Игра на двоих

Никогда или навсегда — это о Голодных Играх. Единожды выбранный на церемонии Жатвы, ты оказываешься связан с ними неразрывной нитью до конца жизни. Даже не так: теперь вся твоя жизнь — Игра. Каждый узнает об этом в разное время и относится к известию по-своему. Кто-то сопротивляется до последнего, кто-то ломается и покоряется. Здесь смирение — не слабость и не сила, но необходимость, если хочешь жить. Хеймитч хотел. Я хотела. Эвердин и Мелларк, похоже, — нет. Они пообещали друг другу, что забудут обо всем случившемся на Арене. И, как ни странно, сдержали свои обещания. В их жизни изменилось многое. Дом в Деревне Победителей. Тепло. Еда. Деньги. Имя. Питу теперь не нужно помогать родителям печь хлеб, а Китнисс совсем не обязана при каждом удобном случае бегать в лес с луком в руках. Но оба вот уже шесть месяцев продолжают делать вид, что все случилось просто так, что это нормально, что за этим ничего не стоит. Ваш выбор, трибуты. Ваш выбор. Ничто не длится вечно. Сегодня, в первый день Тура Победителей, Игры снова ворвутся в жизнь Китнисс и Пита, чтобы нарушить ее ставший чересчур размеренным темп. Чтобы напомнить о том, что до конца еще очень далеко. Меня мучает извращенное любопытство, как мои будущие напарники отреагируют на эту новость. На лице Эвердин отразится привычная смесь страха и гнева, а взгляд Мелларка станет слишком, неподходяще серьезным для привычной улыбки на его губах. На настенном календаре — начало февраля. Наши дни становятся все короче, холоднее и темнее. Над городом повисла плотная серая дымка. Промозглый ветер забирается под одежду. Смерзшиеся комочки снега больно бьют по лицу. Я забываю, какого цвета солнце, и не помню ощущение тепла, когда его лучи падают на лицо. Хочется свернуться клубочком на диване с кружкой обжигающего чая в продрогших руках. Или целый день не вылезать из-под одеяла, прижавшись к мирно спящему Хеймитчу. Я знаю, он всегда рад помочь мне согреться. Или сидеть с родителями в глубоких креслах у камина и разговаривать ни о чем. Но вместо этого мы должны украсить сведенные от холода лица счастливыми улыбками Победителей и день за днем ехать все дальше на север, сквозь колючую зимнюю ночь. Все путешествие должно занять не более двух недель. Снег еще не успеет растаять, а мы уже вернемся домой. Но все равно при мысли о поездке, основным пунктом назначения которой станет ненавистный каждому из нас Капитолий, из груди вырывается тяжелый вздох. Я стараюсь жить обычной жизнью. Не думать, что случилось раньше. Не гадать, что произойдет потом. Проживать каждое подаренное мне мгновение, впуская в него только то, что мне важно, только тех, кто мне дорог. Я снова пишу и играю на старом рояле. Слушаю лекцию Хеймитча о зарождении повстанческого движения почти восемьдесят лет назад и пытаюсь разобраться, чем отличается один политический режим от другого. «Зачем мне это знать?» — непонимающе спрашиваю напарника. «Чтобы ты была готова», — отвечает он. Ясно, к чему, но… «Ты знаешь о президентах и министрах все, и этого достаточно. Ты ведь всегда будешь рядом», — за настойчивостью в моем голосе скрывается страх. «Посмотрим», — усмехается наставник. — «В любом случае тебе это будет полезно». Так он уходит от любой дискуссии, если она касается нашего будущего. На самом деле я не знаю, что сейчас происходит в Дистриктах и столице. Ментор регулярно перезванивается со своими старыми друзьями из Капитолия, но содержание их разговоров мне неизвестно. С одной стороны, я доверяю напарнику и думаю, что в случае необходимости он не станет утаивать от меня что-то по-настоящему важное. С другой, не уверена, что готова увидеть кровавые последствия восстания в реальной жизни, совсем рядом, на улицах какой-нибудь деревни подобной Шлаку. Сама я иногда могу обменяться парой ничего не значащих фраз с Цинной, Эффи и вернувшимся в столицу Лео, но ни один из них не упоминает в разговоре каких-то деталей, за которые можно было бы зацепиться. Которые я восприняла бы как знак. Ничего подобного. Нет, я не настолько наивна, чтобы подумать, будто Президент забыл о нас и о по сути сорванных по нашей вине и инициативе Играх. Одно убийство Крейна уже значит нечто большее. Просто сейчас я вообще ни о чем не думаю. Хочется жить, наслаждаясь отведенными нам месяцами спокойствия. Ведь, в отличие от Китнисс и Пита, мне известно, когда именно они закончатся. Стараюсь проводить больше времени с семьей. Понимая, что ни я, ни родители не вечны, а в условиях нашего мира неизвестно, кто из нас покинет друг друга первым, все чаще задерживаюсь дома вместо того, чтобы по привычке сбежать в лес. Учу маму и бабушку готовить капитолийские блюда, помогаю дедушке в саду и прошу его сажать какие угодно цветы, кроме роз. Я замечаю, что глаза родителей загораются все ярче каждый раз, когда они видят, что я возвращаюсь домой. Меня бросает в холод при мысли, что они готовы снова и снова прощаться со мной, стоит мне выйти за порог. Я пытаюсь убедить их, что все в порядке, что эти поездки — простая формальность. Защитить их от страшной правды. Но они, кажется, уже поняли, что к чему, и мой обман раскрыт, и моим словам больше не верят. Возможно, однажды я и правда не вернусь. Иду на кладбище и долго сижу на земле у могилы отца. С ужасом и стыдом понимаю, что не помню его лица. Пытаясь воскресить в памяти родные