Игра на двоих

— Это слишком жестоко даже для Капитолия, — шиплю я Хеймитчу, пока мы выходим из зала.  — Для Капитолия может и так, — хмуро отвечает напарник. — А вот для Президента совсем нет. Как раз в его духе выходка. Мне остается только вздохнуть. Ну и как они себе это представляют? Прямо в разгар Голодных Игр Эффи Бряк приезжает в Двенадцатый Дистрикт, выходит на Главную Площадь, куда миротворцы согнали все население, словно скот на бойню, и объявляет о проведении еще одной церемонии Жатвы. Не такой, как обычно. Добровольной. А затем спрашивает потерявших дар речи жителей, кто готов отправиться на Арену, чтобы погибнуть за своего соотечественника. Не завоевать победу вместо него, а пасть смертью храбрых ему под ноги. Им, этим несчастным, не будет дано шанса победить, они идут на верную смерть, чтобы защитить честь своей Родины и спасти жизнь знакомого или не очень человека.  — Да, именно так, — кивает ментор. — Интересно, найдутся ли такие идиоты? Найдутся, Хейм. Я даже знаю, сколько и кто. Как наставники и защитники своих подопечных, я и Эбернети остаемся в Капитолии, пока Эффи и другие исполняющие обязанности сопроводителей отправляются в короткое путешествие по Панему. Поезд скоростной, весь этот фарс займет не больше одного-двух дней. Мы с Хеймитчем долго стоим на платформе, глядя вслед стремительно удаляющемуся составу. Бряк жизнерадостно машет нам рукой, выкрикивая короткие напутствия, но даже мне понятно, что ее живость и энтузиазм напускные. Теперь нам приходится следить сразу за двумя событиями, происходящими параллельно друг другу. Я долго не могу решить, какое из них более бесчеловечно. Трибуты прячутся по углам Арены; даже профи, и те притихли, устав бегать по лесу с огромными рюкзаками с припасами наперевес и затаившись в засаде. Организаторы пока не объявили им о произошедшем изменении в правилах. Я с отвращением думаю, что с годами этих самых правил в Голодных Играх становится все меньше. Сплошные исключения, сплошные изменения, сплошной беспредел. Что будет дальше, на Третьей Квартальной Бойне? На Арену загонят все подрастающее поколение Дистриктов? Или, например, Победителей прошлых лет? Истощится ли когда-нибудь фантазия Сноу и его приспешников? Вечером следующего дня начинаются прямые трансляции с Главной Площади каждого Дистрикта. Кто хочет пойти добровольцем на смерть? Молчание. Равнодушное, мрачное, грозное, потрясенное. Дистрикт-1. От раздавшегося в первых рядах издевательского смеха кровь стынет в жилах. Они верят в своих трибутов и ждут, когда придет их — и только их — час. Дистрикт-11. Кто пожертвует собой ради жизни маленькой Руты? Тишина. Только ветер завывает где-то вдали, меж молодых деревьев, выращенных ее руками. Дистрикт-12. Не делай этого. Ты — не то чудо, которое могло бы ее спасти. Твоя смерть будет напрасной и принесет только боль единственному оставшемуся в живых члену семьи. Я прекрасно знаю, с кем мне предстоит столкнуться вечером в нашем пентхаусе под крышей Центра Подготовки. Я вижу, как Китнисс Эвердин поднимается по широким каменным ступенькам навстречу протянувшей руку Эффи и, глядя прямо в объектив камеры, называет себя добровольцем. Я уже ненавижу эту глупую девчонку, готовую вот так легко расстаться с жизнью ради другого, пусть и близкого, человека. Все те немногие теплые чувства, которые я испытывала к Примроуз, испаряются. Остается лишь зависть. Я до боли в сердце завидую ей, ведь, окажись на ее месте, на сцену не вышел бы никто. Старый друг Китнисс Гейл бросается за девушкой, но она толкает его назад, в руки младших братьев и сестер, а Эффи чуть дрогнувшим голосом напоминает, что доброволец может быть только один. Как и Победитель.  — Что будем делать, Хейм?  — Менять наши планы, — скрипя зубами от злости отвечает напарник. — Всех троих вытащить не получится, но вот парочку… Можно попробовать. Вопрос — на кого ставить? Любовь или семья? Усмехнувшись, я мысленно ставлю все на Кориолана Сноу. Раз за разом ему удается выиграть. Следующий ход — за нами. Как одиноко выглядит невысокая фигурка девушки, когда я вижу ее выходящей на платформу! Толпа капитолийцев встречает ее овациями, цветами и слезами. Все вокруг одеты в черное, но совсем не потому, что понимают всю трагичность ситуации. Для них это спектакль, не более. Ну и возможность надеть маленькое черное платье и повязать на шею черный галстук вместо наскучивших разноцветных нарядов. По давно сложившемуся порядку прежде всего за вновь прибывшую берется команда подготовки, пока мы встречаемся с Бряк за завтраком и пытаемся предугадать дальнейшие действия Организаторов. Не прошло и положенного года, а мы снова в Центре Подготовки. Сидим в глубоких креслах в комнате рядом с лабораторией красоты. Я слышу изощренные ругательства Вении, Октавии и Флавия: тело, кожа, волосы и ногти Китнисс оказывается еще в более плачевном состоянии, чем мои. Помощникам Цинны придется хорошо потрудиться, прежде чем выпускать это дитя леса на сцену.  — Уже успел соскучиться по трибутам? — насмешливо спрашиваю я влетевшего в гостиную стилиста.  — Не смешно, Генриетта, — раздраженно-усталым тоном отвечает Цинна. Я пристально смотрю на него, отмечая про себя черные круги под глазами и осунувшееся, даже постаревшее лицо. Переживает. Жаль его. Таким добрым, чутким, отзывчивым и ранимым людям не место в мире Голодных Игр. Теперь уже молча, без злых шуток, опускаюсь на подлокотник кресла, в которое он упал, едва войдя в комнату и треплю его по черному ежику подстриженных по последней моде волос. Парень слабо улыбается в ответ. Все оставшееся до возвращения команды подготовки время мы говорим исключительно о работе. Наконец Флавия робко стучится в дверь и объявляет, что они закончили. Цинна идет знакомиться с новой подопечной, а мы поднимаемся в ставший почти родным пентхаус на двенадцатом этаже. Эффи, поминутно сверяясь с ежедневником, дикторским тоном сообщает, что вечером на торжественной церемонии сам Президент Сноу представит Китнисс всему Панем, после чего Цезарь Фликермен возьмет у нее первое — и последнее — интервью.  — Ей не дадут и дня на подготовку?  — Она не совсем обычный трибут, — объясняет Хеймитч. — Нет смысла. Девочка знала, на что идет. За ужином объясним ей, что к чему — вот и вся подготовка. «Заспешили», — с неожиданной злобой думаю я. — «Медлить нельзя, а то вдруг профи наконец найдут и прибьют Пита и Прим и задуманное Организаторами шоу не состоится… » Хеймитч потирает руки, предвкушая шквал эмоций и аплодисментов, но я настроена скептически. Его улыбка гаснет только к вечеру, под горящим взглядом Цинны, притащившего наши костюмы. За ужином я окидываю сидящую напротив меня девушку критическим взглядом. Худое, но подтянутое тело. Сильные руки с длинными цепкими пальцами. Даже как-то обидно, когда сильный умирает за слабого. Может, Китнисс и спасет Прим от одного профи, но ведь найдутся и другие желающие.  — Что дальше, после ужина? — громко спрашивает мисс Эвердин, обращаясь ко всем сразу, но смотря почему-то только на меня.  — Твоя встреча с Президентом, зрителями и главным сборщиком сплетен Панема, — поясняет мой напарник, не понявший значения ее отнюдь не дружелюбного взгляда.  — Как я должна отвечать на вопросы?  — Кратко и по делу, — ухмыляется мужчина, чей бокал с вином опустел еще до момента, когда безгласые официанты принесли закуски. — Примерно так, как задаешь вопросы, ничего лишнего.  — С Хеймитчем все понятно, — мне кажется, или я слышу в ее голосе презрение? — А что скажешь ты? Мне приходится приложить немало усилий, чтобы голос звучал спокойно и уверенно.  — Я бы посоветовала отвечать настолько искренне, насколько позволит твоя гордость.  — Не хочу превращать нашу с сестрой историю в шоу, — ей только шестнадцать, но на лбу и в уголках глаз уже появились первые морщины. Она выглядит потрепанной жизнью и умудренной опытом, хотя на самом деле это далеко не так.  — Придется, — жестко отвечаю я. — По крайней мере, если хочешь, чтобы хоть одна из вас выжила.  — Прим должна жить, — быстро, не задумываясь произносит Китнисс. Я внимательно смотрю в ее мраморно-серые глаза. Ничего не выйдет. Цинна хочет нарядить ее в огонь, но кто поверит, что он настоящий, если в глазах девушки — лед?  — Только не спрашивай «зачем?», — зло выплевывает старшая сестра, поймав мой взгляд. — Убью любого, кто задаст мне этот глупый вопрос.  — Вопрос совсем не глупый и я не собиралась спрашивать об этом. И так все ясно, — мое снисходительное фырканье моментально вызывает у нее раздражение.  — Тебе этого не понять! Ну, хватит.  — Не тебе судить, что я могу понять, а что нет!  — Девушки! — Хеймитч переводит недоуменно-расфокусированный взгляд с меня на Китнисс. — В чем дело?!  — Давай, Эвердин! — издевательски говорю я. — Расскажи своему ментору, что случилось? Почему ты вдруг решила напасть на собственного наставника? Враги — там, на Арене. Еще успеешь насладиться убийством человека!  — Она оказалась там из-за тебя!  — Я лишь вытащила листок с ее именем. Не думая, наугад! Опустила руку в шар и схватила первую попавшуюся бумажку. Оно мне надо — убивать твою сестру? Очнись, девочка, я даже не знала ее!  — Знала! — упрямо кричит Китнисс. Не выдержав, Эффи и Цинна, дружно заткнув уши руками, выходят из столовой. Разговор переходит на повышенные тона.  — Ты завидовала ей! Я видела, каким взглядом ты смотрела на нас, когда мы встречались в Котле, в лесу, в школе или даже просто на улицах Шлака! Бред. Это даже не смешно, но я ничего не могу с собой поделать и, откинувшись на резную спинку стула, громко смеюсь.  — Примроуз любили, а тебе даже незнакомо слово «любовь»! Смех резко обрывается. Чувствую горячую волну ярости, поднимающуюся из груди.  — Ты не знаешь меня. Не знаешь ничего, что дало бы тебе право осуждать таких, как я. Давай, Китнисс, пройди через это — через разговор по душам с Фликерменом, через кровавые реки Арены, через Тур Победителей, через лапы Сноу. Вернешься живой и в своем уме — вот тогда и поговорим. А сейчас — заткнись и иди одеваться. Пора представить тебя публике. Эвердин отшвыривает нож и вилку, опрокидывает стул и идет к двери. Уже на пороге девушка останавливается и, обернувшись, тихо говорит:  — Я не узнаю и половины из того, чтобы ты перечислила. Я не вернусь. Но сестра выживет. Я сделаю для этого все. Грубые и обидные слова рвутся с языка, и я не могу и не хочу их останавливать.  — Идиотка… — мой шепот мгновенно переходит в крик. — Да она сдохнет раньше, чем ты доберешься до Арены! Я не перестаю удивляться, почему это ничтожество до сих пор живо! Китнисс бьет кулаком по дверному косяку.  — Она будет жить. Та, кого ты только что назвала ничтожеством. А еще она останется человеком, в отличие от тебя. И если ради этого кто-то должен уйти, так тому и быть. С этими словами она и покидает комнату.  — А вот это было жестоко, — замечает моментально протрезвевший Хеймитч. Я лишь снова фыркаю. Плевать. Никто не будет судить меня, пока сам не пройдет мой путь.

