Игра на двоих

Первое, что замечаю, вернувшись в Дистрикт-12 — миротворцев стало в разы больше. Белые мундиры повсюду. Так и рыщут по окрестностям в поисках нарушений и нарушителей. На платформе нас не встречает никто, даже мэр Андерси. Я спрашиваю Эффи, планируется ли чествование Победителей здесь, в родном Дистрикте, на что та лишь недоуменно пожимает плечами.  — Изначально так и задумывалось. Сначала круг почета по Панему, затем — праздник в доме мэра в Двенадцатом. Не понимаю, в чем дело. Торжество отменили. Узнав об этом, Эффи и стилисты уезжают так быстро, что мы даже не успеваем проститься. Не страшно: скоро увидимся. Только повод для очередной встречи безрадостный, как и всегда. И я не виню их в бегстве: в нашем Дистрикте никогда не было безопасно, а уж сейчас страшно просто выйти на улицу. Причины, по которым Фестиваль Жатвы в этом году решили не проводить, нам объясняют наши семьи. Шепотом, под покровом ночи, при тусклом свете одинокой свечи. Раздражение глухо клокочет где-то глубоко внутри, разрывая внутренности, пробивает себе путь наружу. Мне надоело. Я больше не могу видеть страх в глазах родителей. Сколько можно бояться? Не высовываться лишний раз из дома, плотно закрывать ставни на окнах, прятаться под одеялом. Страшиться любого шума, шороха, шепота. Молчать, когда хочется кричать. Тихо плакать, когда хочется выть. До скрежета сжимать зубы, когда хочется громко стонать от боли. Мы должны что-то сделать. Изменить все это. Новые, куда более жестокие порядки. Комендантский час. Армия вооруженных до зубов миротворцев прямиком из Капитолия. Крей больше не старший, прислуживает теперь новому главе, мрачному мужчине по имени Тред. Он прожигает каждого свирепым взглядом и чуть что замахивается плетью. Шаг влево — преступление против Капитолия. Шаг вправо — нарушение сразу сотни законов, установленных самим Президентом. Шаг назад — казнь без права на последнее слово. Шаг вперед — расстрел на месте. Теперь нам можно только дышать; все остальное строго запрещено. Черные рынки перекрыты, в каждом доме ежедневно проводятся обыски. Сжигается все, что покажется подозрительным. Даже сильнодействующие лекарства, и те изымаются, что уж тут говорить про спирт? Котел разорен, а старое здание сожжено. В костер брошены и некоторые из местных продавцов. В ушах еще долго стоят их крики, а перед глазами — обугленные тела. Страшная, мучительно-долгая смерть. Кое-кто из нищих, тех, кому уже нечего терять, иногда приходит на место, где располагался рынок, и несколько часов подряд копается в золе, отшвыривая в сторону остывшие угли. Пытается найти хоть что-нибудь. Обычно это заканчивается виселицей, но, как я уже сказала, людям, решившимся на подобный проступок, терять нечего. Жители прячутся по углам при виде очередного рейда. Миротворцы совершают обход каждое утро и вечер. За обыском приходят и к нам: Тред не видит никакой разницы между Шлаком и Деревней Победителей. Я едва успеваю закопать во дворе нож и лук, а Хеймитч лишается нескольких сосудов с вином. Облегченно вздыхаю, когда он молча, с чуть виноватой улыбкой отдает им алкоголь. Но стоит главе миротворцев повернуться спиной и отойти на несколько шагов, как улыбка превращается в оскал. Я дергаю его за рукав и качаю головой. Это того не стоит. Мужчина пожимает плечами. Знаю, неприятно, но наша основная проблема — отнюдь не Тред. Успеем разобраться и с ним, позже. Послав к черту собственные принципы, сама прошу родителей не выходить лишний раз из дома. С деньгами, едой и лекарствами у нас все в порядке, так что нет смысла рисковать здоровьем. Зато у мамы Китнисс прибавляется забот: каждый день к ней домой приходят толпы больных и раненых. Женщина старается помочь, но получается не всегда. При встрече мы приветливо киваем друг другу. Я вижу в ее глазах тоску по погибшей дочери и ни грамма упрека в мой адрес. Все, что у нее осталось, — Китнисс и травы, которыми она пытается облегчить страдания умирающих пациентов.  — Как ей это удается? — спрашиваю как-то девушку.  — Что именно?  — Продолжать жить после стольких потерь. Сначала муж, следом — младшая дочь. Что не дает ей сломаться?  — Она давно сломалась, — неохотно поясняет Китнисс. — Сразу после смерти папы. Она ушла в себя и так и не вернулась до конца к нам. Никогда уже не вернется, наверное. Погружается в работу и повседневные дела, чтобы меньше думать о прошлом и настоящем.  — А о будущем?  — В будущее она не верит.  — А ты?  — Я верю только до тех пор, пока моя стрела не пронзит грудь Сноу. Дальше для меня наступит пустота.  — Значит, ты все же не отказалась от идеи отомстить?  — Никогда не откажусь. Вот только не знаю, как воплотить это в жизнь. Не знаю, способна ли.  — У тебя гораздо больше сил, чем ты думаешь.  — Непохоже. Я не могу защитить тех, кого люблю. Теперь мы проводим вместе куда больше времени. Страх и опасность сближают нас, заставляя забыть о личной неприязни и недопонимании. Вместе проще и хоть немного безопаснее. Охотимся, гуляем по глухой чаще, сидим на берегу озера, наблюдая, как тает лед. Иногда разговариваем, иногда молчим. Китнисс рассказывает о своей жизни до роковой церемонии Жатвы, я стараюсь обходить острые углы и не поднимать болезненные для нас обеих темы. Мы не откровенны, но честны, и этого вполне хватает. Она напоминает мне, что значит быть трибутом, я объясняю, каково это, — стать ментором. Меня мучает любопытство. Я хочу узнать Китнисс чуть ближе — понять мотивы, заставляющие ее вести себя и действовать так, а не иначе. Узнать ее причины жить. Посмотреть на Эвердин глазами обычных зрителей и увидеть в ней то, за что они так любят эту девушку. Ее старый друг Гейл теперь работает в шахте, и у него не остается времени на охоту. Китнисс помогает ему, я, от нечего делать, ей. Знаю, что могла бы провести это время с Хеймитчем, но мне сложно находиться рядом с ним и запрещать себе обнять его или взять за руку. Мы боимся слежки и потому стараемся держаться друг от друга подальше. Когда встречаемся, я вижу дикий голод в его глазах. Он сам едва сдерживается. Сначала мне кажется, что это — последствия введенного сухого закона, ведь все это время он продолжал пить, пусть и не в таких количествах, как раньше. Но как-то раз я захожу к нему поздно вечером, проверить, что все в порядке, и он не отпускает меня слишком долго. Ищет любой предлог, чтобы я задержалась еще на пять, десять, пятнадцать, двадцать минут. Я говорю, что мне пора, ведь скоро начнется вечерний обход, а наша Деревня — совсем не исключение из правила, но Хеймитч не слушает. Мы стоим в прихожей, как вдруг напарник толкает меня к стене. Я знаю, что он задумал, и боюсь не его, но проходящего мимо дома миротворца, которого мельком вижу в окно. Ментор прижимает мои запястья к каменной кладке и, навалившись на меня всем телом, целует. Стоит его губам коснуться моих, как рассудок покидает меня. Я высвобождаю руки и обнимаю его за шею, запутавшись в длинных светлых волосах. Сквозь поцелуи Хеймитч бормочет что-то о Плутархе и о том, что убьет его, если тот еще раз прикоснется ко мне так, как это было на празднике в Капитолии. Я только усмехаюсь: не думала, что ревность живет так долго. Наш поцелуй занимает меньше времени, чем требуется мне после, чтобы привести в норму дыхание и успокоить забившееся в бешеном ритме сердце.  — Как вы сблизились с Питом?  — Это только его заслуга. Во время Тура Победителей он как-то пришел ко мне в купе и предложил забыть обо всем, что связывало или разделяло нас раньше и быть просто друзьями.  — И ты согласилась?  — Да. Я узнала его чуть лучше и поняла, что он и правда не желал смерти ни Прим, ни мне. Парень слишком добр для того чтобы убивать, или плести интриги, или участвовать в заговорах. И он хочет во что бы то ни стало сохранить в себе эту доброту. Я доверилась ему и не жалею об этом. Она становится лучше рядом с Мелларком. Видит его ясный взгляд и добрую улыбку, протянутую руку и плечо, на которое всегда можно опереться, и хочет тоже быть такой. Пытается убедить себя в том, что так лучше. Получается не всегда. Она признается, что этим «кем-то» был Гейл, заставший ее врасплох неожиданным и — чего уж скрывать — нежданным признанием в любви. Китнисс запуталась. На ее лице написан страх ребенка, заблудившегося в непроходимом лабиринте, потерявшегося в густой толпе.  — Я не люблю Мелларка. По крайней мере, как будущего спутника жизни. Он друг, близкий друг. Я благодарна ему за то что он спас меня, причем не один раз. И потому я постоянно чувствую себя виноватой. Он заслуживает много большего, чем «спасибо» и поцелуй в щеку. Я не могу дать ему это большее.  — Тебе придется.  — Знаю. И от этого чувство вины еще сильнее. Перед ним и перед Гейлом. Сама не знаю, зачем убеждаю парня, что это игра, что скоро все закончится. Я так и не сказала ему, что мы с Питом — это навсегда. Что я даже выбрать не могу, ведь выбор уже сделан за меня.  — Будь все по-другому, ты бы все равно не знала, кого выбрать.  — Мне нравятся оба, каждый по-своему. С каждым одинаково просто и сложно одновременно. Каждый из них лучше меня, намного лучше. Знаешь, я ведь хотела убежать, когда мы только вернулись в Дистрикт после Тура. Бросить всех — маму, Пита, тебя, Хеймитча — и сбежать вместе с Гейлом.  — Но?  — Но он отказался. Назвал меня эгоисткой. Сказал, что я думаю только о себе. Он прав. В тот момент мне и правда не было дела до тех, кого убьют по моей вине. Я сталкиваю людей в пропасть, чтобы выстроить из их тел мост и перебраться на другую сторону.  — Это нормально, Китнисс.  — Не для меня. Я боюсь стать такой, как ты. Кажется, я уже становлюсь похожей на тебя.  — А какая я?  — Злая и равнодушная. Тебе наплевать на всех. На весь мир. Ты готова развязать войну, в которой погрязнут все — Дистрикты и Капитолий, армия и мирные жители, старики и дети. Ты сможешь жить с таким грузом последствий? Ты знаешь, на что идешь? Надо же, она соображает куда лучше, чем я думала.  — Я иду на смерть. И все ради того, чтобы жить.  — Это того стоит?  — Жизнь, Китнисс, стоит ровно столько, сколько ты готова за нее отдать. Она не знает, что моя жизнь — больше не самое дорогое, что у меня есть. Я бы с радостью отдала ее за любимого человека. Я не злая. Равнодушная, желчная, разочарованная, сломленная, но не злая. Я просто ненавижу этот мир, и хочу отомстить ему за то, что он сделал со мной. Кто знает, какой я стала бы, не будь в моей жизни Голодных Игр и Арены, Капитолия и Сноу или, например, Хеймитча. Может, тогда я вот так же, как Китнисс, винила бы себя в недостойном человека эгоизме и равнодушии. Но теперь для меня — такой, какая я есть благодаря всем пережитым кошмарам, — это и правда нормально. Я злопамятна и помню каждого, кто причинил боль мне или моим близким. У меня есть свой собственный мир — я, Хеймитч, родители, волк, — ради сохранения которого я готова на все. До всего остального, до внешнего мира мне нет дела. Пусть разрушит себя собственным руками, пусть утонет в реках грязной, отравленной крови. Люди и так находят все новые и новые поводы для войны, так почему бы не внушить им еще один? Им так нравится убивать друг друга, почему бы не пробовать снова и снова? Может быть, очередная битва научит чему-то полезному. А я буду наблюдать за ними со стороны и смеяться над каждой их ошибкой. Кто-то скажет, что я неправа, но в нашем мире больше не осталось ничего правильного и неправильного. Границы стерты. Китнисс несильно толкает меня в плечо, и я с удивлением понимаю, что, сильно задумавшись, не заметила наступления вечера. Пора домой. Мы идем по узкой тропинке одна за другой. Нам не видно лиц друг друга и нас обеих это устраивает. Всегда легче сказать что-то в спину, чем в глаза.  — Все не так страшно, — усмехаюсь я, возвращаясь к прошлой теме нашего разговора. — Тебе не с чем сравнивать. Ты не знаешь, как все должно быть, ведь ты никогда не любила по-настоящему.  — Не суди о том, чего не знаешь, — сухо отвечает девушка. — Ты и понятия не имеешь, что значит быть частью истории любви последнего столетия. Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Смех будет слишком горьким. Китнисс и Пит — зеркальное отражение нас с Хеймитчем. Чуть-чуть искаженное, чуть-чуть ненастоящее. В них — наше спасение. Но почему-то нам от этого ничуть не легче. Мы возвращаемся в Деревню и, убедившись, что никто не заметил, откуда мы пришли, расходимся по домам. До Квартальной Бойни сто двадцать дней, но скучать нам некогда. Каждый день что-то происходит. Что-то плохое, без исключений. Первым из наших под удар плети попадает Гейл. Я даже не ищу причины: ясно, что какая-нибудь глупая мелочь. Парня привязывают к столбу, срывают с серого от угольной пыли тела рубашку и наказывают по всей строгости закона. Китнисс вступается за него, за что получает удар в лицо все той же плетью. Пит бросается ей на помощь, и его тут же хватают миротворцы. Хеймитч расталкивает стоящих на площади людей и кидается на Треда. Не с кулаками, но с обвинениями. Пытается заговорить ему зубы. Угрожает позвонить в Капитолий, если он еще хоть пальцем тронет Победительницу. Глава миротворцев, не слушая, наступает на него со своими угрозами. Несколько минут они просто стоят и орут друг на друга.  — Он нарушил закон! А она мешает мне наказать преступника!  — А мне плевать! Я продираюсь сквозь толпу, кто-то в последний момент хватает меня за рукав. Не оборачиваясь, вырываю руку и, в несколько прыжков покрыв разделяющие нас метры, встаю между Тредом и Хеймитчем.  — Тронешь его, и не поздоровится не только тебе, но и всей твоей армии. В моем голосе звучит металл. Я не шучу, но он лишь издевательски смеется. Напарник отодвигает меня в сторону, закрывая собственным телом. Крики продолжаются. Наконец, в голосе Треда слышатся сомнения. Если он хочет выслужиться перед начальством, убить сразу четверых Победителей — не лучший вариант. Один из миротворцев, из числа старых знакомых, подходит к новому главе и что-то тихо говорит ему. Объясняет про местные порядки и особый отряд, исполняющий смертный приговор. Тред хмуро кивает и отпускает нас, взмахнув напоследок плеткой и окатив нас кровавыми брызгами. Мы отвязываем Гейла от столба и несем его к матери Китнисс. Женщина делает укол и накладывает травяные компрессы на разодранную кожу, а нас с Питом посылают набрать снега.  — Я же говорил.  — О чем ты?  — Мы все — единое целое. Я словно со стороны наблюдаю за развернувшейся на Площади жестокой сценой. Один за всех и все за одного. Губы трогает грустная улыбка. Только сегодня, парень. Очень скоро каждый из нас будет сам за себя. Выздоровление Гейла занимает несколько недель, но это неважно, ведь шахты закрыты, и работы у парня в любом случае нет. А Тред с того дня, стоит нам встретиться в городе, не сводит с меня тяжелого, мрачного взгляда. Я готова вцепиться ему в горло зубами, если он хоть на шаг приблизится к Хеймитчу с плетью в руке. Вылазки в лес прекращаются. Выйти из дома, прогуляться по Шлаку, вернуться в Деревню Победителей — вот и все развлечение. Я скучаю по волку, но без наших с Китнисс луков и стрел ему будет только лучше — больше добычи. В последнее время старый друг и так редко балует меня вниманием. Может, у него появилась семья? Пит помогает родителям в пекарне, Хеймитч не покидает своего кабинета, все время общаясь с кем-то по телефону. Китнисс по просьбе сердобольной матери раздает хлеб нуждающимся, после чего обычно заглядывает ко мне. Гейл медленно поправляется и, по мере того как ему становится лучше, тень тревоги в глазах девушки становится все незаметнее.  — Как ты?  — Мне страшно. Не думаю ни о чем другом, кроме страха. Понимаю, что другим еще хуже, но не могу отделаться от кошмара, в котором Сноу убивает всех моих близких, а потом и меня. Я не знаю, чем ее успокоить, и лишь подливаю ей ромашковый чай.  — Бывают моменты, когда я завидую тебе, — признается она однажды вечером.  — Почему?  — Тебе проще, чем всем остальным.  — Почему? — повторяю я.  — Ты никого не любишь. Умеешь и можешь любить, но не любишь. Беспокоишься за родителей, тревожишься за Хеймитча, заботишься о нас с Питом. Все искренне, но только потому, что так надо.  — Снова назовешь меня злой?  — Нет. Дело не только в злости. Но ненависть, что ты испытываешь, дает тебе свободу. От всех. От людей и навязанных ими законов.  — Никогда не думала услышать от тебя подобные слова.  — Не ты одна, — смеется Китнисс. И, сделав глоток чая, продолжает:  — Всегда считала, что доброта — достоинство. Что милосердие достойно уважения.  — А что случилось потом?  — Я познакомилась с тобой. Ты сказала, что в нашем мире добро не имеет никакой ценности. Что такие, как Прим… Ее голос срывается, и она замолкает на несколько минут. Я отвожу взгляд и смотрю в окно, в ожидании, пока ее отпустит.  — …что такие, как Прим, здесь не выживают. И, знаешь, ты была права.  — Пит выжил.  — Это случайность. Ее мысли путаются. Вчера она думала и говорила одно, сегодня — другое. Так бывает. Слишком много перемен за столь короткий срок.  — Ты же не хотела быть мной.  — Не хотела и никогда не буду, — кивает Китнисс. — Я сделаю все, чтобы стать другой. И именно поэтому у меня вряд ли получится выжить. Молчание. Только плеск остывшего чая в крошечных фарфоровых чашках.  — Не рассказывай никому о наших разговорах.  — Не буду. Я знаю, что такое секрет, Китнисс. У меня их тоже хватает. И они пострашнее, чем твои. Девушка долго смотрит на меня со странной улыбкой на обветренных губах.  — Твой секрет в том, что ты хочешь жить. Это не страшно. Естественное желание. За него ты сама и те, кто тебя хорошо знает, могут простить тебе все. Я разная, и с каждым — другая. Кто-то видит во мне хорошее, кто-то — плохое. Я смотрю в глаза Китнисс и снова думаю о том, что она — мое искаженное отражение в зеркале. Ни одна из нас еще не знает, что мне только предстоит сделать выбор между светлой и темной стороной. Я прихожу к Хеймитчу, чтобы обсудить наши планы на ближайшее время. Эффи часто звонит ему, чтобы узнать новости и дать указания по подготовке к свадьбе. За всеми тревогами мы успели забыть об этом важном событии. Честно говоря, теперь мне не совсем понятен его смысл. Но сегодня на проводе отнюдь не Бряк. Я неслышно ступаю по коридору в кабинет, прислушиваясь к лаконичным ответам Хеймитча. Чуть толкаю дверь и проскальзываю в узкую щель. Ментор сидит на столе спиной ко мне, забросив ноги на подлокотник дивана. В одной руке — телефонная трубка, прижатая к уху, в другой — пульт от телевизора.  — Какие Дистрикты? Ты уверен, что у него все получилось и Сноу не заметит сбоя в системе безопасности? Резким движением включает телевизор. Я хочу намекнуть на свое присутствие и узнать, в чем дело, но то, что я вижу на экране, заставляет меня забыть обо всем и замереть на месте. Дистрикты сменяют друг друга, однако события, происходящие на Главной Площади, не меняются. На крышах, фасадах и окнах зданий развеваются знамена с изображением сойки-пересмешницы, той же, что на броши Китнисс. Внизу бушует толпа. Бесчисленная, несметная, разноликая толпа, ставшая единым целым в борьбе с общим врагом. Безумная, разъяренная, яростная, она крушит все, что встает у нее на пути. Сметает укрепления, швыряет камни и кирпичи, забивает каждого встречного палками. Дома пылают и рушатся, погребая под собой сотни людей, мирно спавших в своих постелях. Миротворцы палят без разбора, отстреливая и союзников, и противников. По мостовой текут ручьи черной крови. Улицы усеяны свежими трупами. В кадре появляется репортер и объявляет о тревоге третьего уровня. Забастовки. Беспорядки. Уличные столкновения. Работа всех промышленных предприятий остановлена сразу в нескольких Дистриктах. К месту событий стягивают дополнительные войска. Миротворцы не в силах справиться с обезумевшей толпой.  — Что это, Хейм? — от волнения вместо привычно-звонкого голоса из горла вырывается хрип. Ментор вздрагивает от неожиданности и, не глядя бросив трубку на рычаг, оборачивается ко мне. По его глазам понимаю, что я не должна была этого видеть. Но это невозможно, рано или поздно мне пришлось бы взглянуть на дело наших рук.  — Это восстание, детка. Это война. Их конец и наше начало.  — И это не остановить?  — Уже нет. Я думала, что готова на все. Теперь же с ужасом понимаю, что мы натворили и скольких невинных обрекли на смерть. Я не знала, что такое восстание. Не представляла, что такое война. До сегодняшнего дня, до этого самого момента. Я читала о Темных Временах в старых книгах и слушала рассказы Хеймитча о многочисленных бунтах, но не отдавала себе отчета в том, что в реальной жизни, когда ты видишь мятеж своими глазами и сам принимаешь в нем участие, все совсем по-другому. Меньше возвышенной драмы, больше кровавой трагедии, страшной в своей реальности. Вот она, война, которую ты так желала. Подойди ближе, ощути смесь тяжелых запахов крови и пороха в воздухе, коснись рукой холодной стали оружия и рваной раны на теле солдата. Услышь плач ребенка над телом матери, убитой случайным выстрелом. Увидь агонию немощного старика, каждый день возносившего отчаянные молитвы Богу, чтобы тот не допустил второго пришествия Темных Времен.  — Что мы наделали?  — Не ты, Эрика. Я. Только то, что должен был. То, что обещал.  — И это все из-за меня?  — Нет, волчонок. Это все ради тебя. Громадным усилием воли заставляю себя отвести взгляд от экрана и посмотреть на Хеймитча. В его глазах — безумие, какого я еще не видела. Оно пугает меня не меньше, чем увиденное на экране.  — Ты и правда готов к такому?  — Да. Если ты скажешь, что согласна.  — А если нет?  — Найду способ остановить их всех.  — Ты же сказал, что это невозможно?  — Для них — репортеров, миротворцев, Президента — да. Для нас с тобой ничего невозможного нет. Мужчина подходит ко мне и, коснувшись пальцами подбородка, заставляет еще раз взглянуть ему в глаза.  — Я сделаю все, что ты скажешь. Но ты должна выбрать, Эрика. Раз и навсегда. Чего ты хочешь? За какие-то тысячные доли секунды у меня перед глазами проносится все, что успело случиться за последнее время. Я успеваю уйти на два года назад, вернуться в настоящее и даже заглянуть в будущее. Мои разговоры с Китнисс обретают совсем другой смысл; я смотрю на себя со стороны. Слишком рано повзрослевший ребенок с неизмеримо глубокой обидой на мир в так и оставшейся детской душе. Пока Хеймитч со мной, мне не страшно. Все остальные? Горите пламенем. Этот огонь будет наш, и он будет гореть так долго и жарко, как скажем мы. Я стою на границе света и тьмы. Мне остается сделать всего один шаг. Это несложно. Прости, Китнисс. В отличие от тебя, у меня есть выбор. И он уже сделан.  — Так чего ты хочешь, детка? Губы растягиваются в улыбке, больше похожей на оскал хищного зверя. Мы загоним наших охотников в клетку и сполна насладимся их ужасом, как они когда-то сделали это с нами.  — Я хочу крови, ментор. Я хочу крови и тебя.

***

Мое утро начинается с робкого стука в дверь. Медленно поднимаюсь с постели и тут же, стоит ногам коснуться пола, хватаюсь за голову. Не надо было вчера столько пить. И ладно, если бы это было качественное вино -похмелье хотя бы того стоило, —, но не та дрянь, которую я нашел под слоем паутины в самом дальнем и темном углу кухонного шкафчика. Стук повторяется.  — Иду, иду! — раздраженно кричу я, спускаясь по ставшей вдруг слишком крутой лестнице. Каждый шаг отдается новой вспышкой боли в голове. Распахиваю дверь, и меня тут же буквально сбивает с ног ворвавшийся в дом теплый весенний ветер. Нос болезненно реагирует на любые, даже нежные цветочно-травяные запахи, а потому я стараюсь не вдыхать слишком глубоко. Прикрыв лицо рукой, чтобы не ослепнуть от яркого света слишком погожего для конца марта дня, пытаюсь разглядеть гостя, что своим нежданным визитом поднял меня в такую рань.  — Доброе утро, Хеймитч. Прости, если разбудила. Кэти? Остатки сна моментально слетают. Она бы не пришла ко мне просто так, тем более теперь, когда за нами днем и ночью следят несколько десятков пар глаз. Даже Эрика, и та заходит все реже, опасаясь вызвать у Сноу подозрения на наш счет и уговаривая меня переждать хоть несколько месяцев. Слегка высовываюсь на крыльцо, оглядываюсь по сторонам и, открыв дверь пошире, впускаю женщину в дом. Та делает пару шагов вперед и несмело останавливается посреди прихожей.  — Идем на кухню. Не знаю, как ты, а я без чашки кофе — живой мертвец по утрам. По слабой, но искренней улыбке, что мелькает на лице Кэтрин, понимаю, что мое беспокойство напрасно. Мало ли, почему она вдруг решила навестить старого друга. Готовлю кофе и, опустившись на жалобно скрипнувший стул, протягиваю дымящуюся чашку сидящей напротив женщине.  — У вас все в порядке?  — Да, — как-то слишком поспешно отвечает мама Эрики. — Все живы. Я пришла не потому, что что-то случилось.  — Очень надеюсь. Хотя было бы еще приятнее, если бы это был просто дружеский визит. Та виновато улыбается.  — У меня к тебе просьба.  — Высказывай, постараюсь исполнить. Кэти начинает издалека, и я не сразу понимаю, к чему она клонит.  — Я догадываюсь, что сейчас происходит в Капитолии и в Дистриктах. Волнения, беспорядки, забастовки. Этти повторяет, что все нормально и новая армия миротворцев — лишь временная мера, но я не настолько глупа, чтобы поверить. Она хочет нас защитить,. Старается, чтобы эта опасность — какой бы она ни была — обошла семью стороной.  — Знаю. Она не простит себе, если с кем-то из вас что-то случится. Особенно после гибели отца. Кэти так долго смотрит мне в глаза, что я не выдерживаю и опускаю взгляд на пустую чашку.  — Так что ты хочешь от меня? Ее просьба звучит по-детски наивно.  — Защити ее, Хеймитч.  — А чем я, по-твоему, занимаюсь последние два года? — мои губы трогает усмешка. — Только и делаю, что вытаскиваю твою дочь из всевозможных передряг! Знаешь, у этой девушки есть поразительная способность впутываться в самые неприятные истории.  — Это у нее от Алекса, — мне кажется, или я слышу нотки гордости в голосе матери? Ее улыбка гаснет, и мы снова возвращаемся к тому, с чего начинали.  — Если с нами что-то случится…  — Ты же знаешь, Эрика этого не допустит.  — Она не всегда будет рядом. Близится новый сезон Голодных Игр, и вы снова отправитесь в Капитолий.  — Необязательно. В этом году наши места могут занять Китнисс и Пит.  — Ты сам-то в это веришь? Так неожиданно слышать подобный вопрос от человека вроде Кэтрин, что я оставляю его без ответа. В этот момент она напоминает мне Эрику, с ее отсутствием веры во что бы то ни было.  — Они никогда не оставят вас в покое, — это не догадка, а всем известный факт.  — Никогда, — эхом отзываюсь я.  — После всего того, что произошло за последний год, уже нельзя предугадать, что будет дальше. Случиться может все, что угодно. Когда нас больше не будет рядом, у нее останешься только ты. Она доверяет тебе даже больше, чем нам. Ты знаешь ее лучше, чем мы, уже потому, что сам пережил Голодные Игры. Я прошу тебя позаботиться о Генриетте, когда придет время. Когда ей понадобится помощь. Когда она будет в опасности. Глубоко вздохнув, продолжает:  — Обещай мне. Ради нашего общего прошлого, ради всего, что имеет для тебя хоть какую-то ценность. В глазах Кэтрин стоят слезы. Она похожа на сумасшедшую —, но скажите мне, какая мать сохранит рассудок, когда ее дочь в смертельной опасности?  — Единственная ценность, что у меня осталась, — это она, Кэти. Больше уже ничего не имеет значения. Я сделаю это ради самой Генриетты. Обещаю.  — Спасибо, — шепчет женщина. Я сказал много лишнего, но она, кажется, не услышала ничего, кроме обещания. Это и к лучшему. Я бы мог отделаться от нее грубым «ладно», но, стоило услышать, что речь идет об Эрике, и у разума сразу нашлись какие-то другие дела, вместо того, чтобы помочь мне не выдать своих чувств. Я думаю, что тема исчерпана, но не все так просто.  — Может быть, вам с ней сбежать?  — Не смешно, Кэти.  — Я не шучу, Хеймитч, — я вижу в ее глазах надежду — смутную, отчаянную, безумную. Мне нужно несколько секунд, чтобы поверить, что она говорит всерьез.  — Странно слышать такое от тебя.  — Знаю. Но другого выхода я не вижу. Все, чего я хочу — спасти дочь. Она должна жить.  — Думаешь, сбежать — это выход?  — Для таких, как вы — да. Вы оба, по сути, выросли в лесу. Сильные, умные, выносливые, способны жить в диких условиях. И так вечно нарушаете правила. Вас не догонят. Почему бы не рискнуть? Здесь вам жизни все равно не будет.  — Понимаешь, что вас всех убьют, когда узнают о нашем побеге?  — Да, — никогда еще не слышал столько стальной уверенности в ее голосе. Я только вздыхаю в ответ. Ничего не выйдет. Мы сами ввергли себя и мир в эту войну, и нам теперь бежать от нее? Не получится. Нужно довести все до конца. Я обещал.  — Попробуй поговорить с Эрикой, вдруг получится.  — Ладно.