черты, зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами еще долго плывут разноцветные круги. Бесполезно. Помню лишь оттенок синего и ощущение прыжка в бушующее море, когда ловила его взгляд. Я скучаю, папа. Мне хочется так о многом спросить тебя. Гордился бы ты тем, во что превратилась твоя дочь? Одобрил бы идею поднять восстание? Ревновал бы, узнав, насколько близким стал для меня Хеймитч? Пытаюсь занять себя чем-то реально-осязаемым, чтобы оставалось меньше времени на мрачные мысли и злость. Меня снова посещают неконтролируемые приступы раздражения. Ментор рядом, но даже он мало чем может помочь. Я перелезаю через ограду, поднимаюсь на знакомый склон и ложусь на холодную сырую землю, едва прикрытую пожухлой травой непонятно-бурого цвета. Смотрю, как по небу плывут серые облака, и жду, когда ослабнет ледяная хватка ненависти и высохнут непролившиеся слезы обиды. Не хочется, чтобы Хеймитч видел это; ему и так пришлось перенести достаточно. Не выходит из головы, с каким выражением лица Китнисс и Пита встречали соотечественники. В тот день на крошечной станции собралось не меньше половины жителей Двенадцатого. И все с улыбками, и все с поднятыми вверх тремя пальцами в знак не прощания, но приветствия. Они гордились победой девушки, сочувствовали ее потере и радовались счастью. Я вспоминаю, как в мою сторону от тех же самых людей веяло холодом равнодушия и презрения. В чем разница? В чем, объясните мне?! Китнисс точно так же пряталась, охотилась, вступала в союзы, плела заговоры и убивала врагов, — почему ее любят, а меня терпят? Да, в меня больше не летят камни, когда я иду по улицам Шлака. Да, Хеймитча не провожают ненавидящими взглядами, когда он показывается в Котле. Их узких, обывательских умов хватило, чтобы понять, благодаря кому Китнисс и Пит вернулись. Но человек так устроен, что моментально забывает хорошее и до конца жизни помнит плохое. Я вытащила листок с именем Примроуз. Я готовила девочку к Арене. И я не спасла ее, когда она попала в беду. Китнисс же все жалеют. Сирота при живой матери, потеряла сестру и попала на Голодные Игры. Пусть же теперь у нее все будет хорошо — уютный дом, богатство и любимый человек рядом. Она это заслужила. Я хочу, чтобы все они, эти люди, простые жители Дистрикта и чиновники Капитолия, узнали, что на самом деле значит, когда Голодные Игры становятся частью твоей жизни.  — Почему ты злишься?  — Я хочу отомстить. Если бы ты только знал, как сильно я хочу отомстить.  — Всему свое время. Не думай об этом сейчас. Когда я думаю о мести, то не чувствую боли. Ты хочешь, чтобы мне было больно, любимый?  — Миру приходит конец. Он не знает, что происходит, но чувствует, что-то не так. Он бьется в агонии и сходит с ума. Не дай его безумию обмануть тебя и погубить нас. Иногда мне кажется, что это мы — сумасшедшие. Иногда я думаю, что все вокруг правильно и все правы, а мы заблуждаемся, а мы — ошибка, опрометчиво допущенная природой. Изъян в этом идеальном мире. Последыш, на который у матери не хватило сил, чтобы дать ему все то, что она дала первенцу. Я хочу воскресить мертвых и желаю смерти живым. А сама? А сама продолжаю жить. Волк ждет меня на нашем привычном месте встречи. Я опускаюсь на колени и порывисто обнимаю его за мощную шею. Зверь кладет голову мне на плечо и тихо поскуливает.  — Ты тоже мне не веришь? Я запускаю замерзшие пальцы в его густую шерсть; он закрывает меня от мира собственным телом. Мы сидим на склоне, открытом всем ветрам, невыносимо долго, провожая взглядом медленно скрывающееся за горизонтом тусклое осеннее солнце. Зима, первый снег. Холод навевает сонливость. Тепло дарит прекрасные сны. Рождество запоминается запахом апельсинов и хвои, мурлыканьем старинных песен, светом, льющимся из украшенных гирляндами окон, и каплей темно-красного вина на самом дне хрустального бокала. И лишь звонок телефона и голос Эффи напоминает о том, что новый год несет не только новое счастье, но и новые испытания. Выхожу из дома, кутаясь в длинное, до колен, серое пальто. Серость — вот что я вижу перед собой последние три месяца. Серое небо, серые люди. Белый кажется мутно-грязным, а черный — блеклым. Порой я отворачиваю рукав свитера и долго рассматриваю браслет на правом запястье, просто чтобы убедиться, что я не разучилась видеть цвета. Я не собака. И жизнь вокруг не такая черно-бело-серая, как может показаться на первый взгляд. Стоя на крыльце, наблюдаю за вернувшейся с охоты Китнисс. Уставившись себе под ноги, девушка быстро идет по направлению к дому Хеймитча. Долго стучит и, так и не получив ответа, толкает массивную дверь и вваливается внутрь. Мне не слишком хочется находиться в ее отчужденно-прохладной компании, а потому, вместо того, чтобы пойти прямо, я в последний момент сворачиваю направо и захожу к Питу. Парень обнаруживается сидящим за столом на кухне.  — Привет, — от его улыбки я моментально согреваюсь, забыв о завывающем снаружи ветре и срывающемся снегопаде. Это другое. Не та волна жара или разряд тока, пробегающий по всему телу, при одном взгляде или прикосновении Хеймитча, но приятное тепло простых дружеских отношений. Когда ты знаешь, что о тебе беспокоятся, но на вопрос «как дела?» отделываешься безличным «нормально». Когда тебя ждут в гости в любое время, но ты не задерживаешься, боясь злоупотребить гостеприимством хозяина. Когда в объятии нет никакого скрытого подтекста. Разделить радость. Выручить в беде. Соболезновать в горе. Не больше.  — Привет, — сажусь напротив, и перед мной моментально возникает высокая кружка с чем-то дымящимся и пахнущим летними травами и тарелка с миниатюрными пирожными — шоколадными, ореховыми, фруктовыми. И так всегда. Мелларк не меняется. Странно, но его доброта уже давно перестала меня раздражать. С ним я не чувствую вины, как это было рядом с Примроуз. Все как-то естественно: он добрый, я злая. Мы разные, но это отнюдь не мешает нам общаться. В отличие от Китнисс, Пит пытается забыть не меня, Хеймитча и Эффи, но лишь повод, по которому мы познакомились. Он часто заходит ко мне и к моему напарнику, чтобы скрасить наши одинокие зимние вечера. Его родители и братья не захотели оставить пекарню, а потому парень живет в громадном доме совсем один. Иногда мне жаль его: я знаю, как страшно закрывать глаза по ночам в полном одиночестве после пережитого на Арене. Неловко спрашивать, как он с этим справляется. Захочет — расскажет сам. Впервые за долгое время в нашем разговоре звучат слова «Голодные Игры» и «Капитолий». Давно мы не говорили так откровенно.  — Ты же понимаешь, что с началом Тура все вернется к тому, с чего начиналось?  — Что именно?  — Вам с Китнисс снова придется играть любовь. Мы все время будем на людях, и ни у кого из зрителей не должно возникнуть подозрения, что ваши чувства — фальшивка.  — А, это, — невесело усмехается Мелларк. — Я готов.  — Уверен?  — Я справлюсь, Эрика.  — В тебе я не сомневаюсь. А Китнисс?  — Не знаю, — честно признается парень. — Мы не разговариваем с того момента, как вернулись в Дистрикт после Игр.  — Ясно, — мрачно подытоживаю я. — Ладно, поговорим с ней перед самым началом. Она должна понимать, как это важно.  — Мы не подведем вас. Вы слишком много сделали для нас обоих, и если что-то случится, под ударом окажемся не только мы.  — Думал бы в первую очередь о себе, парень, — тихо ворчу я, заталкивая поглубже в глотку слова сожаления, готовые сорваться с языка. Если бы он знал… Возненавидел бы? Или улыбнулся и сказал бы, что все в порядке?  — Я думаю обо всех, — смеется Пит. — Перед Капитолием и Сноу мы все — команда. Одно целое.  — Одно целое, — мой голос прокатывается эхом по пустым комнатам. Наш разговор прерывается прибытием Порции и ее помощников. Не желая помешать превращению Мелларка в красавца, по которому будет сходить с ума женская половина Капитолия от двенадцати до ста двенадцати лет, накидываю на плечи пальто и незаметно ухожу. Хеймитч обнаруживается в гостиной. Сидит в кресле с книгой в одной руке и бутылкой в другой. Уже отработанным жестом отбираю у него алкоголь и вышвыриваю сосуд в окно. Звон разбившегося — льда? стекла? — отдается болью в голове.  — Ну и что, по-твоему, будет с моим садом весной?  — Ничего не будет. У тебя даже деревья давно спились, — хмуро парирую я. — Их нет смысла поливать ничем, кроме спирта, — вянут и засыхают моментально. Напарник криво усмехается и, покачиваясь, идет в душ. Я проветриваю комнату, подбрасываю в камин пару деревяшек и иду домой переодеваться в подобающий случаю и крайне неподходящий погоде наряд. Мы с Хеймитчем выходим каждый из своего дома ровно за минуту до появления наших Победителей. Спускаемся по ступенькам, делаем еще три шага навстречу друг другу, киваем, поворачиваемся к камерам и застываем на месте — рядом, но не касаясь один другого даже кончиками пальцев. Мы под прицелом, нам нельзя выдать себя. Все внимание — на наших влюбленных. Мы прячемся за их спинами, словно актеры — за масками сыгранных ими ролей. Приветливо махнув телезрителям и поздоровавшись с Цезарем, ждем выхода Китнисс и Пита. Девушка появляется в сопровождении Эффи, парень выходит из глубин дома в гордом одиночестве. Они едва замечают камеры, летя навстречу друг другу. Обнимаются и, оступившись, падают в снег. Недолго думая, Эвердин страстно целует Мелларка. Я навешиваю на лицо умиление, а мысли сами собой несутся вперед: значит, Бряк успела проинструктировать Китнисс, что Игры начинаются не в Капитолии, но прямо сейчас, за порогом родного дома. Все выглядит случайностью. Девушка заливается вполне правдоподобным румянцем и смотрит в объектив из-под смущенно опущенных ресниц, довольный парень помогает ей подняться с земли и крепко обнимает за талию. Вам когда-нибудь хотелось узнать, что происходит на сцене после слов «Стоп! Снято!»? Поверьте, ничего хорошего. Китнисс моментально отшатывается от Пита, стряхнув раздраженным жестом его руку. Парень что-то тихо говорит ей в ответ, отчего на ее лице мелькает оттенок вины и уже не притворное смущение. Она нервничает больше обычного. На какую-то долю секунды это кажется мне странным, но я списываю ее поведение на мандраж перед началом Тура. Эффи собирает всех — разве что не пересчитывая по головам, — чтобы ехать на вокзал. В этом году празднества в родном Дистрикте не будет. Видимо, Сноу посчитал это слишком большой честью для Богом забытой деревни под названием Шлак. По мере того, как один за другим гаснут огни удаляющегося в ночи Двенадцатого, мне начинает казаться, будто я только вчера вернулась домой и вот опять вынуждена уехать. Смотрю в окно, делая вид, что не слышу перебранку Эффи и Китнисс. Первая обвиняет вторую в неблагодарности, на что та возмущенно фыркает и заявляет, что