***

 — Китнисс Эвердин! — голос Президента, усиленный сразу несколькими микрофонами, гремит на всю столицу. — Мы приветствуем вас! Мы салютуем вашей отваге и вашей жертвенности! Счастливых вам Голодных Игр! И пусть удача всегда будет с вами! Я слишком далеко от девушки, чтобы поймать промелькнувшую на ее красивом лице тень отвращения, злобы и ненависти.

***

И снова шоу. Китнисс кружится на сцене, едва касаясь пола. Подол ее алого платья объят оранжевым пламенем. Однако теперь Цезарь держит все под контролем и, стоит девушке на секунду остановиться, как он ловит ее и усаживает в кресло напротив своего.  — Ну же, Китнисс, расскажи нам все! Зрителям — да и мне — не терпится узнать подробности! Мисс Эвердин на секунду прикрывает глаза, делая вид, что собирается с мыслями, но их так и не начавшийся разговор прерывает оглушительно-громкий звук, эхом прокатившийся по залу и заставивший замолчать перешептывающихся зрителей, нас с Хеймитчем, спорящих о том, можно ли спасти всех своих подопечных, и самого ведущего, взвизгивающего от нетерпения выведать все тайны нашего трибута. По обе стороны сцены висят громадные экраны, на которых можно увидеть самые интересные события, происходящие в этот момент на Арене. В поисках источника шума я перевожу взгляд на один из них. И правда, захватывающе. Уверена, зрителям надолго запомнится вид ночного неба и портрет маленькой девочки со светлыми волосами и такой же светлой, доброй улыбкой. Тем звуком был выстрел из пушки, ознаменовавший гибель еще одного трибута, на этот раз — из Дистрикта-12.  — Кажется, это была твоя сестра, Китнисс … — нерешительно произносит Цезарь. Девушка не отрывает взгляда от экрана, пока изображение Примроуз не рассеивается в усыпанном звездами небе. Эффи вскрикивает и закрывает лицо руками, не заботясь о смазанном макияже. Хеймитч так сильно сжимает бокал, что он трескается у него в руке. Что делаю я? Смеюсь. Без малейшего повода. Каким-то странным, чужим, сумасшедшим смехом. Долго, очень долго.

***

Пока идет подготовка новоиспеченного трибута к Голодным Играм, я на некоторое время перестаю следить за происходящим на Арене. Судя по расширившимся от удивления глазам моего напарника, он совершил ту же ошибку. Мы пропускаем момент, когда все выходит из-под контроля. Вместо привычной жары на Арене выдается пасмурно-прохладный день. Отдохнувшие и набравшиеся сил профи идут на охоту раньше обычного, еще до захода солнца. Не подозревающие о стремительно надвигающейся опасности Пит и Прим сидят на берегу ручья, опустив ноги в воду, и мирно разговаривают на отвлеченные темы. Это последний раз, когда я вижу живую улыбку на губах девочки. Через час на поблекшем лице останется лишь гримаса спокойствия, мертвая, как и ее обладательница. Пит слышит треск сухой ветки, сломавшейся под чьим-то тяжелым шагом, и замечает натянутую тетиву лука и держащую оружие девушку за секунду до того, как острая стрела отправится в смертельный полет. Он толкает сидящую рядом Прим, заставляя лечь на землю и падает сверху, прикрывая ее собственным телом. Высокая трава на какое-то время скрывает жертв от глаз охотников. Этого достаточно, чтобы Катон выругался и крепче сжал рукоять ножа, Диадема вытащила из колчана новую стрелу, Марвел занес руку назад, готовясь метнуть копье, а Мирта достала самый острый клинок. Парень и девочка поднимаются на ноги и быстро, насколько хватает сил, бегут прочь. Профи бросаются за ними. Расстояние все сокращается. Оглянувшись по