ты видишь?  — Что ей здесь не место. Что она не отсюда, не из этого жестокого мира, тонущего в море крови. Что она выше всего этого. Что она живая, в отличие от всех нас. По мере того, как я говорю, в глазах творца вспыхивают искорки. Мне уже знаком этот взгляд стилиста: он загорается только в момент, когда кто-то или что-то вдохновляет его обладателя.  — Да, — медленно протягивает парень в ответ. — Кажется, я понял, о чем ты думаешь. Он не говорит больше ни слова, только стоит рядом со мной и, опустив голову, над чем-то размышляет. Минуту спустя Цинна разворачивается на каблуках, взметнув длинным подолом плаща, дает знак Порции и они вдвоем стрелой вылетают за дверь. Мои напарники непонимающе смотрят им вслед. А мне остается только надеяться, что в наших силах еще хоть как-то помочь юной мисс Эвердин. Подходит время обеда, но аппетита нет даже у Эффи. Безгласные скользят по отполированному полу, накрывая на стол. Меня раздражает доносящийся из столовой звон посуды: так я не смогу услышать стук двери, возвещающий о возвращении трибутов. Я не слышу, как возвращаются наши подопечные. Вместо этого вижу стоящего в дверях мертвенно-бледного Питера с натянутой улыбкой на лице и дрожащую Примроуз, чьи руки испачканы чем-то темно-красным. Мы встаем им навстречу. Пит кивает Хеймитчу и говорит, что все прошло не так уж плохо, а Прим молча подходит ко мне и, пряча глаза, обнимает. Не отвечая на объятия, я растерянно перевожу взгляд с девочки на ментора и Эффи. К счастью, Бряк разряжает накалившуюся обстановку: она оглушительно громко хлопает в ладоши и делано бодрым тоном отправляет трибутов в ванную, после чего они смогут присоединиться к нам за столом. Порция и Цинна возвращаются из своих мастерских. За обедом я молча наблюдаю за парнем и девочкой, пока мои напарники выспрашивают подробности. Пит в деталях рассказывает обо всем, что происходило за серыми стенами зала, а Прим отделывается лишь парой слов, так и не сказав прямо, какой именно навык она показала Организаторам. Вспомнив ее алые руки, я настораживаюсь. Под моим пристальным взглядом девочка пугается еще сильнее и хочет уйти в свою комнату, но Бряк не отпускает ее.  — Сначала мы должны узнать, сколько баллов вы оба получили.  — А можно вы узнаете об этом без меня? — робко спрашивает Прим. Вместо ответа Эффи смеется и, приобняв ее за плечи, ведет обратно в гостиную.  — Снова все или ничего? — шепотом подкалывает меня Хеймитч, развалившись рядом со мной на кожаном диване. Я усмехаюсь. Он намекает на мои испытания, когда я ожидала, что получу ноль, один, два балла за свою дерзкую выходку, но только не все двенадцать.  — Сегодня скорее ничего, — шепчу я в ответ, посматривая на левый край дивана, где сидят Прим и Питер. Наконец экран настенного телевизора загорается и мы видим бессменного ведущего Голодных Игр Цезаря Фликермена. Сегодня его волосы выкрашены в темно-синий цвет, а на шее красуется классическая черная бабочка. Он приветствует телезрителей, говорит пару слов о команде трибутов Семьдесят Четвертых Голодных Игр и переходит к результатам встречи Организаторов с их жертвами. Первый, Второй, Третий. Девять. Десять. Восемь. Очень скоро я забываю обо всем, потерявшись в числах. И не сразу улавливаю «Двенадцатый» и имена своих трибутов. Пит Мелларк. Восемь. Гостиная взрывается криками поздравлений. «Да, с этим можно работать!», — заявляет Эффи. Прим, уловив нотки гордости в ее голосе, съеживается и забивается в самый угол дивана, стараясь стать незаметной. Примроуз Эвердин. Десять баллов. Фликермен поздравляет последнего трибута с невероятно высоким результатом и прощается с телезрителями до завтрашнего интервью. Изображение гаснет, и в гостиной надолго повисает мертвая тишина. Все взгляды направлены на Прим. Та смущается и, по очереди посмотрев на каждого в комнате, тихо спрашивает:  — Что скажете? Я справилась? Все присутствующие разражаются смехом.  — Справилась? — насмешливо переспрашивает Хеймитч. — Ты определенно произвела на всех сногсшибательное впечатление! Все берут напитки с подноса на журнальном столике и поднимают бокалы за трибутов Дистрикта-12. Прим не двигается с места и не сводит с меня вопросительного взгляда. Почувствовав, как волнение отступает, я киваю и растягиваю губы в улыбке. Да, малышка, ты справилась. Только как? Теперь вопросы появляются у меня. Мы еще долго остаемся в гостиной, подводя итоги сегодняшнего дня и обсуждая планы на завтра. Прим выглядит очень усталой, и Эффи разрешает ей пойти отдохнуть. Я с удивлением смотрю девочке вслед, пока она выходит из комнаты. В ней что-то изменилось, будто она повзрослела всего за несколько часов. Юная мисс Эвердин скрывается в своей спальне и, отказавшись от ужина, не выходит до утра. Следующий день оказывается ничуть не проще своего предшественника. За завтраком я с долей злорадства узнаю, что Эффи разбудила трибутов на рассвете, чтобы они успели подготовиться к встрече с Цезарем. Им обоим придется вытерпеть трехчасовую лекцию Бряк о том, как держать себя перед камерой, зрителями и Фликерменом. Мы с Хеймитчем переглядываемся, дружно закатываем глаза и, не слушая возмущенных криков Эффи — что-то о безответственности — отправляемся на прогулку по городу. Проснувшись сегодня утром, я неожиданно поняла, что мне хочется хотя бы на несколько мгновений почувствовать себя частью праздника, что отмечают сейчас на улицах Капитолия. Хеймитч удивился моей просьбе, но не стал возражать. Вижу, что ментор готов сделать все, что угодно, чтобы отвлечь меня от происходящего в эту минуту в Центре Подготовки, и я безумно благодарна ему за это. Мы возвращаемся в пентхаус после полудня и моментально попадаем в водоворот творящейся вокруг суеты. Все по знакомому сценарию: тело, лицо, кожа, волосы, ногти. Нас с Прим готовит одна команда. Моя подопечная варится в масляной ванне, а я тем временем прыгаю в душе под струей кипятка. Вернувшись в комнату и увидев разложенные на столе инструменты, девочка издает писк полузадушенной мыши. Октавия и Вения избавляют нас от лишней растительности на лице и теле, а заодно подравнивают волосы, укоротив их примерно на треть. По времени все процедуры длятся примерно вечность. Я собираюсь мирно задремать в глубоком кресле под тихую беседу Флавия и остальных, но умоляющий взгляд Примроуз заставляет меня проснуться. Она нервничает от того, что с ней делают эти куклы, и от того, что ждет ее вечером. Поддавшись внезапному порыву, я протягиваю ей руку. Она цепляется за нее своей и улыбается. «Не того боишься», — одними губами шепчу я девочке. Та смелеет и сама заводит ничего не значащий разговор с кружащей вокруг нее Октавией. Удовлетворенно усмехнувшись, я закрываю глаза и откидываюсь на спинку кресла, позволяя помощникам Цинны делать все, что заблагорассудится. Ведь мне хорошо известно, что стилист обозначил границы и дал этой тройке разноцветных клоунов четкое указание не переусердствовать. Как только команда подготовки заканчивает свою работу, в комнату проскальзывает Цинна с ворохом черно-белых тряпок. Знаю, не должна так называть созданные моим гениальным другом произведения искусства. Он протягивает мне черное платье со спущенным плечом и коротким разрезом внизу. Когда я втискиваюсь в этот узкий шелковый футляр, облегающий, словно вторая кожа, стилист приносит картонную коробку с обувью. Каблук так высок, что, когда я обуваю туфли, приходится схватиться за подоспевшую Вению, чтобы не упасть. Октавия делает мне макияж, покрывая веки слоем дымчатых теней, а губы — липким прозрачным блеском. Флавий укладывает непослушные волосы в замысловатый пучок и украшает его небольшой серебряной короной. Последний штрих — длинные перчатки и горсть угольно-черных блесток на обнаженном плече и ключице. Теперь очередь Примроуз. Белое платье из шелка с длинной струящейся юбкой и рукавами из легкой, полупрозрачной ткани. Сандалии с таким невероятным количеством тонких ремешков, что сам Цинна успевает запутаться, прежде чем находит последнюю застежку. Светло-русые волосы связаны в косу, несколько коротких прядей обрамляют лицо, придавая ему нежность. Почти незаметные на бледной коже тени цвета рассветного неба и тот же бесцветный блеск для губ. Она похожа на ангела: не хватает только пары крыльев. Я бесконечно долго смотрю на ее отражение, не решаясь сказать ни слова.  — Ты очень красивая. Эти слова, готовые сорваться с моих губ, произносит она. До меня не сразу доходит, что Прим говорит обо мне. Слабо улыбнувшись, я лишь качаю головой в ответ.  — Хотела бы я быть такой, как ты. Моя улыбка гаснет. Я поворачиваюсь к девочке, внимательно смотрю ей в глаза и со всей серьезностью, на которую способна, говорю:  — Не надо, Прим. Я далеко не лучший пример для подражания. Трибуты стоят друг за другом, ожидая своей очереди выйти на сцену. Менторы и стилисты должны сидеть в первом ряду зрительного зала, наблюдая за своими подопечными и оказывая им моральную поддержку. Я вижу, какими испуганными становятся глаза Примроуз по мере того, как за кулисами остается все меньше трибутов. Тогда, шепнув Хеймитчу, что присоединюсь к нему и Эффи через минуту, я подхожу к девочке и, наклонившись к ней, шепчу:  — Я лучше многих знаю, как ты себя чувствуешь. Не собираюсь читать тебе нотаций о правилах поведения — Эффи об этом уже позаботилась —, но скажу пару слов. Один очень умный человек когда-то попросил меня не слушать ничьих советов и просто быть самой собой. То же самое я говорю тебе сейчас. Ты можешь бояться чего угодно, но ты должна найти в себе силы быть той, кто ты есть.  — А кто я? Я усмехаюсь.  — Ты сама ответила на свой вопрос вчера утром. С этими словами я мягко подталкиваю девочку к сцене, где ее уже с нетерпением ждет Цезарь, и незаметно пробираюсь в зрительный зал.  — А вот и она, самая юная участница Семьдесят Четвертых Голодных Игр! Когда Примроуз появляется из-за кулис, весь зрительный зал во главе с уронившим микрофон Цезарем восхищенно вздыхает и теряет дар речи. Я судорожно сжимаю руку сидящего рядом Хеймитча, пока тот переводит озадаченный взгляд с девочки на меня и довольного Цинну. Эффи прикладывает к лицу кружевной платок, пытаясь скрыть слезы. По дорожке, ведущей в центр зала, медленно идет ангел. В зале так тихо, что слышен шорох ее шелковой юбки. Примроуз двигается так осторожно и плавно, что при взгляде на нее создается ощущение, будто она летит, почти не касаясь пола ногами в сандалиях. За ее спиной развеваются два широких белоснежных крыла, объятых огнем. Язычки пламени вздымаются вверх, окутывая девочку сероватой дымкой. Она кажется чем-то нереальным — видением, призраком — чем угодно, но только не человеком. Прим подходит к самому краю сцены. Свет в зале гаснет, и мы видим ее словно парящей в воздухе над нами. Да, она выше всех нас. Выше целого мира. На лице девочки отражается столько эмоций, но страха среди них нет. А в следующее мгновение на ее платье появляются алые пятна, словно Прим истекает кровью. В ответ на мой испуганный взгляд Цинна шепчет: «Ты же хотела, чтобы все увидели, что делает наш жестокий мир с такими ангелами, как она. Они увидят… ». Даже сам Цезарь стоит позади нее, не говоря ни слова. Тишину прерывает звук гонга: их время истекло. Они даже не прощаются: Прим разворачивается и, улыбнувшись ведущему, улетает со сцены и скрывается за кулисами. Вслед за ней спешим и мы: интервью с Питом можно увидеть и на многочисленных экранах, которыми увешаны комнаты позади сцены.  — Все в порядке? — тихо спрашиваю я, поймав девочку на выходе из зала.  — Да, — нервно смеется она. — По-моему, Цинна слегка перестарался с алой краской. Тем временем Цезарь наконец стряхивает оцепенение, в которое он впал при виде Примроуз, поднимает с пола микрофон под добродушные смешки публики и приветствует последнего трибута. Пока они разговаривают, я ловлю себя на мысли, что совсем не знаю Пита. Все, что я могу сказать о парне — это то, что вижу, глядя на него. Идеально отглаженные брюки со стрелками, начищенные ботинки, черная рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами. Он держится непринужденно, пытается шутить и быстро находит с Фликерменом общий язык. Но для своего ментора парень так и остается загадкой. Последний вопрос Цезаря заставляет прогнать непрошеные мысли и вновь уставиться на экран.  — Ну, есть одна девушка, — немного застенчиво признается Пит. — Она всегда мне нравилась, но не замечала меня. Ведущий издает разочарованный вздох, но тут же берет себя в руки и жизнерадостно восклицает:  — Ты должен сражаться! Ты должен победить! И когда ты вернешься домой, она обратит на тебя внимание. Правильно? В зале раздаются крики. Зрители согласны с Цезарем и уже предвкушают красивую историю любви Победителя из Дистрикта-12.  — Спасибо, — печально улыбается Питер. — Это мне вряд ли поможет…  — Почему это?  — Видишь ли, Цезарь, вместе со мной в Капитолий приехала ее младшая сестра. Публика потрясенно умолкает.  — Да, не повезло, — задумчиво протягивает ведущий. Я думаю, как интересно устроена наша жизнь, но раздавшийся позади знакомый лающий смех рождает подозрения в незапланированности происходящего на сцене.  — Он на самом деле влюблен в Китнисс? — с любопытством спрашиваю я стоящего рядом Хеймитча.  — Нет, — самодовольно ухмыляется тот. — Он просто слишком добр и послушен для того, чтобы не поддаться на мои провокации. Это игра, детка. Наша игра с нашими правилами. Я решил сыграть партию в любовь. Присоединишься?  — С удовольствием, ментор, — по моим губами пробегает горькая усмешка. — Ведь чем бы все ни закончилась эта авантюра, мы с тобой выйдем из нее победителями. Эбернети растягивает тонкие губы в зловещей улыбке: — Если все пойдет по плану, не только мы. Примроуз переводит растерянный взгляд с экрана на нас с Хеймитчем и обратно.  — Что все это значит? Я спрашиваю себя, какие слова нужны для того, чтобы объяснить этому наивному и невинному ребенку правила Игры, в которую все мы собираемся сыграть. Не успеваю я продумать и одной фразы, как меня опережает напарник. Может, это и к лучшему: как я уже успела убедиться на собственном опыте, Эбернети — настоящий мастер интриг.  — Мы хотим дать хотя бы одному из вас шанс выбраться живым из той мясорубки, в которую вы завтра попадете. Я мрачно качаю головой: слова мужчины прозвучали грубо, но зато ни одним из них он не погрешил против истины.  — Я мог бы разрекламировать вашу историю так, что твоя и его популярность взлетят до небес. А это, малышка, ничуть не повредит, когда кому-то из вас понадобится помощь на Арене и мы с Эрикой будем вынуждены искать спонсоров, готовых пожертвовать определенную — заметь, немаленькую — сумму на ваше спасение.  — Мне это не нравится, — тихо признается девочка. «Мне тоже», — мысленно заканчиваю я. — «Но выбор у нас небогатый». Шоу заканчивается. Цезарь благодарит Пита за приятную компанию и интересную беседу, желает зрителям спокойной ночи и советует всем нам хорошо выспаться перед самым важным — первым — днем Голодных Игр. Мелларк скромно улыбается и скрывается за кулисами. Мы выходим ему навстречу: Хеймитч удовлетворенно кивает и дружеским жестом хлопает его по плечу. Эффи кружит над Примроуз, не переставая сетовать на чересчур инициативного Цинну, который, видите ли, не удосужился обсудить все детали образа ее трибута.  — Эффект был сногсшибательный, Бряк, — посмеиваюсь я, глядя на расстроенную мордочку капитолийки. — Тебе не о чем беспокоиться.  — Очень надеюсь, дорогая, — удрученно вздыхает женщина. Мы еще долго стоим за кулисами, принимая поздравления и пожелания удачи. Пообщавшись с довольными увиденным зрителями и раздав автографы желающим — только не спрашивайте, на чем порой просят расписаться — к нам возвращаются стилисты. Каждый едва удерживает в руках около десятка пышных букетов, которые они в следующую минуту бесцеремонно сваливают на стоящий у них на пути стол. Пока я провожаю взглядом слуг, уносящих это разноцветное безобразие, у меня появляется идея.  — Эффи, можно тебя на минутку? — мой приторно-вежливый тон приводит Бряк в самое приятное расположение духа и она, даже не сделав мне, как обычно, замечание о том что взрослых не перебивают, обрывает разговор на полуслове. Я приподнимаюсь на носках — каблуки ее туфель в два раза выше моих — и быстрым, но осторожным движением выдергиваю из букетика живых цветов, украшающих ее элегантную вечернюю шляпку, ярко-желтую розу. Забыв об этикете, капитолийка взвизгивает от моей вопиюще дерзкой выходки и дрожащими от испуга руками поправляет сбившийся набок головной убор. Мигом отскочив от нее подальше и убедившись, что эта сумасшедшая поклонница последних писков моды не бежит за мной, я стряхиваю с бедного, красивого в своей естественности цветка налипшие с наряда Бряк блестки. Иду навстречу Цинне и без лишних слов протягиваю ему розу. Стилист, на глазах которого и разворачивалась последняя сцена, смеется так, что его карие глаза начинают блестеть от набежавших слез.  — Спасибо, Генриетта, — вдоволь насмеявшись, парень протягивает руку, легким движением проводит по моей щеке в знак признательности, берет цветок и прикалывает его на лацкан пиджака. Я подхожу чуть ближе и осторожно, стараясь не задеть нежные лепестки, обнимаю Цинну.  — Это я должна благодарить тебя за то чудо, что мы видели сегодня на сцене.  — Всегда пожалуйста, — шепотом отвечает стилист и обнимает меня в ответ. Подошедшая Бряк бросает на нас испепеляющий взгляд, но подрагивающие уголки ее губ — явный признак того, что капитолийка не собирается злиться или обижаться. Уже по сложившейся традиции Эффи приглашает стилистов на ужин, и мы всей компанией отправляемся в пентхаус. Я иду во главе нашей процессии; оставив трибутов позади, ко мне присоединяется Хеймитч.  — Мне уже можно начинать ревновать? — шутливо спрашивает он. Я делаю удивленное лицо и несильно, тоже в шутку, толкаю его в спину. Эбернети делает вид, что даже не почувствовал моего прикосновения, настолько слабым оно было, а затем, улыбаясь моему притворно-обиженному виду, небрежным жестом забрасывает руку мне на плечо. Даже помня о том, где мы находимся, я не хочу отстраняться. В опустившихся сумерках мы идем по широким улицам столицы, громко смеясь и ловя на себе взгляды прохожих, скорее, понимающие и одобрительные, чем наоборот. Сегодня у нас тоже праздник. Не обращая внимания на ворчание Эффи, я снимаю туфли и, держа их в руках, иду босиком по еще не успевшему остыть асфальту. Хеймитч ослабляет узел галстука и облегченно вздыхает. Питер и Примроуз обгоняют нас и, взявшись за руки, бегут по проспекту и тоже смеются в унисон. Я чувствую себя так, будто выпила несколько бокалов вина: кружится голова и слегка заплетаются ноги, а все, что происходит вокруг, вызывает улыбку. Но я не боюсь этого состояния — напротив, я получаю удовольствие от лежащей на плече и тем самым внушающей спокойствие руки Хеймитча, от звонких голосов наших юных трибутов, от широкой улыбки Эффи, от болтовни гордых за себя и своих подопечных стилистов. Мне хорошо, и я так не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Но этого, конечно, не происходит: мы возвращаемся в наше скромное по меркам Капитолия жилище. Безгласые накрывают на стол и жестом приглашают на ужин. Сегодня в столовой царит радостное оживление: все дружно делают вид, что не думают об одном кровавом событии завтрашнего дня и следующих двух-трех недель, и даже я присоединяюсь к ним, позволив себе хоть на несколько часов забыть о поводе, по которому мы здесь собрались. Покончив с основным блюдом, заказываем десерт. Слуга ставит на стол широкий поднос с многоярусным тортом, а Цинна эффектным жестом поджигает его. Я ожидаю увидеть испуг в глазах Прим, но девочка еще раз удивляет меня: при виде вспыхнувшего на тарелке пламени она лишь издает радостный возглас и хлопает в ладоши. После, захватив поднос с напитками, перебираемся в гостиную и допоздна смотрим телевизор — запись интервью и прямой репортаж с главных улиц Капитолия, где проходит празднования, посвященные новому сезону Голодных Игр. Мы вспоминаем о времени, только когда настенные часы возвещают о наступлении нового дня. Примроуз и Питер, будто очнувшись после долгого сна, с недоумением оглядываются по сторонам. Эффи отправляет их спать. Я провожаю трибутов внимательным взглядом, пока каждый не скрывается за дверью своей спальни, и неожиданно замечаю, что все остальные — ментор, Бряк, Цинна и Порция — делают то же самое. Внезапно мне в голову приходит мысль о том, что всего пару лет назад — когда наставниками трибутов Дистрикта-12 из знакомых мне лиц являлись только Хеймитч и Эффи, — все было по-другому. Кажется, многое изменилось с тех пор. Сейчас то, что день за днем происходит на двенадцатом этаже Центра Подготовки, уже давно вышло за рамки обычных отношений между трибутом и ментором. Я желаю всем добрых снов и ухожу к себе. Сняв платье и распустив волосы, стою под душем, наблюдая, как тонкие струйки чистой и теплой воды стекают по замерзшему телу. Действие наркотика под названием эйфория, подмешанного в мою кровь праздничным духом прошлого вечера, медленного проходит, и я снова остаюсь наедине со своими страхами. «Это нормально», — повторяю я, скользя невидящим взглядом по белоснежной кафельной плитке, которой выложена стена ванной комнаты. Переодевшись в просторные штаны и длинную майку, медленно, прядь за прядью, расчесываю волосы, глядя в окно на огни ночного Капитолия. Мне не заснуть этой ночью. И есть еще кое-что, что я должна успеть сделать до начала Игр. Не знаю, зачем. Не знаю, правильно ли это или нет. Но какая-то невидимая сила толкает меня в спину, заставляя покинуть свою тихую обитель. Я выхожу в темный коридор и двигаюсь почти на ощупь: единственным источником света служит тусклое бра на стене столовой, мимо которой лежит мой путь. Чуть повернув голову, я вижу сидящего за столом Хеймитча. Ментор держит бокал и неторопливо покачивает его за тонкую ножку; в полумраке темно-красное вино кажется черным. Его левая рука лежит на столе. В зажатой в кулак ладони поблескивает серебром лезвие ножа. Не решившись сказать ни слова, я просто прохожу мимо, дальше по коридору. Он не замечает меня, не слыша даже шороха моих шагов. Не только мне не суждено уснуть сегодня: каждый из нас, будь то ментор или трибут, по-своему переживает последнюю ночь перед Играми. Как угодно, но вряд ли в объятиях Морфея. Массивная деревянная дверь со скрипом