Игра на двоих

Китнисс приходит в себя два дня спустя. Пит все это время не отходит от нее ни на шаг. Когда девушка потеряла сознание, Мелларк взял ее на руки и как мог быстро отнес в безопасное место. Оказалось, его убежищем служит неглубокая расщелина между пары громадных камней на берегу реки. Там сыро, темно и грязно, но зато никому не придет в голову искать соперника в столь легкодоступном, пусть и скрытом от посторонних глаз месте. Острые осколки покрыты темно-зеленым мхом, а из расщелины торчат ветки ивы, что проросла сквозь тонкие слои камней, песка и воды. Если отвести рукой ветви, можно незаметно проскользнуть в пещеру и ни один профи не догадается, что там кто-то есть. Сюда Пит и принес свою напарницу. Сначала он попытался помочь ей забраться внутрь, но девушка не могла даже пошевелить рукой, так что обоим трибутам пришлось расположиться на берегу под защитой деревьев, надежно скрывших присутствие незваных гостей. Прежде, чем парень ушел, Рута успела показать ему несколько лекарственных растений, и сейчас он с благодарностью вспоминает девочку, пока ходит по чаще в поисках нужных трав. Сорвав несколько больших листьев с острыми краями, он возвращается к Китнисс и быстро прикладывает их к укусам. Через некоторое время становится понятно, что этого недостаточно. Состояние девушки стремительно ухудшается, а забытье становится все глубже. Яд проникает во все уголки ослабшего тела. Не тратя ни секунды, Хеймитч оглядывается по сторонам, выхватывает у проходящего официанта поднос с парой бокалов вина и, дав мне знак следовать за ним, спешит к столику, за которым сидят наши старые знакомые из числа спонсоров. Десять минут непринужденной беседы, и у нас в руках — миниатюрный кожаный кошелек, полный монет. Еще полчаса, и на Арену прилетает маленький парашют с подарком для трибутов Двенадцатого. Живи, Китнисс. Надо жить. У нас еще много дел.  — Сколько я спала?  — Два дня. Менторы прислали лекарство.  — Что-нибудь случилось за это время?  — Ничего. Все, кто остался в живых, разбежались по Арене.  — Сколько нас осталось?  — Ты, я, Катон, Мирта и Цеп.  — Пять человек.  — Скоро все закончится, — слабо улыбается Пит. В его голосе не слышно даже намека на надежду. Они говорят и говорят — обмениваются полезной информацией, делятся догадками, стоят планы. И все — о будущем. И ни слова — о прошлом. Иногда Китнисс обрывает себя на полуслове и внимательно смотрит на собеседника. Пит не выдерживает ее взгляда и моментально опускает глаза. Трибуты проводят весь день на берегу: девушке нужно время, чтобы набраться сил. Она еще слишком слаба, чтобы охотиться, поэтому парень сам добывает еду — ловит несколько мелких рыбешек в реке и собирает съедобные травы — и готовит ужин. Поев, Эвердин осторожно поднимается на ноги и, пошатываясь, идет к реке. Умывается, соскребает с рук запекшуюся кровь, чистит лук и стрелы. Мелларк заливает пылающие угли водой. Никто не произносит ни звука. Между этими двумя чувствуется столь сильное напряжение, что кажется, будто в воздухе вот-вот замелькают электрические разряды. Наступает ночь. Трибуты скрываются в пещере, бросают на пол куртки и растягиваются на холодных влажных камнях. С потолка капает вода, и Китнисс вынуждена слегка подвинуться к Питу, чтобы не промокнуть. Судя по поджатым губам, подобная перспектива ее отнюдь не радует. Тем не менее, парень не обращает внимания на ее демонстративную отстраненность. Он как ни в чем не бывало улыбается и похлопывает рукой по камню, на котором лежит:  — Ложись рядом, так будет теплее. Она принимает его предложение, оставив несколько сантиметров между их телами. Оба лежат на спине, уставившись на черный небосвод, едва виднеющийся в просвете между камнями. Играет гимн. Вот уже вторую ночь вместо изображений павших трибутов мы видим лишь герб Капитолия. Погибших нет. Мрачное молчание прерывают голоса: один — мягкий, с нотками вины, другой — сухой, от которого сквозит холодом и равнодушием.  — Прости.  — За что?  — Я не выполнил обещания. Не спас ее.  — Ты и не должен был.  — Нет. Я поклялся.  — Зачем?  — Потому что она твоя сестра, — отвечает Пит. «Потому что я хотел сохранить в себе человека», — слышится мне.  — Так это правда? , — Китнисс приподнимается на локте и переводит взгляд на мальчика. — Ну, то, что ты сказал Фликермену? На какую-то минуту мне кажется, что Организаторы обрушат на их головы каменный потолок пещеры, если он сейчас скажет «нет».  — Да. Это правда.  — Давно?  — С детства. С первого школьного дня.  — Ясно. — Китнисс ложится обратно на камень, и любопытство в ее голосе сменяется мертвым безразличием.  — Поэтому ты спас меня тогда? Кинул мне хлеб?  — Да. Но я был неправ. Надо было подойти. Выйти под дождь, подойти к тебе и…  — А если бы это был какой-нибудь другой умирающий от голода бедняк, ты поступил бы так же? — Китнисс словно не слышит его, задавая все новые и новые вопросы. Она делает это не из живого интереса, но по необходимости, будто кто-то или что-то диктует ей на ухо, что и когда спросить.  — Наверное, нет. «Наверное, да». Парень добр всегда и ко всем. Проживает свою жизнь через жизни других и счастлив. Мне, эгоистке, этого не понять. Утро начинается с голоса Сенеки Крейна, разносящегося долгим эхом по всей Арене.  — Трибуты, внимание! В правилах произошли изменения. Теперь в Игре могут победить двое, если они родом из одного и того же Дистрикта! Китнисс недоуменно смотрит по сторонам, будучи не в силах поверить, что ей не послышалось. Пит первым приходит в себя, но оставляет сложившуюся ситуацию без комментариев и молча идет готовить завтрак. Коренья, трава, орехи и плоды с ближайших деревьев. Девушка берет горсть темно-синих ягод и, едва взглянув на них, с криком выбрасывает в реку.  — С ума сошел? Это же морник! Пит непонимающе смотрит на союзницу.  — Он ядовит! Хотел меня отравить?  — Нет! Прости, я не знал. Не разбираюсь в травах. Еще немного, и у нее начнется паранойя. После еды Эвердин глотает последнюю таблетку и смазывает почти зажившие места укусов остатками мази. Трибуты остаются на берегу реки, не очень хорошо представляя, что делать дальше. Пойти в лес значит встретиться с Катоном, Миртой и Цепом, у которых все еще остается шанс победить, убив соперников из Двенадцатого. Но у Организаторов свои планы на сегодняшний день. Еще не успевает наступить полдень, а лес уже погружается во мрак. Последнее, что я вижу, прежде чем солнце скроется за серой пеленой, — тени страха на лицах своих подопечных. В следующую секунду где-то совсем рядом с пещерой раздается утробный вой.  — Что это?  — Это финал. Парень и девушка бегут сквозь лес, не разбирая дороги. Ветки хлещут по лицу и рукам, ноги цепляются за выступающие из-под земли корни. Сломанные сучья трещат под тяжелыми шагами. Ни минуты на привал. Ни секунды на то, чтобы перевести дыхание. Упал — ползи. Не останавливайся, если не хочешь закончить свою жизнь в пасти чудовища-переродка. Они быстрые, сильные и очень, очень злые. Внешне немного напоминают одомашненных волков: длинная шерсть, острые уши торчком, длинные пушистые хвосты и ошейники с номерами. Но что-то в их внешности и повадках настораживает. Что-то по-человечески знакомое. Четыре переродка: два бегут сзади, еще два — по обе стороны от трибутов. Они так близко, что могли бы укусить их или сбить с ног. Но этого почему-то не происходит. Напротив, чудовища так и продолжают бежать рядом с Китнисс и Питом. Угрожающе рычат и клацают острыми зубами, но и не думают нападать. Это кажется странным до тех пор, пока они не добираются до центра Арены. Здесь и раскрывается замысел Организаторов: согнать всех оставшихся трибутов к Рогу Изобилия и устроить бойню. Напоследок, для эффектного завершения Семьдесят Четвертых Голодных Игр. Справа из чащи вылетает Цеп, слева, прихрамывая, — раненый Катон. К хвосту Рога Изобилия подбирается Мирта. По два переродка на каждого трибута. Все собирают последние силы и карабкаются наверх. Сейчас, на какие-то пару секунд, они заодно. Даже Катон забывает о том, что вокруг одни враги и помогает Мирте забраться на крышу железного сооружения. Пит подсаживает Китнисс, и та протягивает ему руку. Задержавшийся внизу Цеп бьет переродка ногой в морду и присоединяется к остальным. Зрители перестают дышать от волнения. Даже видавший многое Хеймитч оставляет в сторону бокал с вином. И правда, завораживающее зрелище. Заклятые враги стоят на крыше спина к спине и вместе пытаются отбиться