сторонам, Пит замечает растущее неподалеку от берега высокое дерево с раскидистой кроной и, указав на него Прим, сворачивает направо. Он помогает девочке забраться первой и сам ставит ногу на нижнюю ветку, но его настигает озверевший от ярости Катон. В дерево, в миллиметре от лица парня вонзается лезвие. Обернувшись, Пит едва успевает увернуться от нового удара. Выхватив из-за пояса нож, пытается защититься. Сил ему и правда не занимать. Парню удается оттолкнуть противника и запрыгнуть на ствол. Не ожидавшие столь упорного сопротивления профи теряются и, пока они держат совет, как лучше снять противников с дерева, Мелларк успевает присоединиться к Прим, сидящей на самом верху, там, где толщина веток так мала, что не едва выдерживает даже незначительный вес девочки. Диадема вновь хватается за колчан, но стрел слишком мало.  — А вы подождите, пока мы сами свалимся отсюда вам в руки! — насмешливо кричит Пит. Насмешка насмешкой, но страх в его голосе слышен, по-моему, всем. Сначала кажется, что профи решают последовать его совету и разбить лагерь прямо вокруг ствола: они приносят сухие ветки, разводят костер, чистят и натачивают ножи, готовят обед. Но примерно час спустя Катон резко встает, говорит своим союзникам пару слов, после чего разворачивается и уходит. В это время Сенека объявляет о принятом решении «слегка» изменить правила игры. Голос Распорядителя звучит словно раскаты грома в ясном небе. Прим поднимает голову и, глядя вверх, внимательно слушает. Как и я, она уже знает, кто способен прийти на Арену добровольцем. Катон возвращается, держа в каждой руке по небольшому топору. Уставшие от погони Примроуз и Пит в полусне не сразу понимают, откуда доносится стук и отчего казавшееся надежным дерево вдруг начинает мерно покачиваться. Трибуты судорожно хватаются за ветки, на которых сидят. Кажется, долго они не продержатся. Все заканчивается быстрее, чем я думаю. Вскрикнув от очередного, более сильного толчка, Прим соскальзывает с дерева и падает вниз, но парень успевает схватить ее за руку в самый последний момент. «Держись!». Внизу слышны одобрительные крики. Марвел и Катон продолжают рубить дерево. Блестящее острие топора все глубже и легче входит в светлую древесину. Мирта и Диадема прыгают вокруг, подбадривая союзников и дразня напуганных соперников. Нам почти не видно, что происходит наверху, за замысловатым сплетением тонких ветвей. Все, что я успеваю заметить — это как камера пытается сфокусироваться на глазах парня, в которых плещется ужас. В следующее мгновение мы видим его опустевшие руки и Прим, летящую вниз, прямо под ноги злорадно ухмыляющимся профи. Она приземляется на выступающие из-под земли корни, сильно ударившись головой. Разметавшиеся по траве длинные светло-русые волосы окрашиваются красным, а по корням стекают брызги крови. Забыв, как дышать, я не мигая смотрю на экран, где камеры еще долго остаются в том же положении, надолго запечатлевая на пленку и в память зрителей кадры с гибелью малолетнего трибута Дистрикта-12. Ты должна была это увидеть. Ты должна выдержать все зрелище от начала до конца. Прим — да и Китнисс — в этот момент намного хуже, чем тебе. Хеймитч подвигается чуть ближе и берет меня за руку, но я механическим жестом высвобождаю свою ладонь из его холодных пальцев. Все в порядке, правда. Отбросив в сторону топоры, профи окружают тело Примроуз и склоняются над ее лицом.  — Жива?  — Не знаю! Подай нож, закончим начатое. Чтоб уж наверняка. Девочка не кошка, у нее всего одна жизнь вместо девяти. Профи не удается привести свой кровожадный план в исполнение: Прим мертва, что спешит засвидетельствовать выстрел пушки, звук которого гулким эхом прокатывается по всей Арене. Проходит не меньше пяти минут, когда Катон и остальные вспоминают, что трибутов было двое. Подняв с окровавленной земли топоры, они смотрят вверх, пытаясь разглядеть скорчившуюся между веток фигуру Пита. Но тот куда-то исчез. Профи злятся: когда и куда успел ускользнуть парень? Я и сама теряюсь в догадках, тщетно всматриваясь в опустившийся на Арену вечерний сумрак. Прилетает планолет: его стальные челюсти заключают Примроуз в железные объятия и забирают с собой. Ты возвращаешься домой, девочка. Счастливого пути. Профи уходят. Изображение медленно гаснет. Не хватает только занавеса и оваций из зрительного зала, прослезившегося от столь искусной актерской игры. Но все это происходит не сейчас, а много позже, под покровом ночи, когда наша команда смотрит запись прошедшего дня Игр.  — Ты уверена, что хочешь это видеть? — осторожно спрашивает Бряк, когда Эвердин входит в гостиную и опускается на диван рядом с нами  — Я хочу знать, как погибла моя сестра, — отрезает девушка. Это ее выбор. У нее он хотя бы есть, в отличие от нас. Я не помню, чем заканчивается интервью и как и во сколько мы возвращаемся в Центр Подготовки. В моей памяти не задерживается ничего, кроме выстрела пушки и улыбающейся нам с небес Примроуз. Вместо того, чтобы прислушиваться к собственным ощущениям, я думаю, что испытывает в этот момент Китнисс. До смешного нелепая и до абсурдности жестокая случайность. Злая насмешка коварно-непостоянной в своих привязанностях судьбы. Девочка пережила первую бойню у Рога Изобилия, не раз и не два избегала встречи с другими трибутами и день за днем оставалась незамеченной целой группой рыскающих по лесу профи. И зачем? Чтобы в самый неподходящий момент разжать пальцы и свалиться с дерева прямо под нож охотников? Не сходится. Кусочки мозаики не соответствуют друг другу. Картинка не складывается. Я не перестаю размышлять над этим всю бессонную ночь. Припоминаю малейшие детали, за которые зацепился взгляд, когда мы смотрели ту запись. Заставляю все органы чувств до изнеможения. Мне так проще. Пока я пытаюсь найти ответ, меня не преследует чувство вины. Пока я не позволяю себе расслабиться, потерять контроль над собой и своими мыслями, реальность, в которой больше нет и никогда не будет русоволосого ангела, не может застать меня врасплох, не может обрушиться и подмять под себя, с головой окунув в океан слез и сожалений. Я не верю в случайности. Каждая из них кому-то нужна. Каждая из них неслучайна. Сосредоточься. Вспоминай. Еще раз. Еще. Еще! Что случилось? Что пошло не так? В чем ошибка? «Зачем тебе это?», — спрашивает Хеймитч. «Чтобы не было больно», — отвечаю я. Мне больше нечего сказать. У меня нет оправданий. «Ты сходишь с ума, детка». Легкий поцелуй в висок как предложение избавиться от боли другим, привычным способом — забывшись в объятиях мужчины. «Сумасшедшим в нашем мире жить намного проще». Слабая улыбка как извинение и немая просьба позволить мне самой справиться с играми собственного разума. Как так получилось, что крепкий и сильный Пит не смог удержать легкую и хрупкую Примроуз? Он нарочно отпустил ее? Нет. Ужас, который я видела в его глазах, был неподдельным, настоящим. Веревка. Когда трибуты разбирали добытые из Рога Изобилия вещи, Пит обнаружил в своем