Игра на двоих

Следующим утром я до последней секунды оттягиваю момент, когда нужно будет выйти из комнаты навстречу своей команде и новому дню. Хеймитч просыпается раньше, но вместо того, чтобы разбудить напарницу, молча подвигается ко мне и крепко обнимает. Я делаю вид, что сплю, хотя так и не сомкнула глаз всю ночь. Чувствую, как он зарывается носом в мои распущенные волосы. Его губы чуть касаются моего уха, а шею обжигает горячее дыхание:  — Вижу же, что ты не спишь. Я накрываю его руку своей и шепчу в ответ:  — Сильнее…  — Что?  — Замолчи и обними меня сильнее. Так, как только можешь. Мужчина выполняет мою просьбу с таким рвением, что мне становится трудно дышать.  — Кто-то должен сопроводить Китнисс на Арену …  — Может, этим кем-то будешь ты? Нам с ней лучше не оставаться наедине.  — Правда? — недоверчиво приподнимает бровь ментор. — Как вы тогда не поубивали друг друга прошлой ночью?  — Откуда ты знаешь?  — Я все вижу и слышу, детка.  — Хейм!  — Ну ладно, ладно. Передать ей что-нибудь?  — Да. Попроси ее не убивать мальчишку, он еще пригодится и ей, и нам.  — Понял. Кивнув: «до скорой встречи», он встает с кровати, натягивает рубашку и уходит на крышу, где его уже дожидается Китнисс. По традиции, на Арену нового трибута доставит железная птица. В его отсутствие мы с Эффи успеваем собраться и переехать обратно в Штаб Игр. Бряк моментально уносится на завтрак в теплой компании щедрых спонсоров, а я устраиваюсь на мягком ковре на полу гостиной и включаю телевизор, чтобы узнать последние новости. Новых смертей пока нет. Профи так и рыщут по лесу в поисках Мелларка, но тот словно провалился сквозь землю. Цеп кружит по краю Арены, почти касаясь защитного поля. Не случись этой абсурдной истории с сестрами Эвердин, Организаторы уже давно бы устроили, к примеру, пожар, чтобы заставить парня держаться ближе к центру, к Рогу Изобилия, надеясь столкнуть его с кем-нибудь из противников. Но сейчас им явно не до него. Рыжеволосая девушка с лисьей мордочкой уже который день пытается подобраться к припасам профи, но, как она ни старается, ей не удается. Руты не видно — наверное, как обычно прячется где-нибудь высоко в ветвях. Планолет доставляет трибута на место и выбрасывает глубоко в чаще леса. Я невесело усмехаюсь, наблюдая, с какой растерянностью в глазах она оглядывается по сторонам. Без еды и воды, без оружия, даже без четкого плана, — куда идти? что делать? как отомстить? Но обратной дороги нет, девушка сама выбрала путь и теперь должна пройти его до самого конца. Негласный договор был заключен в момент, когда она вышла на сцену и Эффи взяла ее за руку. К сожалению, это не просто бумажка с подписью обеих сторон, которую легко порвать, сжечь обрывки и развеять пепел по ветру. Это невидимая глазу, но тем не менее вполне осязаемая нить, что навеки связывает тебя с Капитолием и подчиняет твою судьбу служению слишком высоким по меркам обывателей целям. Ее не разорвать так просто. Китнисс в замешательстве. Соваться безоружной в лагерь вооруженных до зубов профи не имеет смысла: убьют раньше, чем успеешь сказать, зачем пришла. Пока девушка решает, в какую сторону направиться, камера берет ее лицо крупным планом. Я видела многое, и еще большее испытала на себе, а потому меня не удивляет произошедшие в ней всего за какую-то ночь перемены. Штиль скорби в ее глазах сменяется яростным и мстительным штормом. Все, что было в ней доброго, мягкого и милосердного, кажется, безвозвратно ушло. Чья-то миниатюрная тень подкрадывается к ней сзади и дергает за рукав куртки. Девушка резко отдергивает руку и отшатывается в сторону. Из-за ее неосторожного движения Рута —, а это оказывается именно она — пугается не меньше Китнисс. Вжав голову в плечи, темнокожая девочка с глазами цвета горького шоколада отступает на несколько шагов назад, но не убегает. Вместо этого она как-то виновато улыбается и не отрывает взгляда от соперницы.  — Что ты здесь делаешь? — прерывает затянувшийся зрительный контакт Китнисс.  — Жду тебя, — просто отвечает Рута.  — Зачем? Девочка молчит, переминаясь с ноги на ногу.  — Очень жалко твою сестру. Она мне нравилась. Мы могли бы стать подругами, если бы не… ну, ты знаешь.  — Знаю, — шепчет девушка. — Спасибо. И снова она, точнее, выражение ее лица, меняется. Я уже видела это тепло в подтаявшем льде серых глаз, и мне не составляет труда вспомнить, когда и где это происходило. Китнисс подходит к девочке и опускается на колени. Рута садится на землю рядом с ней и утыкает взгляд заблестевших от слез глаз вниз, на покрытую изумрудно-зеленой травой поляну.  — Я видела, как она погибла. Я пыталась спасти их, но не успела. Прости.  — Тебе не за что извиняться, по правилам ты должна была убивать, а не спасать.  — Я… я не могу.  — Это ты помогла Питу сбежать?  — Да.  — Он с тобой?  — Нет. Он ушел, — грустно вздыхает девочка. — Сказал, что не позволит еще одной Примроуз погибнуть из-за него. А я снова осталась одна. Внимательный зритель моментально заметит стремительно зарождающееся между ними чувство симпатии. Они не говорят друг другу «я с тобой». Ни одна из них не предлагает другой заключить союз. Но нам и так ясно, что их на первый взгляд ничего не значащий разговор имеет неизмеримо глубокий подтекст. С лица Китнисс не сходит задумчивое выражение. Когда напарница спрашивает, в чем его причина, та несколько минут молча смотрит на нее.  — Я хочу отомстить, Рута. Я хочу убить их всех.  — Они собрали все припасы у Рога Изобилия и разбили там основной лагерь. Можно сначала лишить их всего необходимого.  — И в первую очередь еды, — зловеще усмехается Китнисс. — Охотиться они умеют только на людей.  — Тебе нужна моя помощь?  — Я не знаю, как к ним подобраться.  — Можно их отвлечь. Я заманю компанию в лес, а ты уничтожишь все, до чего успеешь добраться. Девушка было кивает всем своим видом выражая готовность и нетерпение, но секунду спустя до нее доходит, чем такая помощь может стоить Руте.  — Это риск. Они убьют тебя.  — Если поймают, — лукаво улыбается девочка. — А им никогда меня не поймать. Остаток дня они готовятся к вылазке: Китнисс охотится и мастерит самодельный лук, пока Рута готовит еду и затачивает нож. Они вместе придумывают условный знак, чтобы знать, все ли в порядке, и долго решают, какая приманка может привлечь профи. Вечером трибуты забираются на дерево и устраиваются на ночлег. Китнисс снимает с себя ремень и пристегивает им девочку. Та слабо сопротивляется и лишь сильнее прижимается к старшей подруге. Рано утром трибуты кружат по лесу, обламывая нижние ветки деревьев с самой густой кроной и собирают обломки свежей древесины в четыре кучи, чтобы затем разжечь из них костер. Задумка примитивная, но действенная: заманить профи в лес, притворившись, будто огонь развел какой-нибудь глупый трибут, чтобы согреться или приготовить обед. Дальше их пути расходятся. Рута возвращается в чащу к самому ближнему костру, а ее напарница спешит в центр Арены, к Рогу Изобилия. Притаившись за широким стволом, девушка наблюдает за компанией профи. Ни о чем не подозревая, те готовят завтрак и тихо переругиваются, решая, за чем стоит устроить охоту следующей ночью. Вдруг Катон резко встает