ей не за что быть благодарной. Опешившая от подобной наглости Бряк напоминает девушке, что участие в Голодных Играх было целиком и полностью добровольным решением. Эвердин кричит в ответ что-то неразборчиво-оскорбительное и вылетает за дверь. Прибываем в Одиннадцатый. Эффи шутливым тоном удивляется количеству охраны вокруг нашей компании, но по ее дрожащим рукам я понимаю, что капитолийке совсем не до смеха. Защищают нас от мира или мир от нас? Непрекращающаяся болтовня Бряк раздражает, но я искренне благодарна ей за исписанные каллиграфически-красивым почерком карточки с речью, которые она протягивает Питу и Китнисс. Этой женщине лучше всех известно, какой именно бред должны нести наши трибуты, чтобы угодить Президенту и заверить зрителей всего Панема в своей любви. Я вижу, как меняется выражение глаз девушки, когда она слышит имя своей покойной союзницы. Отчего-то меня радует готовность Пита помочь ей. Вид улыбающегося парня внушает доверие и чувство защищенности — не совсем то что я испытываю, находясь рядом с Хеймитчем, но что-то отдаленно похожее. Более светлое, менее сильное. Мэр произносит вступительное слово. Я пропускаю его мимо ушей: каждый год говорится одно и то же. Распахиваются массивные двери Дома Правосудия, и Эффи, продолжая раздавать ценные указания, выталкивает Победителей на сцену. Те несмело приближаются к микрофонам и приветствуют жителей Одиннадцатого. И все же я недооцениваю парня: опустив бумажку, он решает дополнить слова неожиданным, неслыханным действием.  — А так вообще можно? — интересуется не слишком сведущий в правилах Цинна.  — Нет, — качает головой Хеймитч. — Но он сделал. Я смотрю на ментора, пытаясь просчитать, насколько опасен такой шаг. Но мужчина лишь усмехается, чуть наклоняется ко мне и шепчет:  — Прекращай волноваться по пустякам. Это не так страшно. Не совсем по плану, но вполне поправимо. Мне не остается ничего, кроме как кивнуть в знак согласия. Если к безрассудному поступку Пита остаются равнодушными все, кроме родственников Руты и Цепа, то проникновенная речь Китнисс мгновенно вызывает волнение и смятение в умах всех собравшихся. Она плачет и заставляет плакать не только семьи погибших трибутов, но всех, от стариков до детей. Всех, от последнего нищего, сгорающего в голодной агонии, до рыщущего в толпе карманника, пришедшего только за тем, чтобы вытащить у кого-нибудь старый кошелек с парой заржавевших мелких монеток. Она просит прощения, и мама Руты прощает ее. Камера берет крупным планом лицо темнокожей женщины и я ясно вижу прощение и благословение убийце дочери в ее добрых шоколадных глазах. «Что же ты творишь, Эвердин?!», — сердце каменеет и превращается в ледяной сгусток злости. Это не поможет. Она делает только хуже себе и нам. Как объяснить это глупой девчонке, что, если она не остановится в самоуничтожении, уничтожат всех? На Площади повисает тишина. Ее прерывает негромкий свист — условный знак Руты и Китнисс. И молчания больше нет: толпа гудит, словно разбуженный улей. Камеры медленно, ряд за рядом, скользят по лицам в поисках виновного. Миротворцы достают оружие и ныряют в толпу. Начинается паника. Я срываюсь с места и бросаюсь на сцену за обезумевшей Китнисс, но Хеймитч отталкивает меня в сторону и яростно кричит что-то Цинне. За поднявшимся шумом я не разбираю, что именно. Стилист крепко держит меня за руку, пока Эбернети расталкивает миротворцев, удерживающих Китнисс и, обхватив ее поперек тела, тащит обратно во Дом Правосудия. Та кричит и вырывается. Испуганный Пит отступает вслед за ними. Белые мундиры выстраиваются в ряд, чтобы закрыть своими телами и щитами происходящее, но толпа выходит из-под контроля и остальным миротворцам нужно подкрепление там, внизу. Они вытаскивают из толпы темнокожего старика; грязные босые ноги волочатся по земле, пока его поднимают на помост. Мужчину ставят на колени и глава миротворцев пускает пулю ему в голову. Последнее, что я вижу, прежде чем захлопываются двери, — безжизненное тело на темных, прогнивших от старости и сырости досках, и разбегающиеся в разные стороны ручейки крови. Последнее, что слышу, — выстрелы, выстрелы, выстрелы. Крики, удары, взрывы и снова вопли. И это далеко не все, не единственный ужас, в котором нам пришлось участвовать, причиной которого стали именно мы. Продолжение следует и обещает быть куда более страшным и кровавым. В диком, животном крике Китнисс больше нет ужаса, только праведный гнев. Хеймитч одной рукой все так же держит ее, а другой подталкивает меня и Пита налево, в угол, куда не достает свет ламп. Следуя за парнем, вижу шаткую конструкцию, когда-то служившую лестницей на чердак. Время не пощадило ступеньки и перила. Прогнившая до самого основания древесина угрожающе скрипит под ногами. Я прыгаю с одной сломанной ступени на другую, боясь, что они вот-вот развалятся под нашим общим — немаленьким — весом. Но все обходится. На самом верху Пит вытягивает руки над головой и откидывает тяжелую дверцу. Один за другим мы проникаем на чердак. Бросив мимолетный взгляд на внешний вид помещения, можно быть уверенным, что прослушки здесь нет. У миротворцев нет времени на темные углы вроде этого. И нам это только на руку. Теперь очередь Хеймитча кричать. Вся та ярость, что кипела во мне, словно не вовремя разбуженный вулкан, выплескивается из него брызгами раскаленной лавы.  — Ваше дело — проще не бывает! Неужели так трудно — прочитать, что написано на карточке, помахать рукой, взять букет и убраться назад?! Китнисс яростно мотает головой. По ее лицу, испачканному смазанным макияжем, текут слезы. Девушка бормочет что-то себе под нос и мне приходится сделать шаг к ней, чтобы разобрать отдельные слова сквозь рвущуюся наружу истерику.  — Я не хотела, чтобы кто-то погиб. Он должен это понять… Недоуменно оглядываюсь на напарника: мне кажется или мы и правда что-то упустили?  — Что ты несешь? Кто должен понять? Стоит имени Президента сорваться с ее губ, как огонь внутри сменяется льдом. Значит, все еще серьезнее, чем мы думали. Все еще хуже. Просто так он в Дистрикт-12 не заявился бы, должно было случится что-то по-настоящему важное. Это не гнев от неповиновения подданных. Это страх перед последствиями их непослушания.  — Что он хотел?  — Он боится бунта в Дистриктах. Он думает, они не верят в нашу любовь.  — А что в нее верить? — презрительно фыркаю я. — Между вами в последние полгода не было видно даже намека на элементарную человеческую симпатию и теплоту! Что уж тут говорить о любви… Хеймитч посылает мне предостерегающий взгляд, но я не реагирую.  — Что еще?  — Он и сам не верит в нас.  — Тоже неудивительно. Стоило вам вернуться в Дистрикт, как каждая минута, проведенная порознь, могла дать ему повод усомниться, что он правильно сделал, позволив жить вам обоим.  — В этом и дело, — глухо признается Китнисс. — Он следил за нами все это время. За каждым шагом. За каждым вздохом. Сначала я думаю о вечерах, что провела в доме Хеймитча, который мы даже не подумали обыскать на наличие камер (вдруг что-то изменилось с того момента, пока мы были в Капитолии?), но мысли неизбежно возвращаются к нашим Победителям. Что-то не дает мне покоя.  — Эвердин, — прошу я, — скажи мне, что ты ни одним своим словом или делом не дала ему понять, что вам с Питом мешает быть вместе не только взаимное равнодушие, но и что-то еще. Девушка лишь затравленно смотрит на меня.  — Кто-то еще, — еле слышно поправляет она. Деревянная перегородка жалобно стонет под обрушившемся на нее ударом моего кулака.  — Много он видел?  — Он видел все. Я лишь обреченно вздыхаю. Новая проблема. Не успеваю додумать мысль, как меня перебивает Хеймитч.  — И вы все еще должны заставить его поверить? Неужели Сноу дал девчонке второй шанс?  — Не его. Других людей, мирных жителей. Все, что теперь от нас требуется, — успокоить их. Дать им надежду. Выглядит так, будто оружие, которое мы использовали в последнем разговоре с Крейном, обернулось против нас самих.  — Ты могла сказать мне об этом раньше?! — взрывается Пит. — Понимаешь, как они теперь воспримут мои обещания?  — Прости, я не знала, что делать! — отчаянно-озлобленно кричит Китнисс. — Он грозился убить моих близких!  — У меня тоже есть близкие! Люди, которых я обязан защищать! И все остальные — простые жители Дистриктов, которые и понятия не имеют, в какую беду попали из-за нас!  — Думали бы лучше о себе! — рявкает ментор. — Кто нас самих защитит? Мужчина громко выдыхает, усталым жестом проводит по волосам и спрашивает:  — Китнисс, о чем ты думала, когда несла весь этот бред со сцены? В его голосе больше нет злости, только разочарование и сожаление.  — Я думала про Руту, — запинаясь, отвечает Китнисс. Я вдруг вижу на ее месте не взрослую девушку, но совсем маленького, беззащитного ребенка, который и сам не понимает, как смог натворить такое. Она в растерянности, в смятении, в отчаянии. И ей безумно, бесконечно страшно. Она — не мы. Я и Хеймитч сознательно ввергаем всех и вся в войну — пусть и не сразу, не рывком, но медленно, постепенно, осторожно. Шаг за шагом, чтобы держать все происходящее под контролем. Китнисс никогда не думала об этом. Не подозревая о наших планах, она искренне не понимает, как смогла зажечь факел восстания. Девушке нужно совсем не это: она просто хочет, чтобы все ее близкие были живы и здоровы, и Сноу не коснулся их ядовитыми шипами своих роз. Я не знаю, думает ли она все еще о мести за сестру. Я верю, что Китнисс никогда и ни за что не забудет, кто виноват в гибели девочки. Но вряд ли она готова обратить в прах весь мир, чтобы добраться до Президента и сомкнуть пальцы на его горле, как упорно и методично делает это Хеймитч, чтобы отомстить за нас и наши разрушенные до основания жизни. Только мне кажется, что Эвердин начинает осознавать все происходящее вокруг, как она хватает ментора за руки, умоляюще смотрит в глаза и просит помочь им обоим пережить этот проклятый Тур. Нет, она так ничего и не поняла. Вот он, момент, когда бывший трибут узнает, что Игры — это навсегда. Хеймитч качает головой; я почти вижу, как его губы искривляет злая усмешка.  — Этот Тур? Проснись! С возвращением домой ничего не закончится. Этот поезд, с которого вы так хотите сойти — вся ваша жизнь! Попробуйте выйти не на той станции, и Сноу моментально уничтожит вас, ваши семьи и ваших менторов! Китнисс переводит умоляющий взгляд с меня на Хеймитча. Прости, девочка. Не мой выбор. В нашем мире надо платить за все, даже за жизнь. Эбернети смягчает тон, ставший из насмешливо-рассерженного поучающе-властным, почти покровительственным. Он рисует перед ошеломленными трибутами картину их будущего, безрадостного в своей неизбежности и предсказуемости. Теперь, с этого момента и до последнего дня своей жизни, они должны быть всегда вместе. Жить, есть, спать, гулять, посещать балы и званые обеды, тренировать трибутов, приезжать в Капитолий и возвращаться в родной Дистрикт. Рука об руку. От рассвета до заката, от захода солнца до его первого утреннего луча. Иначе все теряет смысл. Иначе вся система рушится. Сноу не может допустить, чтобы это произошло. Мы не можем допустить, чтобы это произошло не по нашему плану.  — Сейчас ваша задача — отвлекать всеобщее внимание от настоящих проблем! — подводит итоги короткой нравоучительной беседы Хеймитч.  — И что же нам делать? — интересуется Мелларк. Мне нравится, что на его лице, в отличие от Китнисс, нет выражения обреченной покорности. Он больше похож на человека, получившего в свои руки руководство к действию и готового принять его как единственно верное направление своего дальнейшего движения.  — Улыбаться, — отвечает ментор, — держаться рядом друг с другом, читать карточки, которые дает Эффи. Следовать правилам — тем, что предлагаем мы, и тем, что установил Сноу. И будете вы жить долго и счастливо! За все то время, что я знаю Хеймитча, никогда не слышала в его голосе столько иронии.  — Ну как, справитесь? — мой вопрос только для Китнисс. Та лишь кивает. Пит подходит и крепко обнимает ее. Девушка опускает голову ему на плечо и смотрит в грязное окно, наблюдая, как миротворцы замывают пятна крови на Площади. Не боясь быть замеченным в кромешной тьме, что окружает нас, Хеймитч легко сжимает мою руку в своей и, обращаясь к трибутам, но смотря только на меня, говорит:  — Вы справитесь. Я обещаю. Я знаю, что он сдержит обещание. И все продолжается. День за днем. Дистрикт за Дистриктом. Одна карточка сменяет другую, но смысл сказанного не меняется. Благодарность и восхваление Панема за то, что свел их и милостиво позволил любовной истории получить счастливый финал. Написанные Бряк речи звучат, на мой взгляд, излишне пафосно, но мертвые интонации Пита и Китнисс заметно ослабляют производимый ими эффект. Эффи злится, Хеймитч хмурится, я задумчиво покачиваю головой в такт, пока стою на сцене рядом с ними и жду, когда, наконец, закончится этот фарс. Победителям дарят цветы и памятные таблички, приглашают на торжественные ужины. Экскурсии отменены, и на то есть сразу несколько причин. Я внимательно смотрю по сторонам, пока мы проезжаем уже знакомые мне и Хеймитчу места. Все выглядит еще хуже, чем в прошлом году. Почти каждый Дистрикт, кроме самых близких к Капитолию, переживает небывалый упадок. Конечно, Сноу не хочет портить впечатление от Тура пустыми серыми пашнями, мертвыми садами с гнилыми фруктами, тощим от нехватки еды скотом. А еще Президент боится беспорядков, которые могут устроить местные жители. На Главной Площади, пока Китнисс и Пит держат речь, миротворцы еще могут контролировать недовольную толпу, но кто знает, что может случиться в любом другом месте — в открытом поле или в темном переулке. Победители Семьдесят Четвертых Игр изо всех сил стараются отвлечь внимание готовых взбунтоваться людей. Но у них не получается. Они обнимают и целуют друг друга у всех на глазах, почти на каждом шагу, почти после каждого слова, написанного на карточке. Пит произносит речь, Китнисс с улыбкой смотрит не на толпу, но на него, своего возлюбленного. Они пытаются сделать вид, что наибольшее удовольствие им доставят даже не нежные объятия, но возможность разделить свою радость со зрителями. Однако те от этого явно не в восторге. Я вижу, как их лица перекашиваются от злобы при виде почти семейного «счастья» Китнисс, и дело здесь совсем не в зависти. Эти люди могли бы ненавидеть ее за то, что она жива, а их дети погибли, — так же, как год назад происходило со мной. Но сейчас причина кроется совсем в другом. Они видят перед собой не живого человека, но марионетку Капитолия. И злятся на саму куклу, но никак не на кукловода. Они хотят узнать правду. Они видят в ее действиях гораздо больше смысла, чем она. Они жаждут услышать Китнисс, так, чтобы с губ девушки срывались не слова Капитолия, но ее собственные. Чтобы она говорила с ними, искренне, как делала это на Арене или в Одиннадцатом. Но такого больше не повторится, мы не допустим. Они понимают это, и их злость выходит из-под любого контроля. И, конечно, в каждом Дистрикте находится пара не блещущих особым умом смельчаков, складывающих пальцы в знакомом жесте и впоследствии расплачивающихся за этой собственной жизнью. Мужчины и женщины, богатые и бедные, пожилые и совсем юные — они разные, эти бунтари. И все они понимают Китнисс по-своему. Хеймитч подает знак растерявшейся было девушке, чтобы та как ни в чем не бывало продолжала читать, а сам не отрывая глаз следит, как пара миротворцев бросается в самую гущу толпы, вытаскивает нарушителей спокойствия и уводит их прочь. Публичных казней больше нет — все происходит незаметно и оттого еще более страшно. Мы все ведь прекрасно знаем, что случится после того, как они завернут за первый попавшийся угол. От напряжения и страха, что не отпускает ее даже во сне у Китнисс стремительно сдают нервы. Она отказывается от еды и все меньше спит: команда подготовки уже устала жаловаться на то, какое количество тонального крема уходит, чтобы замазать темные круги под глазами и убрать мертвенную бледность с кожи. Теперь Вения, Октавий и Флавия просто молча