рюкзаке толстую и прочную веревку. Недолго думая, он отдал Прим, чтобы та не упала с дерева во сне, ведь спать на земле они боялись. Когда профи загнали их наверх, парень протянул девочке канат и велел покрепче привязаться к ветви. Сделала ли она так, как он сказал? Я возвращаюсь в гостиную, снова включаю запись и пересматриваю те несколько минут, когда Примроуз боролась за жизнь. Дерево. Рука Пита. Клацающие зубами хищники в человеческом обличии. Падение. Удар о корни. И упавшая следом веревка без единого узелка. К концу просмотра у меня возникает смутное подозрение, что борьбы не было. Каждый кусочек мозаики медленно, но верно встает на свое место. Прим было известно, кто придет спасать ее на Арену. Знала она и то, что победителями им вдвоем с сестрой не стать. Знала… и уступила ей золотую корону. Я вспоминаю, за что она получила десять баллов и понимаю, что девочка была совсем не такой слабой, как мне казалось. Мы все становимся сильнее, когда любим. А она любила. Способна ли я на чувства, ради которых не жаль отдать жизнь за другого человека? По дороге обратно в спальню замечаю полоску света, пробивающуюся из-под двери комнаты Китнисс. Не знаю, что именно движет мной в тот момент, но я тихо стучусь и вхожу. Девушка сидит на полу перед громадным, от пола до потолка, окном и смотрит сверху вниз на панораму ночного города.  — Красиво? Она не оборачиваюсь пожимает плечами.  — Наверное. С родным лесом всё равно не сравнить.  — Я тоже так думала, когда оказалась в Капитолии в первый раз.  — Мне не интересно, что ты думала, — сухо произносит Эвердин. Я не чувствую себя виноватой — ну, по крайней мере, я бы никогда не призналась в этом Китнисс, —, но и ругаться мне тоже не хочется. Поэтому, так и не сострив в ответ, я подхожу и опускаюсь на пол рядом с ней.  — Тогда что тебе интересно? Что тебе важно?  — Что я жива и смотрю на мир, а она больше его не увидит. Никогда. Я тихо вздыхаю. Не умею общаться с людьми. Не умею разговаривать по душам, утешать и соболезновать. Ей необязательно знать правду. Я слишком хорошо знаю, что значит жить с мыслью о том, что родной человек погиб из-за тебя. Ради тебя. Любя и защищая до последнего вздоха.  — Это случайность. Глупая, нелепая, жестокая случайность.  — Слишком много случайностей за последнее время.  — В этом и заключен смысл мира, в котором мы живем, Китнисс.  — В чем? В случайностях?  — В том, что есть не только жизнь, но и смерть. И мы не в силах выбирать, кого ей забрать сегодня. Она приходит, не здороваясь, чтобы никто не заметил ее присутствия, и уходит, не прощаясь, чтобы обязательно вернуться за кем-то еще.  — Лучше бы она забрала меня…  — Нет. Все, что случилось — правильно. Так и должно быть.  — Почему?  — Прим не смогла бы жить в том, что сейчас представляет собой наш мир. Ей бы не нашлось в нем места. Поверь мне, иногда лучше уйти, чем жить, чувствуя себя чужой, куда бы ты ни пришла и к кому бы ни обратилась. Девушка долго что-то обдумывает, прежде чем спросить.  — Какой он, этот мир?  — Думаешь, я смогу ответить на этот вопрос?  — Уверена. Я прикрываю глаза и воскрешаю в памяти все хорошее и плохое, что успела повидать за свою жизнь. Совсем не удивляюсь, когда второго оказывается больше.  — Мрачное место, залитое грязью и кровью, где царит холод, равнодушие, презрение и гордыня. Святынь лишили святости, а о ценностях и вовсе позабыли.  — Невеселая картина, — разочарованно усмехается она.  — Жизнь вообще несправедливая и невеселая штука. Чем раньше это поймешь, тем лучше для тебя. Кажется, наш разговор — совсем не о том.  — Ты назвала мою сестру слабой…  — Я была права только отчасти.  — А какой ты назовешь меня? — не обращая внимания на мои слова, почти равнодушно спрашивает Китнисс.  — Все зависит от того, что ты собираешься делать, когда окажешься на Арене.  — Сдохнуть в первую же секунду, например.  — Тогда я и тебя назову точно так же.  — А зачем…? Вместо ответа я долго смотрю ей в глаза и, собравшись с духом, протягиваю брошку-талисман.  — Примроуз очень хотела, чтобы ты жила.  — Откуда это у тебя?  — Она просила отдать оберег старшей сестре и сказать, что он защитит ее, когда придет время. Девушка молча берет брошь и дрожащими руками прикалывает золотую птичку к рубашке. На груди, слева, ближе к сердцу.  — Сила, Китнисс, бывает разной, — в горле встает горький комок. — Можно убить человека. Можно притворяться, что все в порядке, когда на самом деле это не так. Можно пожертвовать собой ради близкого. Можно продолжать жить, когда кажется, что в жизни не осталось смысла. Голос срывается, и я скрываю хрип за приступом кашля.  — Твоя сестра оказалась достаточно сильной, чтобы уйти. Ты должна найти в себе силы, чтобы остаться.  — Ты понимаешь куда больше, чем я думала.  — Просто я пережила куда больше, чем тебе кажется. Тишина. Лишь часы на стене устало щелкают стрелками, будто ведут обратный отсчет. Небо светлеет. Один за другим гаснут огни еще сонной столицы.  — Я не буду просить прощения за «любовь».  — Я не стану извиняться за «ничтожество».  — Мир?  — Мир. Только не такой, как тот, в котором мы сейчас. Я стою лицом к двери. Пора уходить, но меня что-то останавливает.  — Не допусти, чтобы смерть Примроуз была напрасной.  — Никогда.  — И еще… Она не должна остаться безнаказанной.  — Я убью всех, кто причастен к гибели сестры.  — Все не так просто, девочка. Для того, чтобы уничтожить всех, ты должна победить. Ты должна вернуться.  — Я сделаю это.  — Ты так сильно ее любила?  — Больше всего в этом мире. Больше жизни и смерти.  — Китнисс? Случайно обернувшись, я вижу то, что явно не предназначалось для моих глаз. Девушка плачет. Прозрачные слезы стекают по узким скулам и, блестя в свете восходящего солнца, бесшумно падают на пол.  — Да?  — Мне жаль. Меньше всего я хотела, чтобы те слова оказались пророческими.  — Знаю. Спасибо, Генриетта. Осторожно ступая по белоснежному ковру, я неслышно возвращаюсь в свою комнату и опускаюсь в то же кресло, где провела за размышлениями почти всю ночь. Хеймитч крепко спит на неразобранной постели. Я смотрю на мужчину, с жадностью запечатлевая в памяти каждую мелочь: высокий лоб с едва заметным шрамом, хмурую морщинку между бровей, изгиб тонких губ, светлую с проседью трехдневную щетину, сильные руки, расслабленно лежащие на широкой груди. Я представляю, что его вдруг не стало — в моей судьбе и в этом мире. Комната становится странно пустой, а воздух внутри нее — обжигающе-холодным. Меня бросает в дрожь. Где-то глубоко внутри, в сжавшемся от страха сердце, тоскливо воет одинокий волк. Я качаю головой. Нет, все неправда. Скорее меня не станет, чем я позволю смерти забрать его. Он здесь, рядом со мной. И это тоже неслучайно. Встав с кресла, подхожу к кровати, наклоняюсь над Хеймитчем и, отведя за ухо не послушную прядь длинных волос, целую его так долго и нежно, как умею. Ты была неправа, Китнисс. Я знаю, что за чувство — любовь. Я способна любить. Всю жизнь. И даже после смерти.