и что-то кричит союзникам, указывая вдаль и вверх. Камера перемещается, и мы видим столб плотного серого дыма, поднимающийся из леса и плывущий по безоблачному небу. Рута открыла клетку-ловушку. Побросав все дела и прихватив ножи и копья, профи отправляются на разведку. Мисс Эвердин вжимается в дерево, прячась в его тени. Но никто из проходящей в каких-то двадцати метрах компании не замечает ее. Девушка провожает их взглядом и принимается ходить по опушке, раздумывая, что делать с припасами, кое-как сваленными на землю у входа в пещеру. Внезапно с противоположной стороны из леса выбегает Лиса. Та уже давно ждет подходящего момента, чтобы стащить у профи хоть немного еды. Ей кажется, что этот момент настал. Исхудавшая, со спутанными грязно-рыжими волосами, девочка напоминает дикого зверька. Но то ли от голода, то ли от усталости присущие Лисе сообразительность и хитрость уступают место медлительности и наивности. Она несется к Рогу Изобилия, не замечая ничего и не думая о возможных препятствиях. Не придавая значения взрытой земле вокруг пещеры.  — Это так странно, — вполголоса протягиваю я, завороженно глядя на взвившиеся в небо клубы огня и дыма. — Только что мы видели, как профи словно наивные дети проглотили приманку, и тут же оказывается, что они заранее подготовились к приему незваных гостей. Им хватило ума не только придумать план, но и грамотно воплотить его в жизнь. А еще они достаточно глупы для того, чтобы пойти на верную смерть, ради призрачной надежды избавиться от еще одного соперника.  — В Голодных Играх странностей на самом деле очень много, — отвечает Хеймитч. Сплошные парадоксы и не видно ни одной четкой границы.  — Это просто смешно.  — И грустно одновременно. Звук выстрела из пушки прерывает нашу беседу с философским подтекстом. Минус одна рыжеволосая жизнь. Плюс один шанс на победу для наших трибутов. Китнисс, увидев соперницу, вынуждена оставаться на безопасном расстоянии и именно это спасает ее, когда раздается взрыв. Ударная волна теряет силу, разлетаясь по центру Арены и ей не удается ранить второго трибута. Китнисс отбрасывает назад, она падает, моментально переворачивается на живот и ползет прочь, обратно в глубь леса. Руте везет меньше: по дороге к очередному костру она сама попадает в ловушку разъяренных профи, догадавшихся о ее плане. Остальные зрители теряются в догадках, как им это удалось, мы с Хеймитчем лишь возмущенно фыркаем. Какая разница? В любом случае, пока Китнисс терпеливо ждет союзницу в условленном месте, та беспомощно барахтается под крепкой сетью. Не желая выдавать напарницу, девочка мужественно молчит до тех пор пока Марвел с дьявольской улыбочкой не приставляет к ее шее копье. Девушка молча, без единого крика пережила гибель младшей сестры, но сейчас она бьется с истерике над телом по сути чужого ей человека. И, по-моему, ее не за что судить. Я видела, каким полным безумной надежды взглядом Китнисс смотрела на Руту, когда ты сделала шаг ей навстречу. Мне, знавшей, насколько близкие отношения связывали двух сестер, было с самого начало понятно, что старшая Эвердин увидела в девочке не просто возможную союзницу, но потерянную было сестренку. В тот момент она не осознавала, что Прим вот уже сутки как мертва, позволив слабостям взять верх над разумом. Китнисс не потребовалось много сил и времени, чтобы убедить саму себя в истинности того, что на самом деле было подделкой, обманом, иллюзией. Несбыточной мечтой. Сейчас девушка потеряла не Руту, а Примроуз. Та умерла у нее на руках, а она ничего не смогла сделать. Спела напоследок колыбельную, закрыла