от хищников. Те разбегаются, встают вокруг Рога и, отталкиваясь от земли крепкими задними лапами, прыгают. Прыгают и падают, и снова, и снова, пока не удастся зацепиться длинными когтями за шершавую поверхность пещеры. Камера слегка подсвечивает изображение, чтобы мы могли видеть битву во всех ее кровавых подробностях. Один из переродков, которые гнались за Китнисс и Питом, еще раз подпрыгивает, и мы видим его уродливую морду вблизи. Я была неправа, сравнив их с волками: в них нет и капли волчьего благородства, лишь белоснежные клыки, жаждущие вцепиться в горло жертве и горящие нестерпимым голодом глаза. Глаза цвета горячего шоколада. Темно-каштановая слегка вьющаяся шерсть. И ошейник с номером 11. Рута!  — Что они с ними сделали?! — страшное прозрение обрушивается на нас с Китнисс одновременно. Хеймитч разражается ругательствами. Такого еще не случалось. Насколько же далеко готовы зайти чудовища, что сидят в лаборатории по ту сторону экрана? Сохранилось ли в тех переродках хоть что-то человеческое, кроме внешности и повадок? Наконец трибуты соображают, что шоу, устроенное Организаторами, можно и нужно использовать в своих интересах. Время на перемирие истекло, война в самом разгаре. Противники толкаются, пытаясь сбросить друг друга вниз, прямо в пасть чудовищам. Мирта бросается на Китнисс с ножом в руке, сбивает с ног и садится верхом, прижав соперницу к раскаленной металлической поверхности. Голова девушки свисает вниз, и переродки рвут ее длинные волосы. Девчонка наклоняется к ней, приставив лезвие к горлу и шипит:  — Очень жалко твою маленькую подружку. Скучаешь по ней? Ничего, вы скоро встретитесь! Ее до мелочей продуманный план нарушает Цеп. Здоровый темнокожий парень хватает Мирту, легко, словно пушинку, поднимает над головой и со всего размаха швыряет вниз. Китнисс с ужасом наблюдает, как переродки рвут тело соперницы на части. Покончив с первой жертвой, они оборачиваются и смотрят вверх, на остальных. С растянутых в дикой улыбке губ стекают ручейки алой крови. Вспомнив о Цепе, Эвердин вскакивает на ноги и уже готовится защищаться, насколько хватит сил, но тот лишь хмуро смотрит на нее и не двигается с места.  — Это только ради Руты, поняла? В следующую секунду с его губ срывается истошный крик и он, с легкого толчка стоящего позади Катона, летит следом за убитой им Миртой. Пит нападает на последнего профи, но тот оказывается куда проворнее. Китнисс едва успевает зарядить лук, а парень уже стоит на самом краю Рога, смотрит ей в глаза и издевательски смеется. Его залитое кровью лицо исказилось в жуткой гримасе.  — Давай! Ну, чего ты ждешь? Мы упадем, а ты победишь. Мне все равно не жить. Девушка переводит стрелу с него на Мелларка.  — Не-е-е-е-т! Я с ним сам справлюсь! Поверь, на это сил хватит! Пит с кривой улыбкой наблюдает за — бывшей? — напарницей, гадая, что она предпримет дальше. Он не верит. Он виноват. Она убьет его. Решайся, Китнисс. Если ты хотела отомстить Питу за гибель сестры, за то, что он — как ты думаешь — выпустил ее руку, момент настал. Это твой шанс, что же ты бездействуешь? Ты не хотела быть свидетелем — тебе представилась возможность стать участником событий. Ну же, девочка. Решение принято. Стрела пронзает руку Катона, тот кричит и инстинктивно выпускает свою несостоявшуюся жертву. Мелларк не может устоять на ногах и уже готов свалиться вниз вслед за профи, но Китнисс в два прыжка сокращает разделявшее их расстояние и в самый последний момент хватает Пита, удерживая от падения. Спасая его. Но еще больше меня поражает, когда она все же выпускает последнюю стрелу в растерзанное, но все еще живое тело Катона. В тот момент ею движет не месть, но сострадание. Вопли — человеческие и звериные — мгновенно стихают. Трибуты стоят на крыше, крепко обнявшись. Все закончилось. Они победили. Измученные, израненные, истекающие кровью Победители.  — Поздравляю, — бесцветным голосом произносит Пит.  — И я тебя, — еле слышно шепчет в ответ Китнисс. И только голос Сенеки звучит как обычно бодро:  — Приветствую финалистов Семьдесят Четвертых Голодных Игр! Предыдущая поправка, позволявшая двум участникам из одного Дистрикта стать победителям, отменяется. В Игре может победить только один. Удачи! Я устало прикрываю глаза и откидываюсь на мягкую спинку кресла. Драма, больше драмы. Главный Распорядитель и не собирался оставлять в живых обоих трибутов. Но все поверили. Даже, кажется, я.  — Так и должно быть, — тихо говорит Пит, вставая напротив Китнисс и протягивая ей нож. — Давай. Я готов.  — Почему? Парень задирает штанину, открывая глубокую рану чуть ниже колена, из которой не переставая течет кровь.  — Я долго не протяну. А им нужен Победитель. Только один. Второй — ни к чему. Еще один шанс на месть. И он снова упущен. Губы девушки чуть подрагивают, а глаза мечут молнии.  — Нет. Не сегодня, — Китнисс забирает клинок и бросает его себе под ноги. — Победителя не будет.  — Что ты предлагаешь? Девушка молча достает из кармана горсть темно-синих ягод.  — Откуда они у тебя?  — Надеялась угостить Катона. Смерть от морника ничуть не менее мучительна чем от зубов переродков. Поднимаюсь на ноги и подхожу почти вплотную к экрану. Сжимаю ладони в кулаки так, что ногти больно впиваются в кожу. Хеймитч рядом, кладет руку мне на плечо. Не помогает. Слишком важный момент. Момент истины.  — Все или ничего. Я понимаю, что он волнуется ничуть не меньше меня.  — Не бойся.  — А я и не боюсь.  — Вместе?  — Вместе.  — Один… Два… Три… Не успевают они поднести ягоды ко рту, как из прерывает вопль Распорядителя:  — Стойте! Стойте! Дамы и господа! Позвольте представить вам Победителей Семьдесят Четвертых Голодных Игр! Морник брошен не землю и безжалостно растоптан ногами. Обратного пути нет. Никогда еще финал не оставлял столько вопросов. Все, что следует после, происходит удивительно быстро. Замедлившееся было время возобновляет свой стремительный ход. Планолет забирает Китнисс и Пита с Арены даже раньше, чем тело Катона. Как только изображение на экране гаснет, мы покидаем Штаб Игр и возвращаемся в пентхаус в Центре Подготовки. Я ухожу с улыбкой на лице и легкостью внутри. Что-то толкает меня в спину. Скорее, пока никто не понял, кто стоит за спасением двух трибутов.  — Разве не менторы первыми встречают Победителей?  — Нет, — отмахивается Хеймитч. — У нас и без того много дел.  — Но в прошлый раз…?  — В прошлый раз трибутом была ты, и я должен был убедиться, что тебя доставят обратно живой. А по этим двум и так видно, что с ними все будет в порядке, — нетерпеливо, впопыхах объясняет напарник. И все же он ошибается. Нет, наши трибуты прибывают в целости и сохранности, в том же состоянии, в каком их забрали с Арены. Но если Китнисс сразу же попадает в палату, то Пит отправляется на операционный стол. В глубокую рану, прикрытую лишь тканью джинсов, незамедлительно попадает инфекция, и врачам не остается ничего, кроме как ампутировать ногу до колена. Мы наблюдаем за всем происходящим через маленькое окно смежной с операционной комнаты. Парень лежит на столе, накачанный снотворным. В неестественном ярко-белом свете его кожа приобретает мертвенно-бледный оттенок, а светлые волосы кажутся седыми. Словно труп старика с лицом юноши. Китнисс не сопротивляется, когда ей вкалывают ударную дозу транквилизатора и относят в отдельную комнату без окон, с кроватью в качестве единственного предмета мебели. Ее жизни ничего не угрожает, но врачи всерьез опасаются за психическое состояние вчерашнего трибута. Отчего-то мне кажется, что это — заслуга Хеймитча, отозвавшего главного врача в сторону и долго ему что-то объяснявшего.  — Твоих рук дело? — я киваю на передвижной столик, заваленный шприцами и пробирками с лекарствами. Напарник не видит смысла отрицать свою причастность.  — Хочешь выдать ее за сумасшедшую? — в моем голосе больше любопытства, чем негодования. Мы медленно идем по коридору прочь из больничного отсека. У меня кружится голова от резкого запаха спирта. Трудно дышать. Ощущение, будто аромат лекарств вытеснил из воздуха весь кислород.  — Нет, — ухмыляется мужчина. — Я просто сам пока не очень хорошо представляю, чего от нее ждать, когда она придет в себя.  — Ну, по крайней мере, Арену она покидала, будучи в здравом уме и твердой памяти, — парирую я.  — Подумай сама, волчонок, — качает головой Хеймитч, — сейчас Сноу поймет, насколько грубо он просчитался, пустив все на самотек и позволив Сенеке оставить в живых двух трибутов. Поймет и начнет разбираться, как так могло получиться. Достанется всем, понемногу. Китнисс этого тоже пока не понимает. Она злится на Организаторов и стоящего за ними Президента, который сыграли с ней столь жесткую шутку, но не осознает до конца, в какую серьезную историю попала. И если, очнувшись, она начнет в гневе крушить все вокруг и грозиться убить Сноу, никто не воспримет ее слова всерьез и уж тем более не сообщит об услышанном старику.  — Логика железная! Интересно, Крейн вообще поставил его в известность, прежде чем вытаскивать Пита и Китнисс с Арены?  — Сильно сомневаюсь, — протягивает напарник, распахивая передо мной дверь на улицу. Я останавливаюсь посреди тротуара и делаю несколько глубоких вдохов и выдохов. Зато следующие несколько дней мы оба едва успеваем дышать: хлопот у нас и правда оказывается более чем достаточно. Пока на телах наших подопечных затягиваются раны, мы с ментором приступаем к подготовке празднеств по случаю их победы. Каждый в Капитолии занят своим делом. Цезарь составляет список самых откровенных вопросов, чтобы ни одна подробность, ни одна деталь не осталась без внимания. Ювелиры делят золотую корону на две половинки и украшают каждую драгоценными камнями. Зрители с нетерпением ждут появления наших подопечных на публике, чтобы выразить им свою радость и гордость. На Центральной Площади сооружают трибуны и сцену, на которой в присутствии самых важных лиц государства через несколько дней будет происходит коронация. Сноу не показывается, и это слегка тревожит. Эффи договаривается о месте и времени проведения Бала. Я принимаю поздравления от Победителей прошлых лет и рассылаю приглашения фотографам и журналистам, которые поедут с нами в Двенадцатый. Цинна и его команда не выходят из мастерской, сооружая что-то совершенно невероятное для предстоящих мероприятий. Торжеств предстоит немало, и на каждое мы должны надевать что-то новое. Я вижу, как загораются глаза Порции, когда она узнает о том, что в этом году после Игр есть работа и для нее. Они сумасшедшие, эти люди, живущие творчеством. Хеймитч где-то пропадает и никто не знает, чем он занят. Что-то подсказывает, что ментор пытается разведать обстановку в Капитолии и в других Дистриктах. Но это, скорее всего, только мои догадки. Так, в сумасшествии предпраздничной суеты, проходит три дня. Мы почти не видим друг друга: утром каждый старается встать пораньше и выпить кофе побыстрее, а вечером все слишком устают и расползаются по спальням, не дожидаясь ужина. Я в который раз удивляюсь, сколько по сути ненужных формальностей требуют наших сил и времени. Наконец, все готово. Я спускаюсь в больничный отсек, чтобы узнать, как себя чувствуют наши подопечные, и с облегчением узнаю, что завтра утром они возвращаются к нам в пентхаус. Мне разрешают ненадолго заглянуть в палаты. Китнисс спит, разметавшись по кровати и отбросив в сторону одеяло. Даже в тусклом свете ночника видна ювелирная работа хирургов, которым из года в год приходится возвращать трибутов к жизни, а их внешность — к такому состоянию, чтобы ее можно было показать искушенным в том, что касается красоты, зрителям. Пит встречает меня все с той же доброй улыбкой на губах. Я беру принесенный медсестрой стул и сажусь напротив его кровати.  — Привет.  — Как ты? — спрашиваю нерешительно, понимая всю глупость вопроса.  — Привыкаю к протезу.  — Больно?  — Скорее, неудобно, — как он может улыбаться в такой момент?  — Кто тебя так?  — Кто еще умеет ударить обычным ножом так, чтобы в разрезе была видна кость? Катон, конечно. Умеет… умел.  — Мне жаль, — сухо говорю я. Что еще сказать человеку, потерявшему пол-ноги?  — Не стоит. Вы с Хеймитчем мне жизнь спасли. По сравнению с этим протез — сущий пустяк.  — Не мы. Благодари Китнисс. Пит насмешливо фыркает и складывает руки на груди.  — Как будто я не понимаю, что без вашего вмешательства Сенека вообще не смог бы подумать о двух Победителях вместо одного.  — Они хотели обмануть нас, но твоя напарница не позволила себя провести.  — Ладно, — улыбнувшись напоследок, отставляю в сторону стул и иду к двери. — Рада, что ты поправляешься. Отдыхай, завтра важный день. Но Пит не слышит меня. Опустив на глаза на белое одеяло и сцепив руки в замок, тихо, будто самому себе, говорит:  — Я все никак не могу понять, почему она оставила меня в живых. Думаю об этом с тех пор, как пришел в себя после операции. Почему? Я не знаю ответа, а потому просто молча выскальзываю за дверь. Поднимаюсь на наш этаж. Уставшая, но довольная Эффи пьет ромашковый чай и пишет в ежедневнике. Стилистам предстоит бессонная ночь: коронация уже завтра. Остался «последний штрих», который, как учил меня Цинна, важнее всего остального вместе взятого.  — Где Хеймитч?  — Понятия не имею, — ворчит Бряк. — Ушел куда-то рано утром и до сих пор не вернулся. Скинул все обязанности на тебя и гуляет где-то допоздна! Острые коготки тревоги царапают меня изнутри. Вдруг что-то случилось? Да нет, не может быть. Если бы наша тайна вскрылась, наказали бы всех сразу. Одного Эбернети Сноу будет мало, нужна вся команда бунтарей. Чувство голода притупляется само собой. Я желаю Эффи добрых снов и отправляюсь к себе. Сидя в кресле у окна, бездумно вожу ручкой по бумаге и прислушиваюсь к каждому звуку, доносящемуся из-за нарочно приоткрытой двери. Ментор возвращается, когда на часах далеко за полночь. На нем ни царапины, но хмурое выражение лица говорит без слов: что-то и правда случилось.  — Главный Распорядитель мертв. Началось. В первый момент мне кажется, будто я ослышалась, но впоследствии, покопавшись в себе, не нахожу места удивлению. И даже не нужно спрашивать, как это произошло: ясно, что не несчастный случай.  — Отравился страшно ядовитыми темно-синими ягодами. Морник, кажется.  — Как узнал? Сноу ведь наверняка хотел сохранить это в тайне.  — Даже у стен есть уши. Поговорил с парой всезнающих друзей. Прихрамывая, Хеймитч подходит ко мне и обрушивается в соседнее кресло.  — Это заняло целый день? — с нотками упрека в голосе иронично интересуюсь я. Ментор виновато улыбается и, потянувшись ко мне, гладит теплой рукой по моментально вспыхнувшей щеке.  — Нет, детка. У меня было много вопросов, которые требовали ответа.  — Расскажешь? Мои подозрения подтверждаются одно за другим, но я отнюдь не уверена, что хочу услышать, какие ужасы творятся сейчас в столице.  — Не сегодня, — напарник откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза.  — Скажи лишь одно. Все очень плохо? Тот приподнимает голову и ловит мой взгляд.  — Да, волчонок. И это только начало. Ночью мне снятся вопросы, много вопросов. И ответы, один страшнее другого. Блаженство в неведении. Утром, когда я, одеваясь, стою у зеркала, еще сонный Хеймитч подходит сзади и обнимает меня, прижавшись небритой щекой к влажным после душа волосам.  — Прости, если напугал вчера. У меня и правда выдался сложный день. Может, я немного сгустил краски.  — Случилось что-то еще? — я смотрю в глаза его отражению, силясь прочитать в них ответ.  — Я не хочу, чтобы ты думала об этом сейчас, — ментор перебивает меня и, взяв за руку, вкладывает в раскрытую ладонь маленький сверток.  — С Днем Рождения, — шепчет он. Я и забыла.  — Как ты узнал?  — У меня свои источники. Я знаю все, что мне нужно. Все, что важно для нас двоих. Губы сами собой растягиваются в улыбке. Я поворачиваюсь к мужчине и закидываю руки ему на плечи.  — Твоим источником информации обо мне должна быть только я. Тянусь к нему, но он в последний момент чуть поворачивает голову, и мои губы касаются лишь щеки мужчины. Сделав вид, что не заметила его движения, разворачиваю подарок. Под яркой оберткой обнаруживается браслет. Четырнадцать драгоценных камней, соединенных тонкой серебряной нитью. Все разноцветные: черный и белый на концах, а между ними — прозрачный, жемчужный, желтый, оранжевый, коралловый, рубиновый, красный, зеленый, голубой, синий, фиолетовый и серый.  — Это наш мир, — тихо поясняет Хеймитч, — Тринадцать Дистриктов и Капитолий. Я готов подарить их тебе. Сделать с ними все, что ты захочешь. Заставить лечь к твоим ногам, а если не захотят повиноваться — уничтожить. Я смогу. Ты веришь мне? Если при виде подарка я потеряла дар речи, то сейчас все подходящие случаю слова — удивления, благодарности, восхищения, — просто вылетели из головы. Не отрывая глаз от переливающихся в лучах рассветного солнца всеми известными мне цветами граней, закатываю до локтя рукав рубашки и протягиваю руку Хеймитчу. Когда щелкает застежка, еще несколько секунд рассматриваю браслет, а затем наконец отваживаюсь поднять взгляд на мужчину. Я вижу страх и тревожное ожидание в до боли любимых серых глазах. Не знаю, чем заслужила такую любовь. Не знаю, что должна сделать, чтобы показать, как сильно люблю его в ответ. Очень, очень сильно.  — Да, Хейм. Я верю. Лед страха в его глазах тает, а губы растягиваются в улыбке, которую я никогда не видела прежде. В ней нет радости, или веселья, или насмешки, или довольной ухмылки. В ней — счастье. Я сделаю все, чтобы видеть эту улыбку каждый день, час, минуту и секунду нашей жизни. Разворачиваюсь к зеркалу, кладу его руки на свою талию и накрываю ладонями. некрепко сжимая. Ментор опускает голову мне на плечо. Мы любуемся своим отражением. Смеясь, в шутку спрашиваю:  — Корона, подвеска, браслет… Ты становишься слишком предсказуем. Чего мне ждать в следующем году? Кольца? Мой, как мне кажется, невинный вопрос застает мужчину врасплох. Теперь в его глазах — непонимание и… неверие? Мне требуется минут пять только на то, чтобы понять двусмысленность сказанной фразы. Ведь обычно кольца дарят на помолвку.  — Прости, ментор. Я не это имела в виду. Тот только смеется в ответ. Слегка наклонившись, оставляет на моих губах легкий, ни к чему не обязывающий поцелуй. Но мне этого мало, и я требую продолжения, схватив Эбернети за воротник рубашки и снова привлекая к себе.  — Семнадцать, Хеймитч. Я уже не ребенок.  — Вижу. Сложно не заметить, — мужчина отстраняется и окидывает меня оценивающим взглядом. Отчего-то я чувствую себя обнаженной. Неловкое ощущение. Но пора, наверное, к нему привыкать.  — Хейм! Он не успевает ответить: дверь жалобно скрипит под тяжестью ударов маленьких кулачков Эффи. Визгливое «с добрым утром!». Ничего доброго, Бряк. Воспользовавшись последним отведенным нам мгновением, напарник приближает свое лицо к моему и, коснувшись двумя пальцами подбородка, заставляет забыть обо всем. Все, что я вижу — его глаза. Для меня в них — целый мир.  — Когда подарком станет кольцо, я буду иметь в виду именно это. Он уходит, а я так и остаюсь стоять перед зеркалом, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы, как бы сильно я ни смыкала их в стремлении замедлить его безжалостный бег. Семнадцать. В моем списке желаний семнадцать пунктов. Я хочу прожить еще как минимум семнадцать лет. Я люблю Хеймитча в семнадцать раз сильнее, чем вчера. И так каждый день. Отвернув рукав рубашки, чтобы серая ткань рубашки скрыла браслет от посторонних глаз, иду завтракать. Дальше в игру вступает команда подготовки. Все расписано по минутам до самой последней, когда на головы Китнисс и Пита опустятся короны Победителей. Ванная комната. Горячая маслянистая вода. Колючее махровое полотенце размером с простыню. Зачем я принимала душ утром? Не помню. Глубокое кресло и зеркало напротив. Перед глазами мелькают острые лезвия ножниц, срезающих посеченные кончики отросших волос. Укладка. Слишком много мусса: прическа застывает как слегка подтаявшее мороженое в морозильнике. Под острыми краями пинцета брови превращаются в ниточки. В воздухе чувствуется запах лака для ногтей. Опускаю глаза и вижу, как по рукам и ногам стекает кровь. На лицо ложится искусно разукрашенная маска. Удлиненные тушью ресницы взлетают к бровям, а глаза, жирно обведенные черным карандашом, кажутся огромными. Теперь капли крови проступают и на ставшими вдруг миниатюрно-кукольными губах. Цинна помогает втиснуться в короткое платье с узким лифом и пышной юбкой и, недовольно покривив губы, дополняет его бордовым поясом. Каблуки такие высокие, что теперь я одного роста с бедным Хеймитчем, замершим, словно каменная статуя в саду Президента, в дверях при виде напарницы.  — Кукла?  — Это нормально, детка. Мы все куклы. Видела мой костюм? Я едва сдерживаю смех, глядя на мужчину. Наполовину расстегнутая темно-красная рубашка, заправленная в идеально выглаженные черный брюки. Серебряный волк на шее призывно блестит под ярким светом лампы. На плечи накинут длинный фрак того же угольного оттенка. Волосы расчесаны и выпрямлены. Остроносые туфли сверкают после того, как на них выдавили по два тюбика чистящего крема.  — Почему так ярко, Цинна? Стилист выпархивает из комнаты, оставив мой вопрос без ответа. Понятно, пошел проверять готовность Китнисс.  — Чтобы трибуты потерялись на нашем фоне, — ухмыляется напарник. — сегодня им лучше не выделяться. Они должны быть видны, но не слишком заметны. Президенту наша боевая раскраска ни о чем не скажет, зато Китнисс хоть на один вечер обойдется без его пристального внимания к своей скромной персоне. Эвердин и правда выглядит очень просто и даже слегка романтично в светло-желтом платье. Она говорит, что похожа на пламя свечи и интересуется, куда делись хищно-красные языки пламени. Видно, что она еле сдерживается, чтобы не послать всех собравшихся — Цезаря, Сноу, зрителей, — к черту. Губы искривлены в презрительной усмешке, а глаза сверкают от гнева. За кулисами, за несколько минут перед тем, как платформа поднимет нас наверх, Хеймитч отзывает меня и трибутов в укромный угол.  — Они недовольны. Одна из историй все же повторяется. Помнится, в прошлом году я услышала от ментора то же самое.  — Чем? Что я не умерла?  — Что навязала свои правила.  — Что ж, — взрывается девушка, — жаль, что я спутала им все карты! Я тоже, кстати, ими недовольна, поэтому можешь…  — Китнисс! — шипит Хеймитч. — Это не шутки! Все куда серьезнее, они такого не прощают! А вот теперь ей страшно. Она нервно сглатывает и поднимает беспомощный взгляд на ментора.  — Что мне делать? Я подзываю обоих трибутов к себе, делая вид, что страшно растрогалась от гордости за своих подопечных и решила обнять их, а сама начинаю раздавать указания, пока напарник следит, чтобы нам никто не помешал.  — Если спросят, скажете, что не могли ничего поделать. Что это сильнее вас. Слышишь, Китнисс? Ты так влюблена в этого парня, что и представить не можешь, каково это — его лишиться. Ты… Умереть вместе лучше, чем жить без него! Понимаешь? Понижаю голос до шепота, так, чтобы слышали только Китнисс и Пит. А еще стоящий за их спинами Хеймитч, с которого я не свожу глаз. Он знает, что я говорю о нас. О нем. Прости, любимый. Я не знаю, что могу дать в ответ на твой щедрый подарок. Я не такая сильная, как ты. Все проходит в точности так, как и было задумано. Китнисс и Пит не выпускают друг друга из нежных объятий и счастливо улыбаются в объектив камеры. Цезарь растекается по сцене от умиления, зрители рыдают, прижимая к глазам насквозь промокшие платки. Даже Сноу, и тот довольно кивает и одаряет трибутов царственной улыбкой. Жестом фокусника он разделяет золотую корону на две равные половинки, а его внучка протягивает паре цветы — огромные букеты белых и красных роз. В конце Фликермен берет обоих за руки и поднимает их сцепленные пальцы в победном жесте:  — Дамы и господа! Несчастные влюбленные из Дистрикта-12 — новые Победители Семьдесят Четвертых Голодных Игр! Зрители бьются в экстазе: второй год за победой в Играх стоит целая история. Следующий день проходит в водовороте новых знакомств, торжественных обедов и танцев. В моей памяти не задерживается практически ничего, только поздравления, улыбки, оживленный разговор и рука Хеймитча, кружащего меня в вальсе. Он позволяет мне расслабиться и раствориться в музыке, а сам пристально следит за Китнисс и Питом — везде вместе, везде рядом. Танцевать только вдвоем, не уступать друг друга никому. Объятия, поцелуи. В сердце закрадывается зависть и жалость: мы с ментором никогда не сможем вести себя, как безумные влюбленные. Тихо, тайно, в темном углу — не больше. Но это, может быть, и к лучшему. История любви подходит к концу со скоростью мчащегося обратно в Дистрикт-12 поезда. Китнисс отводит взгляд, а Пит прячет руки в карманы.  — Что теперь будет?  — Не знаю. Надо забыть все это. Я наблюдаю за ними через стеклянную вставку на двери. Подошедший Хеймитч кладет ладонь мне на плечо. Я накрываю ее своей и улыбаюсь мужчине. Разноцветные камешки браслета на моем правом запястье бьются друг о друга и весело звенят. Мир, откуда нас когда-то изгнали, теперь у меня в руках, и я могу делать с ним все, что захочу. Никто не возражает. Надо забыть. Попробуйте, может, у вас получится. А мы не захотели. Ведь это — наша реальность. Уродливо-извращенная, но настоящая, в отличие от вашей идеально-красивой сказки.