***

Реакция девушки оправдывает мои ожидания.  — Сбежать? Куда?  — В лес. Подальше отсюда. Нас не догонят.  — Бессмысленно. Это все земли Капитолия, нас быстро найдут. А расплачиваться за нашу глупость придется не только нам.  — Значит, нет?  — Значит, война, Хейм. Мы должны закончить то, что начали. Иногда мне кажется, что мы стали настолько близки, что можем читать мысли друг друга. Я не могу рассказать никому о том, что чувствую. Даже той, кто вызывает во мне все эти чувства. Боюсь спугнуть ее. Она сильная, но такая хрупкая. Мне все время приходится сдерживаться. Обнимать не так сильно, говорить не все сразу. Но Эрика понимает даже мои недодуманные мысли, что уж тут говорить про недосказанные слова. И от того, что она понимает и принимает все это, мне чуть легче. Я ведь никогда не был таким. Не испытывал эмоций — ни сильных, ни слабых, никаких. Внутри меня царила лишь пустота — в сердце и в голове. Теперь же, стоит ей появиться рядом, и вся моя жизнь — одно сплошное, безумное в своей глубине чувство. Не знаю, сила это или слабость. Порой я ненавижу эту девчонку только за то, как сильно люблю. Я никогда и ни перед кем не склонял головы — даже перед стариком Сноу, даже перед угрозой получить пулю в испещренный морщинами лоб. Но перед ней я молча падаю на колени и своими руками убиваю гордость, которой когда-то так дорожил. Не знаю, как это случилось. Не понимаю, почему не остановил себя раньше. Теперь уже поздно. Она слишком близко, но хочет быть еще ближе. Я задыхаюсь, вдыхая ее запах — свежий, холодный, с нотками горечи. Хочу, чтобы она всегда была со мной, чтобы стала частью меня. По глазам вижу, что девчонка хочет того же, и это пугает. Ей семнадцать, впереди вся жизнь. Я ведь не отпущу тебя, Эрика, ты помнишь об этом? «Не отпускай», — смеется она. Ты должна выбрать. «Я уже выбрала», — готов убить любого, кому она так улыбается. Только я должен видеть эту улыбку. Она убивает меня — и тут же спасает. И так каждый день, много-много раз. Это невыносимая мука, без которой я не протяну и дня. Сильнее морфлинга, сильнее алкоголя, сильнее боли, что скрывает в себе нож, который я не выпускаю из рук. Не для себя, но только для того, чтобы защитить ее. В твоих словах, Кэти, нет и капли смысла. Я и так спасу Эрику столько раз, сколько потребуется. Только причина не в том, что это твоя дочь. Я делаю это, потому что теперь она — моя.

***

Непохоже на Хеймитча. Предложить бежать перед лицом развязанной нами же войны? Ни логики, ни смысла. Иногда ловлю себя на мысли: скорей бы Голодные Игры, скорей бы в Капитолий. В этом году менторами должны стать Китнисс и Пит, но что-то подсказывает, что Сноу найдет не менее интересное занятие и для нас с Хеймитчем. Жизнь в Двенадцатом становится все более невыносимой и все сильнее напоминает Арену. Тред готов контролировать каждый наш вдох и выдох. «Такое ощущение, что стоит чихнуть, и он тут же явится с носовым платком в руке», — хмуро ворчит напарник. Грубо, но справедливо. Больше работы, чем у главы миротворцев, теперь только у Смерти. Постоянные перебои с поставками еды и взлетевшие к небесам цены. Разбросанные по тротуарам трупы. Дети, женщины, мужчины, старики — наша старая подруга косит всех без разбора, дайте только повод. На Главной Площади устанавливают сразу несколько позорных столбов, а земля уже не в силах впитывать кровь, которой день ото дня проливается все больше. Подозрение, будто Сноу отдал приказ медленно, но верно уничтожить все население Двенадцатого, крепнет. Не хватает только стен огня и свиста камней в воздухе для полного сходства с тем, что я видела на экране несколько дней назад. Спрашиваю Хеймитча, как ему удалось получить запись новостей, явно не предназначенных для глаз и ушей простых жителей. Тот самодовольно ухмыляется и объясняет, что это — заслуга Бити, который тоже перешел на нашу сторону. Когда-то этот гений из Дистрикта-3 разрабатывал для Капитолия систему защиты цифровых данных, а теперь методично взламывает ее. Получается с трудом, но если бы не он, мы бы в жизни не получили и кусочка так необходимой информации о том, что на самом деле творится в мире и как на это реагирует Президент и его приспешники. Китнисс мрачнеет с каждым днем. Пит пытается ее разговорить, но девушка отмахивается, еще сильнее замыкаясь в себе. Я все чаще вижу ее в компании Гейла. Ради пары лишних часов с ней тот саботирует работу в шахте. Напарникам ничего не остается, кроме как прикрывать парня. Условия все ухудшаются, шахтеров посылают на самые опасные участки, где нередко происходят обвалы и взрывы. За три весенних месяца несколько десятков семей теряют своих кормильцев. Я все чаще радуюсь, что отец не дожил до этого, но мне тут же становится стыдно за подобные мысли. Однажды Эвердин просто исчезает. Ее нет ни в городе, ни в Деревне Победителей. Я уверена, что девчонка сбежала в лес, но не решаюсь высказать догадку вслух, опасаясь если не сидящих в засаде под ближайшим кустом миротворцев, то жучков. Китнисс возвращается поздно вечером и нам стоит немалых трудов убедить явившегося к ним домой Треда, что еще рано утром она отправилась на другой конец Дистрикта к пастуху за какими-то лечебными травами для заболевшей козы Примроуз. Только за главой миротворцев закрывается дверь, и я, не выдержав, набрасываюсь на девушку:  — Какого черта?! У нас и так проблем хватает, можно хотя бы не создавать новых?! Та хмуро смотрит на меня из-под сведенных бровей и тихо отвечает:  — Свадебные платья привезли. Не могу их видеть. Я глубоко вздыхаю и медленно считаю до десяти, пытаясь подавить гнев.  — Завтра утром, — чеканю каждый слог, — приезжает Эффи с командой подготовки и фотографами. Будь добра не сбегать до тех пор, пока не примеришь каждый наряд. После — хоть жить в лес уходи, в ожидании Квартальной Бойни. Девушка кивает, откидывается на спинку кресла и устало прикрывает глаза.  — Ей нелегко, — робко замечает Пит, когда мы с ним и с Хеймитчем выходим на улицу, чтобы разойтись по домам.  — Как и всем, — огрызаюсь я. Фотосессия запоминается белоснежными облаками шуршащей ткани, россыпью драгоценных камней на полупрозрачной вуали, ежесекундными вспышками камер и такими же частыми восторженными возгласами Бряк. Китнисс прикрывает ослепшие глаза и на мгновение теряет над собой контроль, отчего уголки ярко накрашенных губ ползут вниз. Пит тоже здесь — хотя его присутствие необязательно, все внимание сегодня обращено к невесте, — и тоже не в настроении.  — Отчего такой грустный? — шепотом спрашиваю я, пока Китнисс переодевают в шестой или седьмой раз.  — Все в порядке, — парень пытается улыбнуться.  — Вижу, — недоверчиво усмехаюсь в ответ.  — Устал, — тихо признается Мелларк. — Жду, когда этот цирк, наконец, закончится.  — Никогда, Пит. Это навсегда, если ты еще не понял. У вас не было выхода, свадьба необходима.  — Знаю, я про другое.  — И про что же? Парень молча поднимается на ноги и идет к двери. Останавливается и, не оборачиваясь, тихо произносит:  — Хотел, чтобы все было по-настоящему, но, видно, не судьба. И уходит, оставив меня в полном недоумении. По-настоящему? Вечером следующего дня по телевизору уже идет фоторепортаж с экскурсом в историю создания каждого платья. Программу ведет Цезарь Фликермен, а в гостях у него, конечно, Цинна. Рада видеть старого друга. Выглядит чуть лучше, чем в нашу прошлую встречу: может, популярность пошла на пользу хотя бы ему. Ни я, ни родители, не обращают особого внимания на события, происходящие на экране: мы как никто другой знаем, что скрывается за блеском бриллиантов, что украшают эти роскошные наряды. Бабушка вяжет, мама читает, мы с дедушкой играем в шахматы. Все подходит к концу, но Цезарь отчего-то настоятельно просит телезрителей не переключаться. Я бросаю мимолетный взгляд на стену, на которой висит телевизор, и моя рука так и застывает над черно-белой доской. Прямо с экрана на меня со зловещей улыбкой, едва скрытой в густой бороде, смотрит Президент Сноу. До Квартальной Бойни остается два месяца, а значит настало время объявить правила новой Игры. Провести границы, которые Капитолий перешел на этот раз. Когда Сноу, после долгих вступлений, наконец извлекает из шкатулки желтоватый от старости конверт и, аккуратно вскрыв его, зачитывает содержимое, я понимаю, что в этом году обозначить рамки даже не пытались. Двадцать Пятые Игры. Жители Дистриктов собственноручно подписывают смертные приговоры своим детям. Победители? Только один выживший. Пятидесятые Игры. Минотавр требует в два раза больше юных жертв. Победители? Хеймитч, полусумасшедший пьяница, потерявший все. Семьдесят Пятые Игры. Новые трибуты будут избраны из числа оставшихся в живых в прошлые годы. Победители? Их не будет. Мы — Победители. Мы — сильнейшие. Мы — надежда. И нас уничтожат, ведь Капитолий не дает надежду, а только отнимает ее. Я еще долго смотрю на погасший экран. Глаза не видят, уши не слышат. Крик матери долетает до меня лишь слабым эхом. Ладонь пронзает тупая боль. Перевожу взгляд на руку и сквозь окутавший меня туман вижу, как пальцы судорожно сжимают шахматную фигурку. Я уже знаю, какую. Раскрываю ладонь. Ну, конечно. Пешка. Мы все — жалкие пешки. Нам никогда не стать ферзями. Фигурка летит на пол, а я медленно встаю и, еле переставляя ноги, иду к двери. Никто не бросается вслед за мной. То ли родители понимают, что ничем не помогут, то ли не понимают вообще ничего из того, что здесь только что произошло. Как и я. Выхожу за порог, останавливаюсь на верхней ступеньке. Тихо и темно. Взгляд бездумно скользит по застывшему небу, качающимся верхушкам деревьев, темным крышам домов, узкой дороге и останавливается на фигуре, появившейся передо мной так неожиданно, будто выросшей из-под земли. Хеймитч. Стоит у подножия лестницы и смотрит на меня, не говоря ни слова. Руки в карманах, плечи сгорблены, словно на них опустилась вся тяжесть мира. В глазах — не лед, но мертвая, обжигающе-холодная пустыня. Спускаюсь, подхожу к нему. Не знаю, что должна сказать или сделать. Сейчас все будет лишним, ненужным, неважным.  — Кажется, нас догнали, Хейм.  — Похоже на то. Это до смешного нелепо, но в глотке пусто — ни смеха, ни крика, ни слез. Немного грустно, и все. Я молчу. Он молчит вместе со мной. Мы не успели сделать и шага в сторону свободы, как на плечо опустилась тяжелая рука вездесущего Президента.