покойной глаза, легко поцеловала в лоб. И покорно отпустила ее, утопив еще не остывшее тело в цветах. «Ты никому ничего не должна. Все закончилось, ты свободна», — шепчет на прощание девушка и, медленно развернувшись, нетвердой походкой идет к лесу. Уже было облегченно выдохнув, ведь все могло быть гораздо хуже, я в ужасе замираю, видя, как ее испачканные кровью пальцы складываются в знакомом каждому жителю Двенадцатого жесте. Жесте, о котором не было известно никому, кроме нас. Раньше он означал лишь мир и покой. Теперь о нем знают все. И все меняется. Теперь в глазах любого, будь то капитолиец или житель дальнего Дистрикта, он приобретает темное, бунтарское значение, угрожающее заведенному три четверти века назад порядку. В одних он вселяет надежду, в других — страх. Воспаленное воображение рисует на соседнем экране Президента, наблюдающего за всем происходящим и гневно хмурящего брови. Я оглядываюсь по сторонам. Есть ли здесь хоть кто-то, кто правильно понял, что хотела сказать Китнисс? О чем думала Эвердин, прикладывая три пальца левой руки к губам и поднимая их к небу, прямо под прицелом сотен тысяч камер? Может быть, мы никогда этого не узнаем: не у кого будет спрашивать.  — У каждого своя Рута, — я еле слышу обреченный шепот Хеймитча за поднимающимся шумом недовольных голосов.  — Как звали твою? — спрашиваю, едва шевеля помертвевшими губами.  — Мейсили Доннер. Спрашиваю механически и не слышу ответа. Да это и не важно сейчас. Гораздо больше смысла — в потрясенных взглядах окружающих нас капитолийцев, словно очнувшихся после долгого сна и наконец понявших, что такое Голодные Игры. Я вопросительно смотрю на сидящего рядом напарника, спрашивая, что же тогда должно твориться в Одиннадцатом и Двенадцатом. Он встает и быстро уходит. Экраны гаснут. Шум постепенно смолкает, и на площади повисает гнетущая тишина. Мне не остается ничего, кроме как присоединиться к Хеймитчу и ждать бури. Ты думаешь, что бессильна, Китнисс? Что способна лишь наблюдать со стороны за всем происходящим вокруг тебя ужасом, будучи не в силах ничего изменить? Заблуждаешься, девочка. Страшно, фатально ошибаешься. Безмолвный свидетель сказал свое слово. Мы с напарником идем в Штаб на встречу с разгневанным Сенекой Крейном, и практически на каждом шагу видим свидетельства зарождения новой — твоей — власти. В нашем плане всего два пункта: не дать Президенту убить тебя, а затем сделать твою власть сильнее его. Может быть, вместе с тобой у нас хватит сил, чтобы изменить ход событий. По дороге в Штаб я быстро перебираю в уме возможные варианты ответа на вопрос, который Крейн задаст нам первым. Что делать с юной мисс Эвердин? Теоретически, в ее дальнейшем пребывании на Арене не осталось смысла. Та, ради которой она пришла на Арену, мертва. Победительницей Китнисс не может стать по определению. Если только не попытаться соблазнить Распорядителя предложением поставить новый спектакль, еще более масштабный, чем все предыдущие. Обреченный на успех.  — Не убивайте ее. Не знай я ментора, подумала бы, что он готов упасть на колени и умолять Крейна спасти Китнисс жизнь. Он складывает руки в молитвенном жесте и не сводит с собеседника проникновенного взгляда. Я скромно стою рядом, наблюдая за словесным поединком двух мужчин. Только это как раз один из тех случаев, когда все решает не сила, а ум. Хеймитчу не занимать сообразительности, а вот Сенека высоким уровнем интеллекта похвастаться не мог никогда. Вот и сейчас я со злорадной улыбкой смотрю, как он медленно, но верно отступает, пораженный картиной, которую рисует ему