приоткрывается, гостеприимно впуская меня в чужую спальню. Неслышно ступая по пушистому ковру, я приближаюсь к кровати и осторожно сажусь в изножье. Девочка крепко спит, почти с головой укрывшись тонким одеялом. Я подвигаюсь чуть ближе к ней и несколько минут сижу неподвижно, наблюдая за кажущимся таким безмятежным сном Прим. Отчасти завидуя ей, отчасти сочувствуя. Ветер, долетающий из приоткрытого окна, треплет русые завитки волос, разбросанных по подушке. Чуть подрагивают светлые ресницы. Ее от природы бледная кожа кажется болезненно-серой в свете одинокой Луны, освещающей черный небосвод. Вдруг Примроуз издает тихий стон. Нахмурив тонкие брови и сжав край одеяла в маленьком кулачке, она мечется по постели и кричит. Я помню, что не должна делать ничего, о чем могу пожалеть. Помню. Но не все ли равно, если я и так уже сделала слишком много, и все Семьдесят Четвертые Игры впоследствии станут для меня сплошным поводом для сожалений? Я едва касаюсь волос цвета спелого льна и легкими, почти невесомыми движениями глажу девочку по голове. И она, словно в насмешку, сразу успокаивается и затихает. Сбросив одеяло, Примроуз сползает с подушки и сворачивается клубочком рядом со мной. Слишком близко ко мне. Я хочу уйти, но один взгляд, брошенный на ее руку с раскрытой ладонью, заставляет меня замереть. На ее внутренней стороне, от локтя до тонкого запястья тянется глубокий, едва заживший порез. Его края скреплены аккуратными стежками. Как я не увидела его раньше? Не веря своим глазам, протягиваю руку и провожу кончиком пальца по уродливой отметине. Так вот за что эта девчонка получила десять баллов: она порезала себя на глазах у Организаторов, а затем быстро залечила рану. Я усмехаюсь: хотелось бы мне видеть лицо Сенеки Крейна, когда тот смотрел на истекающего кровью трибута. Не на экране — в жизни.  — Останется шрам, — шепчу я, чувствуя под рукой сшитые вместе клочки разрезанной плоти. И тут же ловлю на себе взгляд Примроуз. Отчего-то она не удивлена, словно ожидала, что я приду к ней этой ночью.  — Что ты натворила, малышка? — тихо спрашиваю я. Прим не таясь смотрит мне в глаза. Ее голос звучит как никогда уверенно:  — Я сделала так, как ты говорила. Я старалась, чтобы они запомнили меня.  — Они запомнят, поверь мне. В комнате ненадолго повисает напряженное молчание. Примроуз приподнимается на постели и садится рядом со мной, спустив ноги на прохладный пол.  — Много было крови?  — Достаточно, — девочка усмехается и я вижу в ее изменившемся выражении лица саму себя. Те же слегка приподнятые уголки изогнутых губ, тот же снисходительный взгляд. Когда она успела стать похожей на своего незадачливого ментора?  — Несколько человек потеряли сознание, — смеясь, рассказывает девочка. — А Главный Распорядитель побледнел и упал в кресло. Зловеще улыбаюсь: да, это зрелище определенно стоило увидеть. Лучше упавшего в обморок от одного вида крови Сенеки может быть только Сенека на созданной им Арене Голодных Игр. Решаю, что пора уходить: достаточно откровений для одной ночи. Но Примроуз останавливает меня, схватив за руку:  — Сегодня последняя ночь перед Играми. Ты ничего не хочешь мне рассказать? Я поворачиваюсь к ней и, наклонившись, шепчу:  — У тебя слишком хорошая память. Шутка выходит невеселой и звучит жалко, будто наспех придуманное оправдание.  — Каково это — умирать? Прикрыв глаза, я вспоминаю свои Игры и все, что за ними последовало. Боль, кровь, страх, попытки забыться.  — Порой это намного легче, чем жить. Девочка замолкает, но ненадолго.  — Будет больно?  — Совсем немного, — даже я сама слышу оттенок вины в собственном голосе. Звучит, будто это я убиваю сидящую рядом девочку. Отчасти так, наверное, и есть. — И все быстро закончится. Немного подумав, добавляю:  — Для таких, как мы, Прим, Смерть — не враг. Сначала ты боишься Смерти, боишься обернуться и увидеть ее у себя за спиной, но очень скоро свыкаешься с постоянным, пусть и невидимым, присутствием. Она всегда рядом: кружит над твоей головой грозовым облаком в пасмурный день, наблюдает за тобой из-за угла, знает о тебе абсолютно все, больше, чем ты сама. Она в каждой капле крови, на лезвии ножа в твоей руке, на кончике каждой стрелы в колчане противника. Ты прячешься от нее, а затем, привыкнув, даже перестаешь чувствовать ее незримое присутствие. Иногда она уходит, но ненадолго, и обязательно возвращается. Если тебе повезет, все произойдет так быстро, что ты даже не поймешь: на этот раз она пришла, чтобы увести тебя за собой. С этими словами я поднимаюсь на ноги и иду к двери. Но, не успеваю тронуть деревянную строку, как Примроуз снова заставляет меня задержаться.  — Я не знала, что покажу Организаторам вплоть до самого последнего момента, до минуты, когда прозвучало мое имя.  — Как ты решилась на это? — обернувшись, жестом показываю на едва затянувшуюся рану.  — Я долго думала, как поступила бы ты на моем месте.  — Я не самоубийца, малышка, — усмехаюсь я.  — За что ты получила двенадцать баллов?  — Если ты внушила им страх и, может быть, уважение, то я — ужас и отвращение. У каждого свои методы, Прим.  — Ты хотела жить?  — Да. Очень. Я заранее боюсь вопроса, который не по годам умная девочка задаст мне следующим.  — А сейчас? Задумчиво постукиваю костяшками пальцев по двери. Полированная древесина тихо звенит под моими слабыми ударами.  — Думаю, нет.  — Тогда почему…?  — Почему я жива? — мне вдруг становится смешно. — У меня просто есть определенные причины на то, чтобы жить. Как только этих причин не станет, не станет и меня.  — А у этих причин есть имена? Я в который раз мысленно поражаюсь ее проницательности.  — Да, — мои губы трогает тень улыбки. — Но это не только люди. Мне нужно кое-что сделать… Успеть сделать, пока Смерть наконец не придет, чтобы забрать меня с собой.  — Ты ждешь этого момента?  — В плохие дни — да, в хорошие — нет. Я стараюсь жить так, чтобы потом, в свои последние мгновения не жалеть о потерянном времени. Ты задаешь слишком много сложных вопросов, Прим.  — Можно еще один? Последний?  — Да, — опрометчиво говорю я, еще не зная, как сильно пожалею о сорвавшемся с языка коротком слове.  — Ты хотела, чтобы я показала Организаторам что-то особенное… чтобы они не забыли обо мне.  — Так было нужно, — твердо отвечаю я. — Ты все сделала правильно. Ты рисковала, но это того стоило.  — Хорошо. А ты?  — Что я?  — Ты запомнишь меня? Комок в горле мешает говорить, и мой голос срывается на хрип загнанного в ловушку зверя.  — Тебя… Тебя невозможно забыть, Примроуз Эвердин. Не оборачивайся к ней. Не подходи к ней. Не прикасайся к ней. Я стремительно вылетаю из комнаты, теряя последние крохи самообладания. Проходя мимо гостиной, замечаю темный силуэт у окна. Пит. Забрался с ногами на подоконник, обнял себя за плечи и уставился на Главную Площадь, откуда, несмотря на предрассветный час, все еще доносятся воодушевленные крики толпы, предвкушающей незабываемое зрелище.  — Не спится? — я подхожу к нему со спины и сажусь напротив на широком каменном уступе.  — Уснешь тут, — невесело улыбается в ответ парень.  — Это было очень смело с твоей стороны, — замечаю я, имея в виду его интервью. — Не каждый решится поведать о своих чувствах на весь мир в прямом эфире.  — С моей стороны было бы смело не поддаться влиянию Хеймитча и играть по своим правилам, — усмехается Пит. — Спасать себя, а не Прим.  — Он хочет как лучше.  — Знаю. Спасибо вам обоим.  — За что?  — За то, что пытаетесь вытащить нас из этой ямы, полной крови невинных детей.  — У нас нет выбора, — смеюсь я. — Мы вас туда столкнули, нам же теперь и спасать. Так почему ты поступил так, как сказал ментор?  — Я просто испугался, — замявшись, признается Пит.  — У тебя много страхов?  — Не слишком. По правде говоря, их вообще не было до того момента, когда ты назвала мое имя со сцены на церемонии Жатвы. Я не выдерживаю его взгляда и бессильно опускаю глаза.  — Так получилось. Здесь нет моей вины.  — Знаю, — повторяет парень. — Я говорю не об этом. Когда я стал трибутом, меня вдруг начало страшить то, о чем я никогда и подумать не мог.  — Смерть?  — Нет, — он снисходительно качает головой. — Я боюсь потерять себя в этих Играх. Стать кем-то другим.  — Попробуй удержаться от соблазна измениться, может, очередная попытка очередного наивного трибута окажется успешной, — мой голос вибрирует от раздражения.  — Я просто не хочу быть пешкой в чужих руках, — оправдывается Мелларк.  — Ты уже ею стал. Пешкой в руках Хеймитча.  — Это другое.  — Ты думаешь, твоя жертва ради беззащитной девочки, которая тебе никто и которую убьют сразу после того, как расправятся с тобой, поможет тебе остаться человеком?  — Возможно.  — Ты и правда в это веришь?  — Стараюсь. Как бы то ни было, попытаться всегда стоит.  — Я бы сказала, стоит попытаться выжить самому.  — У меня не хватит сил, — сухо отвечает Пит. — Трудно верить в себя, когда даже самые близкие люди не поддерживают эту веру. Я задумчиво смотрю на него из-под нахмуренных бровей. Они слишком слабые от того, что слишком добрые. Но почему тогда я теряю свою силу перед их слабостью?  — Ты очень добрый, — чуть помолчав, говорю я. — Прим повезло бы, если бы ты и правда любил ее сестру. Тогда бы она вернулась домой целой и невредимой.  — Она и так вернется. Я обычно выполняю свои обещания.  — Если все ждут, что ради каждого из них ты будешь рисковать своей жизнью, — мой тебе совет, обещай как можно реже. Тогда, возможно, спасешь еще одну жизнь. Свою. Вместо ответа Пит лишь устало улыбается.  — Удачи тебе, Мелларк. Заставь меня поверить, что эта жертва и правда стоит твоих идеалов.  — Спасибо, Генриетта. Я оставляю парня любоваться светлеющим в преддверии рассвета небом и возвращаюсь к себе. Ментор уже ждет меня. Я молча подхожу к мужчине и, уткнувшись в широкое плечо, начинаю смеяться. Мой смех звучит беспечно, бессознательно и совершенно бессмысленно для тех, кто не знает, что значит быть ментором. Но это, конечно, не про Хеймитча. Он не смеется вместе со мной, догадываясь, чем все закончится. Я не могу остановиться до тех пор, пока смех не сменяют слезы. Я все крепче обнимаю ментора, не слыша, как хрустят его кости под моими, казалось бы, слабыми руками. Зная, что слова здесь не помогут, тот осторожно гладит меня по волосам. Моя истерика продолжается долго, до восхода солнца. На рассвете я наконец беру себя в руки и отправляюсь в ванную: у меня есть еще немного времени, пока Цинна и Порция одевают наших подопечных в серые балахоны и готовят к поездке на Арену. Хочу принять душ, но что-то удерживает меня. Я смотрю в зеркало на свои покрасневшие глаза, прокручивая в голове все откровения и признания, услышанные этой ночью. И, не в силах справиться с внезапным приступом раздражения, размахнувшись, со всей силы бью рукой по стеклу. На шум прибегает Хеймитч. Я заперла дверь, но его это не останавливает: он легко выламывает ни в чем не повинный кусок дерева и врывается в ванную.  — Тебя можно хоть на минуту оставить одну, не боясь, что ты что-нибудь натворишь?! — орет он. Я лишь молча смотрю на брызги крови на разбитом зеркале. Руку пронзает острая боль, и я опускаю ее под струю холодной воды, не сводя глаз с наших отражений.  — Ты, в отличие от твоей обреченной Прим, еще жива! Почему ты ведешь себя так, будто сама готова умереть?!  — Я не умираю, Хеймитч. Я убиваю. Я несу смерть.  — Ты несешь бред, детка. Я уже говорил тебе, помнишь? Ты жива, Эрика. Ты — жизнь. От гнева не остается и следа.  — Нет, Хейм. Жизнь — это она. А я — всего лишь ее тень. Светает. Один за другим в столовую приползают невыспавшиеся — или так и не спавшие? — стилисты и Эффи. Приходит Пит, ведя за собой сонную, едва открывшую глаза Примроуз. Меня занимает мысль, станет ли этот новый день последним для наших трибутов. Бряк и обе команды подготовки провожают нас до лестницы, ведущей на крышу, где трибутов и их менторов уже дожидается планолет. Все происходит очень быстро, и я рада этому: так у меня не остается времени на ненужные размышления. Вскоре мы оставляем Капитолий позади и приближаемся к Стартовому Комплексу. Хеймитч провожает Пита, я — Примроуз. Стою в центре знакомой маленькой комнатки под Ареной и помогаю девочке одеться. Ее наряд похож на мой, и это наталкивает меня на мысль, что нынешние условия не будут сильно отличаться от тех, в которых пришлось выживать мне. Пока Прим неохотно завтракает, даю ей последние указания. Вспомнив совет, которые в свое время дал мне Эбернети, категорически запрещаю соваться в Рог Изобилия. Девочка кивает, но по ее виду ясно, что она не слышит и половины моих слов. Шестьдесят секунд. Пора прощаться. Примроуз стоит напротив меня, но не решается сделать шаг навстречу. Я подхожу к ней сама. Девочка протягивает сжатый кулачок, жестом показав, чтобы я сделала то же. Я подставляю руку, и в ту же секунду на мою раскрытую ладонь неслышно падает золотая брошка в форме птицы.  — Сойка-пересмешница, — торопливо поясняет Прим. — Это талисман. Сестра дала мне ее перед Жатвой.  — Она защитит тебя, — шепчу я. — Давай я прикреплю ее к твоей одежде.  — Нет, — качает головой девочка. — Возьми. Отдай ее Китнисс. Ей тоже нужна защита. Меня же больше не будет рядом… Я прячу оберег в глубокий карман и порывисто обнимаю Примроуз. Она цепко обхватывает меня руками за шею и шепчет на ухо:  — Я не боюсь. Я держу ее руку в своей до самого конца, пока нас не разделяет стеклянный цилиндр, а часы не принимаются отсчитывать последние десять секунд до старта.