делают свою работу и скрываются в купе, превращенном в мастерскую стилистов. Цинна пытается занять ее разговорами о моде, ведь у Победителя ведь должно быть какое-то увлечение, но девушка остается безучастной. Она искренне благодарит старого друга и вежливо отказывается от любой помощи. Мне не жаль ее. Я переживала то же самое — страх, боль сомнения. Разве что без риска вызвать гражданскую войну. Слышу, как она кричит по ночам, но лишь сильнее прижимаюсь к лежащему рядом Хеймитчу. Нам надо быть осторожнее, и теперь напарник приходит ко мне очень поздно и ненадолго. Не хочу отпускать его и терять время. Мне снится, будто мы с Эбернети слушаем Победителей, стоя в толпе, и прерываем их на полуслове, поднеся к губам три пальца, а затем подняв их над головой. Это ради нас миротворцы лезут в самое пекло. Это нас убивают в темном углу выстрелом в голову. «У Китнисс есть Пит, и им не нужно скрываться, как мне и Хеймитчу», — раздраженно думаю я, проснувшись от воображаемого звука выстрела. А утром, краем уха прислушавшись к сплетням, с удивлением узнаю, что парень и правда помогает напарнице пережить холодные ночи, полные кошмаров. Губы трогает усмешка. И как только Эвердин пустила парня в свою постель? Лед между ними тает — не настолько, чтобы их игра в любовь стала удовлетворительно-правдоподобной, но чтобы каждый нашел опору и поддержку в другом. Нам всем нужна помощь и кто-то, кто эту помощь окажет. Я ищу спасение во мраке души Хеймитча, Китнисс — в свете, излучаемом добротой и открытостью Пита. Почему бы и нет.  — Как ты сам справляешься? — тихо спрашиваю Мелларка, пока он и его напарница ждут выхода на сцену.  — Никак, — невесело улыбается он. — Я не справляюсь. Пытаюсь выплыть, барахтаюсь на поверхности, ловлю волну, чтобы она вынесла меня на берег, и все равно не могу добраться даже до мелководья. Не бойся утонуть, парень. Иногда это нужно для того, чтобы спастись. Нырни, опустись в воду поглубже, почувствуй ее давление, ощути вязкий песок под ногами, а затем просто оттолкнись от дна. Толпа сходит с ума. Ее не остановить. Я замечаю, как мрачнеет Хеймитч после выступления наших подопечных в Дистрикте-3. Стоит поезду тронуться, а нам собраться в столовой в ожидании ужина, и ментор не выдерживает.  — Сноу за нами следит. Намного пристальнее, чем пока вы были в Двенадцатом. Если он хочет, чтобы вы успокоили Дистрикты, поверьте, он недоволен. Вы не то что не влюбленные, а как будто шахтерскую инструкцию читаете.  — Сам бы почитал, что пишет Эффи, — беззлобно огрызается Пит.  — Это ты скажи старику Сноу, когда увидишь его — напомни-ка мне, когда? — через два дня! — рявкает напарник.  — Ну предложи что-нибудь, — пожимает плечами парень. Однако самое дельное, хоть и неожиданное, предложение выдвигает Китнисс, которая во время наших последних дискуссий все больше отмалчивалась и лишь покорно кивала на каждое указание, что давали я и Хеймитч.  — Мы можем пожениться.  — Очень смешно!  — Я не шучу. Сам же сказал: этот поезд — вся наша жизнь. Рано или поздно это произойдет. Лучше сразу. Тон, которым она говорит все это, больше похож на просьбу заключенного казнить его быстро и без боли. Поверив, что Эвердин говорит серьезно, ментор откидывается на спинку дивана и громко смеется:  — Эффект, конечно, будет мощный. Сильнее, чем от ваших речей. Мелларк кивает, выражая согласие, и уходит, не сказав ни слова никому, даже своей невесте. Цезарь пищит от восторга, зрители рыдают от счастья: Пит только сделал Китнисс предложение в прямом эфире, на глазах у всего Панема. Девушка краснеет от смущения и нетерпеливым жестом протягивает парню руку, чтобы тот поскорее надел ей на палец кольцо. Тонкий золотой ободок сверкает солнцем в свете софитов, а крупный бриллиант идеальной формы и огранки переливается всеми цветами радуги. Праздник года. Чествование Победителей и празднование их неожиданно-долгожданной помолвки. Тур, начавшийся в долинах Дистрикта-12 находит свое завершение в Президентском Дворце в Капитолии. Эффи выстраивает нас цепочкой и раздает последние указания. Сначала идет она — вся такая нарядная, в пышном платье и с неувядающей улыбкой на разукрашенном лице. Командир нашей маленькой армии. Следом — Китнисс и Пит. Она в роскошном платье, стилизованном под оперение птицы, он — в солидном черном смокинге с пуговицами из чистого золота. Девушке — быть вежливой и не уничтожать взглядом каждого встречного капитолийца. Парню — держать невесту за руку и целовать ее, как только появятся камеры. Замыкаем шествие я и Хеймитч. Ему следует отвечать на самые глупые вопросы самых назойливых журналистов, мне — выбирать «сливки сливок» капитолийского общества и знакомить с ними Победителей. Новые знакомства, старые друзья. Приятная беседа, звон хрустальных бокалов, полных пены от шампанского, ужин, где одно блюдо экзотичнее другого, медленные танцы. Примерно через пару часов Эффи наконец видит, что все идет как надо, и расслабляется. Заметив это, Хеймитч моментально оставляет в сторону графин с вином и делает вид, что приглашает меня потанцевать.  — Хочу тебя кое с кем познакомить, — шепчет он, пока мы пробираемся в толпе гостей в противоположный конец зала.  — Еще один старый друг?  — Вроде того. На первый взгляд ничем не примечательная личность, но если взглянуть глубже, увидишь что-то интересное, — ухмыляется напарник. Невысокий плотный мужчина с едва заметной проседью на висках уже ждет нас. Губы-ниточки растянуты в приветливой улыбке.  — Знакомься, Эрика. Плутарх Хевенсби, новый Главный Распорядитель Голодных Игр. Мы раскланиваемся, и он приглашает меня на танец. Выходим на середину зала и присоединяемся к другим танцующим парам. Обернувшись, ловлю взгляд Хеймитча. В нем отражается такая гамма эмоций, что на какое-то мгновение мне становится страшно и я едва заметно качаю головой. Не надо, Хейм. Вдруг кто-нибудь заметит? У нас и так хватает проблем, зачем самим подставляться под удар? Эбернети понимает мой страх и, кивнув, неохотно отворачивается. Хевенсби не замечает ничего и никого вокруг. Его тяжелая рука сдавливает мое плечо. Он ненамного выше меня, но я отчего-то кажусь самой себе крошечной по сравнению с ним. Мы мило разговариваем на отвлеченные темы. Мужчина припоминает, как увидел меня впервые на показе навыков перед Играми. «Вы застали нас врасплох, мисс Роу», — лукаво улыбается он. «Я не в имела в виду ничего особенного», — спокойно отвечаю я. — «Если вас так испугало простое число, это ваши проблемы. Возможно, вы видите в нем нечто иное». Хевенсби смеется. Наклонившись ко мне в очередном повороте, шепчет «Возможно, однажды я даже покажу вам, что именно вижу в нем». Это настораживает. Что он сделает? Сотрет меня с лица Земли так же, как Сноу — Дистрикт-13?  — Так почему вы здесь?  — У меня обязательно должна быть причина?  — Она есть у каждого, кто впускает в свою жизнь Голодные Игры.  — И в чем же ваша?  — Сначала вы, — несмотря на серьезный разговор, из горла вырывается смех. Мы спорим ни о чем, и это забавно.  — А я доброволец. Как Китнисс Эвердин.  — Значит, у вас еще больше причин быть здесь.  — Может, и так. Между нами повисает молчание. Мы продолжаем двигаться в такт музыке, но не говорим друг другу ни слова. Я раздумываю над его словами, он все так же улыбается и пристально смотрит мне в глаза, словно старается передать какую-то мысль, которую нельзя высказать вслух.  — Вы, наверное, задаетесь вопросом, почему Хеймитч решил познакомить вас со мной? Вы больше не участник Игр и уж точно не тот ментор, который будет умолять Распорядителя не убивать его трибута, так что наши пути вряд ли пересекутся. Я поднимаю на него вопросительный взгляд. И правда, слишком много «почему» для одного вечера. Плутарх чуть прижимает меня к себе. Я уже готова оттолкнуть его, как он начинает говорить. И смысл его слов обжигает ничуть не меньше горячего дыхания.  — Вы спросили меня о причинах, но не поинтересовались моей целью. Я говорю всем, что хочу, чтобы Игры что-то значили, когда на самом деле стремлюсь лишить их всякого смысла.  — Они и так его лишены, — презрительно фыркаю я. — Об этом вам скажет кто угодно, спросите ту же Китнисс.  — Да, мы уже говорили с ней. Она сказала, что Игры — всего лишь средство запугивания.  — Я думаю практически так же. Так что же еще с ними можно сделать?  — Ну, — тянет мужчина, — их можно уничтожить. Сделать так, чтобы они больше никого не могли испугать. Я отшатываюсь от него, но он крепко держит меня за руку, не давая вырваться.  — Предлагаю вам сыграть в свою собственную Игру. Переиграть Голодные Игры Сноу.  — Моя Игра будет еще более жестокой и бессмысленной.  — Это уже не так важно.  — И вы готовы принять в ней участие?  — Да. Мы все сделаем это. Я, Лео, Хеймитч, команда Организаторов и новые трибуты.  — Вы забыли обо мне и моих подопечных.  — Не забыл. Эвердин и Мелларк не в счет, они будут нашим прикрытием. А что касается вас, Генриетта… Как вам должность Тайного Главного Распорядителя? Я усмехаюсь:  — Опасна и полна скрытого смысла. Мне подходит. Музыка обрывается. Плутарх в последний раз сжимает мою руку и, шепнув: «до скорой встречи», растворяется в толпе. Хеймитч подходит сзади и небрежным жестом закидывает руку мне на плечо.  — Что это было, Хейм?  — Нам нужны союзники. Плутарх — один из самых полезных людей в Капитолии. Повезло, что он — наш.  — Ты в этом уверен?  — У него свои причины и средства, но зато цель совпадает с той, которую преследуем мы. Наш разговор прерывается торжественным появлением Президента и его речью, еще более пафосной, чем те, что писала Эффи. Я слушаю его, но смотрю только на стоящую впереди Китнисс. Он должен подать ей хоть какой-то знак, иначе зачем мы здесь? Секунда, еще одна. Время замедляет свой бег. По ужасу в глазах обернувшейся к нам Эвердин понимаю, что битва проиграна, но не испытываю даже страха. Для нас проигрыш — не конец, а лишь начало. Одна дверь закрылась — стучимся в другую. Проигрываем битву, чтобы выиграть войну. Погружаемся в мутные воды все глубже в поисках дна, от которого можно оттолкнуться. Тур Победителей окончен. Поезд несет нас домой. Мне не спится. Неслышно брожу по гостиной, бездумно касаясь мягкой обивки дивана и гладкой поверхности столика. Собираю с пола разбросанные карточки, те самые, что держали в руках Китнисс и Пит, стоя на сцене по прицелом камер и уничтожающих взглядов зрителей. Бросив мимолетный взгляд на потерявшие всякий смысл слова, открываю окно и выбрасываю прочь бездушные кусочки бумаги. Слушайте нас, люди. Слушайте и верьте. Мы все так же едины и все еще служим нашей общей цели. Панем сегодня, завтра и всегда, и кому какое дело до того, что жить ему осталось не больше, чем пассажирам этого поезда?