ментор. Самоуверенность и безрассудство, как в случае со спонсорами — помните «это мы нужны вам, а не наоборот»? — не поможет. Здесь нужно обладать еще большим упорством, но действовать следует осторожно. К примеру, расписать в самых ярких красках, чем грозит убийство Китнисс Эвердин — простого трибута, которого народ очень скоро сделает символом новой эпохи. И Хеймитчу это удается. Он опутывает Распорядителя паутиной лжи, интриг, иллюзий и фантазий. Это словно сложное блюдо, приготовленное опытным поваром. Тонкая, умелая манипуляция. Из приправ — ненавязчивая лесть пополам с завуалированной угрозой. Подавать холодным.  — Она станет мученицей! Как и та девчонка из Одиннадцатого. Вам нужна еще одна мученица? Народ возведет ее в ранг святых еще при жизни!  — Что вам надо? — обреченно-усталым тоном спрашивает Крейн.  — Вы видели смятение зрителей? — не успокаивается Эбернети. — Представляете, что тогда происходит в дальних Дистриктах? Хотите беспорядков? Восстания? Войны? В глазах Сенеки мечется тень страха. Нет. Во взгляде Хеймитча — уверенность победителя. Да.  — И что же спасет нас от второго пришествия Темных Времен?  — Надежда.  — Я не ослышался? Вы и правда сказали…? Он боится произнести это простое слово из трех слогов.  — Да. Я сказал «надежда». Терпеливо вздохнув, ментор медленно, по слогам, объясняет:  — Мы оба знаем, что за скрытый смысл несут в себе Голодные Игры. Страх. Он подавляет все тотальны чувства, оставляя лишь инстинкт самосохранения. Но иногда бывают моменты, когда страха становится недостаточно, чтобы управлять человеком. Как бы плохо ему ни было, он жив и готов и дальше жить по установленным правилам, если знает, что ему есть, на что надеяться. Для жителей Двенадцатого вся жизнь — темный тоннель. Так пусть вдали, в самом конце тоннеля вспыхнет огонек надежды. Если толпу невозможно запугать, ей нужно во что-то верить.  — И как я это сделаю? Позволю бунтарке жить?  — Какая из нее бунтарка? — снисходительно улыбается Эбернети. — Она лишь пытается выжить и защитить того, кто ей дорог. Она — не угроза.  — Вы уверены? Готовы нести ответственность за свои слова? — Сенека приподнимает правую бровь и пытливо всматривается в лицо Хеймитча. Тот лишь самодовольно усмехается.  — Позвольте нам во что-то верить, — повторяет он.  — Во что, например? Ментор оглядывается на меня, коротко подмигивает и тепло улыбается.  — В любовь. Крейн продолжает колебаться. И Хеймитч приводит последний аргумент, по опыту зная, на что падки все без исключения капитолийцы:  — Зрители не должны скучать. Им нужно зрелище. Что-то, что займет их умы до следующей церемонии Жатвы. До следующих битв, жертв и победителей. Оставьте Китнисс и Пита в живых, и зрелище будет незабываемым. Это я вам обещаю. Мы уходим, так и оставив вопрос об ответственности без ответа.  — А что я мог сказать? — невесело усмехается напарник. — Если дело выгорит, ответственными за нарушение правил быть не только менторам. В первую очередь Сноу отправит на костер Распорядителя и его приспешников — тех, кто ослушался его приказа и проявил инициативу.  — И ты готов подставить под удар того же Крейна? Хеймитч резко останавливается. Я иду сзади и, не рассчитав скорости, врезаюсь в него. Мужчина оборачивается, шипя, словно разбуженная кобра:  — Скажи еще, что тебе его было бы жаль! Уже забыла, как он запер тебя, истекающую кровью, на Арене?  — Я ничего не забыла, — мой голос спокоен, но внутри при мысли о событиях прошлого года разгорается пламя ярости. — Но вряд ли он действовал по своей инициативе.  — Уверена?  — Ох, Хейм, я уже ни в чем не могу быть уверена! — огрызаюсь, устав от преследующего меня ощущения, будто я не до конца понимаю, что происходит вокруг. Что он собирается делать дальше? Что, если он и правда готов поднять восстание?  — Ну, а ты? Уверен, что знаешь, во что ввязываешься? — ядовито интересуюсь я. Ментор оборачивается и прожигает меня взглядом. Я делаю шаг назад, но он хватает меня за запястье и тащит за собой. Мы долго идем по узкому извилистому коридору. Я плохо помню дорогу, ведущую к лифту, но что-то мне подсказывает, что Хеймитч еще на первом повороте перестал следовать правильному пути. Пространство сужается, а расстояние между висящими на стенах лампами растет. Очень скоро свет сменяется мраком. Я крепче сжимаю ладонь напарника и тут же слышу знакомый лающий смешок. Мы поворачиваем направо и, сделав еще пару шагов, упираемся в глухую стену. Тьма сгущается: я не вижу ничего, кроме черного цвета. Хеймитч поворачивается и встает передо мной, загнав меня в самый угол. Чувствую сзади каменный холод стены, а впереди — тепло его тела. Он подходит ближе, опирается руками о бетонную кладку и, нависнув надо мной, тихо говорит:  — Единственное, что я знаю, детка, — то, ради чего я все это делаю.  — Скажи мне, что оно того стоит, — шепчу я в ответ, обняв мужчину за шею и притянув к себе.  — О да, волчонок, — я слышу в его голосе улыбку. — Она стоит любой жертвы. Я знаю, о ком он говорит. Когда-то Хеймитч поклялся пролить реки крови и затопить ими мир — и все ради меня, если потребуется. Похоже, пришло время вспомнить старые клятвы. Помучив меня еще минуту, сомнения уступают место желанию. Желанию чего-то большего. Потянуть носом воздух и вместо привычной свежести почуять тяжелый, приторный запах крови. Сжать в одной руке прохладную сталь клинка, а другой держать за горло бьющуюся в агонии жертву. Сжимать, сжимать, сжимать пальцы до тех пор, пока не услышишь хруст костей и предсмертные хрипы. Прижаться всем телом к стоящему рядом мужчине — сильнее, еще сильнее, стать с ним единым целым, чтобы не было понятно, где он и где я. Позволить ему делать все, что он захочет. Самой делать только то, что хочется. Нечем дышать: воздух вокруг нас наполнен не живительным кислородом, но пряным запахом смертельно-опасных грехов, пороков, желаний, соблазнов. Кружится голова, в груди разливается тепло, а сердце гулко бьется где-то внизу живота. Хеймитч близко. Я не вижу его, но знаю, что он смотрит мне в глаза. Слегка наклоняется влево, я повторяю его движение, но вправо. Наши губы почти соприкасаются — едва, легко, невинно. И вдруг все меняется. Чувствую привкус крови. Жестоко. Страстно. Горько-сладко. Его рука на моем животе, под тонкой майкой. Цепкие пальцы гладят и царапают одновременно. Он целует меня в шею, от чего по спине пробегает волна жара. Я обвиваю его ногу своей, прижавшись к нему бедром и чувствую рваный, прерывистый, но стремительный стук его сердца где-то внизу, там же, куда сбежало и мое. Обнимаю за узкую талию. Я ощущаю опору под ногами, только когда он держит меня.  — Я не могу остановиться, — шепчет Хеймитч, очерчивая губами линию выреза майки.  — И не надо, — провожу ладонью по его груди, сминая мягкую ткань рубашки. Внутри, под ней, чувствуется огонь и плавящиеся в нем железные мускулы. Пальцы скользят вниз и вниз и задерживаются на пряжке ремня на джинсах. В этот самый момент вокруг, во внешнем мире, может происходить что угодно. Родители Руты горько плачут над телом дочери. Эффи кокетничает со спонсорами. Стрела Диадемы пролетает в миллиметре от спасающейся бегством Китнисс. В Одиннадцатом назревает бунт. Разъяренный Президент придумывает наказание для всех замешанных в этой истории. Что угодно. Но мне это вдруг стало безразлично. Какой-то час назад я искренне жалела Руту и переживала за судьбу Китнисс и Пита. Но сейчас — поверите? — мне все равно. Кто-то скажет: это неправильно. Кто-то скажет: это нельзя. Вот только я не слышу. Все, что угодно. Но нам это не так уж важно. Зачем, если у нас есть мы? Зачем, если все будет так, как хочется нам? Мы можем ставить рамки и переходить любые границы, убедить всех, что те три пальца, прижатые к губам, ничего не значат, и вновь призвать Темные Времена, заключить мир навеки и развязать войну на следующие сто лет. Мы можем все — чужими руками, так, чтобы никто не узнал о нас. Рядом с ним я становлюсь хуже. Такой же разочарованной, желчной, равнодушной, озлобленной на весь мир. Таким же чудовищем. Но мне это нравится. Все мы хотим немногого — жить. Каждый сам выбирает путь своей жизни. И те, кого Китнисс назвала людьми, в нашем мире не выживают. Когда он со мной, мне не страшно. Когда я с ним, все запретное кажется правильным, любое табу становится законом, а исключение — правилом. Мы два диких зверя, ненавидимые и ненавидящие. Два чудовища, жестокие и беспощадные. Два человека, уставшие и сломленные. Выпустите нас из клетки. Нам никто не нужен. Никто не поймет. Мы вместе против целого мира, и это нормально. Даже не так, — это круто. Последний поцелуй забирает весь воздух из сжавшихся легких и прогоняет из головы ненужные мысли. Хватка слабеет. Ментор выпускает меня из объятий и усилием воли заставляет себя отойти к противоположной стене.  — Закончим на сегодня, — посмеивается он. Я едва сдерживаюсь, чтобы не подойти к нему и не продолжить с того момента, на котором мы остановились. Обессиленно выдохнув, я сползаю на пол и глубоко дышу, пытаясь найти потерянный ритм сердца. Наверное, так и должно быть. Облизываю искусанные губы и пытаюсь как можно дольше сохранить на теле следы его прикосновений. Мы вместе выходим из темного угла, хранящего наш страшный секрет. Как только первые лучи искусственного света падают на наши лица, я выпускаю его руку из своей и, улыбнувшись напоследок, отдаляюсь от мужчины на расстояние, не вызывающее подозрений. Не спеша возвращаемся на городскую площадь, занимаем столик в летнем кафе под большим разноцветным зонтом, заказываем напитки и мороженое и наконец поднимаем глаза на экран. В том, что творится на Арене, не разобраться с первого взгляда. Катон не разбирая дороги несется на нечеловеческой скорости, отбиваясь от стаи крупных жужжащих насекомых. Диадема бьется в предсмертных конвульсиях. Ее когда-то белоснежная кожа покрыта уродливыми лиловыми пятнами. Она пытается встать, но рой вокруг нее все сгущается и отрезает все пути к отступлению. Мирта с диким криком бежит в чащу, к озеру, и с разбега прыгает в воду. Китнисс кое-как спускается с дерева, на верхушке которого пряталась от профи, и вырывает из скрюченных рук Диадемы лук. На ее лице, шее и руках видны укусы, а осы все жалят и жалят, желая отомстить за разрушенный дом и прерванный сон. Шатаясь, девушка медленно идет прочь. Ноги заплетаются, а глаза не видят: яд ос-убийц уже проник в кровь. Она истошно вопит и кидается то в одну, то в другую сторону. Галлюцинации. Все, что она видит перед собой, — нереально. Все, кроме одной детали: невысокого светловолосого парня, что выскочил из кустов и бросился ей на помощь. И снова все обрывается на самом интересном месте. Изображение тускнеет и медленно исчезает, как гаснет свет перед уплывающей из этого мира Китнисс.