Игра на двоих

Время идет, но мы не замечаем его хода. Так и стоим друг напротив друга, опустив головы, словно две ледяные статуи скорби. Не знаю, сколько секунд проходит, прежде чем Хеймитч протягивает руку и берет мою ладонь. Его кожа такая холодная, что кажется, будто кровь в венах давно застыла. Наверное, так и было, когда он услышал о возвращении на Арену. Еще одни Игры, двадцать с лишним лет спустя. Каково это? Проще, но сложнее. Я не думаю ни о себе, ни о нем, но только о нас. Капитолий хочет, чтобы мы убили друг друга. Поднимаю глаза и сразу ловлю искорки смеха в ответном взгляде напарника.  — Прикидываешь, куда всадить нож? Давай сразу в сердце.  — Будь уверен, уж точно не в спину, — голос тверд, как клинок, спрятанный в потайном кармане.  — Спасибо и на этом.  — Не за что. Между нами вырастает стена. Нас двое, а выживет только один. Ментор, не ты ли учил меня, что человек человеку — волк? Мы убьем всех, в этом я не сомневаюсь. Мы убьем всех и останемся вдвоем, а что случится после? История счастливого спасения Китнисс и Пита не повторится. Мы не покоримся, не прогнем спины под последним ударом. Впервые за всю жизнь мое желание жить слабеет и отходит на второй план. Меня нет и моей жизни нет, есть «мы» и «наше» Хеймитч думает о том же и в одно мгновение рушит крепость отчужденного молчания. Дергает меня за ладонь и я, не помня как, оказываюсь прижатой к нему. Прячу лицо у него на груди, смыкаю руки вокруг талии. Внезапно нахлынувшая боль так сильна, что сбивает меня с ног. Шок проходит, и я в полной мере осознаю, чего нам будут стоить эти Игры. Нас убьют. Сноу не допустит, чтобы хоть кто-то вышел Победителем. Хеймитч гладит меня по волосам и ругается сквозь зубы. Я, уже скорее по привычке, думаю о том, что будет, если нас услышат, но обрываю себя на полуслове. Ничего не будет. Нечему быть.  — Ментор?  — Чего опять? — ворчит он. — Только не говори, что передумала и убьешь меня сегодня же ночью, когда я усну! Мой сон чуток, детка, а в руке всегда нож. Усмехаюсь, хотя мне совсем не смешно.  — Знаю. Я не об этом. Просто мы ведем себя так, словно на церемонии Жатвы в стеклянном шаре будут только наши имена.  — И правда. Я как-то забыл, что мы больше не единственные Победители из Дистрикта-12.  — Как думаешь, через сколько минут они придут умолять нас, чтобы мы снова спасли им жизнь? Напарник хмурится.  — Удивлен, что Пита еще нет. Он же такой добрый и вечно думает о других, прежде чем вспоминает о себе.  — Он любит ее, Хейм.  — Ты серьезно?  — Сама не поверила, когда услышала.  — Интересно, — протягивает мужчина.  — Игры сближают, — ухмыляюсь я. И вдруг одна промелькнувшая мысль стирает с моего лица ядовитую ухмылку. Пит придет ко мне, Китнисс — к Хеймитчу. Зачем? Чтобы просить нас отправиться на Арену вместо них. Мелларком движет любовь, Эвердин — благодарность непонятно за что и неослабевающее чувство вины. Мы ведь не любим, мы просто хотим жить. А выжить на Арене можно только в одиночку. Мы оба — одиночки. Все сходится. Все идеально. Пит приходит десять минут спустя. Дожидаемся его и прячемся в доме Хеймитча: нужно обсудить наши планы без посторонних глаз и ушей. Сидим в креслах и согреваем руки о чашки с горячим чаем: ночь выдалась прохладной. Со стороны можно нас можно принять за трех старых друзей, собравшихся, чтобы раскрасить одинокий вечер яркими красками мирной беседы и искреннего смеха. Все так, только повод для встречи отнюдь не дружеский. Мы притворяемся невозмутимо-холодными, хотя внутри каждого бушует жаркое пламя.  — Спасите Китнисс. Если Эффи вытащит бумажку с ее именем, помогите ей лекарствами и оружием.  — Это не одно и то же, Пит. С соперниками ей придется сражаться самой, без нашей помощи.  — И не надо, — качает головой парень. — Она достаточно сильная, чтобы…  — Чтобы что? — перебивает Хеймитч. — Чтобы победить в открытом бою взрослого человека, опытного бойца, профессионального убийцу?  — Да. А если нет, я буду рядом, чтобы в правильный момент отвлечь его внимание на себя и дать ей шанс.  — Ты пойдешь за ней на Арену?  — Разумеется.  — Снова жертвуешь собой?  — Она должна выжить, — вот и все, что нам удается от него добиться. Пит уходит. Ухожу и я. В глазах Хеймитча читается вопрос.  — Сейчас к тебе придет Китнисс, и мы оба знаем, о чем она попросит. Не хочу этого слышать. Эвердин произнесет вслух то, что не осмелился сказать Мелларк. Выхожу на улицу вслед за парнем.  — Можно спросить? Тот лишь молча кивает.  — Почему? Он останавливается. Я подхожу чуть ближе.  — Это не праздное любопытство, Пит.  — Знаю. И, поколебавшись секунду, добавляет:  — Идем со мной. Он приводит меня в свой дом. Ни говоря ни слова, поднимается на второй этаж, проходит мимо спален — целых три на одного — и останавливается в самом конце длинного коридора. Открывает скрытую от посторонних глаз дверь и жестом приглашает меня подняться выше, на чердак. Я ожидаю увидеть пыль и следы ног хозяина, паутину в углах и грязные окна под самой крышей, но ошибаюсь. Пит щелкает выключателем где-то за лестницей, и помещение озаряется ярким светом ламп, симметрично расставленных по комнате. Здесь светло, чисто и слегка пахнет краской и маслом, — тем, что рисуют. Свободного пространства почти нет: несколько мольбертов, на полу — ряды картин, приставленных к стенам, широкий стол, заваленный кистями и красками.  — Так ты — художник?  — У каждого Победителя должно быть какое-то увлечение, чтобы не умереть от скуки бесконечными вечерами.  — Почему не продолжил династию пекарей? Пит грустно улыбается.  — Отношения с родителями не сложились. И печь хлеб не так уж интересно. Все детство провел, следя, чтобы хлеб не подгорел.  — Где научился рисовать? — продолжаю спрашивать, а сама медленно кружу по чердаку, рассматривая завершенные работы. Красиво и как-то консервативно. Слишком правильно по меркам нашего мира. Такие картины могли бы создавать предки — цивилизация, что существовала до нас. Судя по немногим документам, оставшимся с тех времен, люди придерживались классических канонов красоты.  — Там же, в пекарне. Украшал торты в кондитерской, делал надписи и простые рисунки. Порой забывал, что это всего лишь пироги. Будто передо мной был чистый лист бумаги, а в руке — карандаш или кисть. Мать страшно ругалась, а отец со смехом говорил, что к таким произведениям искусства страшно прикасаться, не то что подавать на стол. Когда вернулся с Игр, рисование помогало избавиться от кошмаров. До сих пор помогает. В бессонные ночи спасаюсь только тем, что не отхожу от мольберта, пока не закончу картину.  — Тебе тоже снятся?  — Конечно. Самый страшный — тот, в котором погибает Прим.  — Ты не виноват в ее гибели.  — Знаю. Подумал, что схожу с ума, когда понял, что она пытается вырваться. Закричал ей: «ты сумасшедшая?!», но она показала крошечное лезвие, зажатое в руке, и сказала, что ранит меня, если не отпущу ее. Я растерялся, не знал, что делать. Хватка ослабла, она дернула рукой и… И полетела вниз, прямо в руки профи. Он замолкает, но я не решаюсь сказать ни слова. Никогда не видела Пита таким. Словно его вывернули наизнанку и вся боль, что терзала парня изнутри, вырвалась наружу и опутала жертву в свои сети, связав по рукам и ногам.  — Мне снится, — продолжает он, — что я сам отпустил ее. Знаю, что это не так, буду помнить ту секунду до конца жизни, но не могу отделаться от этого кошмара. Словно она молит меня о пощаде и плачет от страха, а я смеюсь и вырываю ладонь из ее рук.  — Так ты рисуешь свои сны?  — И сны, и явь. Много всего. Парад трибутов. Сноу во фраке. Арену. Противников. Рог Изобилия. Переродков. Он прерывает себя и задумывается.  — Страшно представить, как им удалось вживить ДНК погибших трибутов в этих тварей. Не пощадили никого.  — Ты видел всех?  — Кажется, да. Ужаснее всего было заглядывать переродкам в глаза и узнавать в них кого-то из убитых соперников. Узнавать в них людей. Помню Руту, Диадему, Лису, Марвела. Не знаю, кого благодарить, Организаторов или случай, что я не встретился с Примроуз.  — Ее не было?  — Не знаю, честно говоря, — парень взъерошивает короткий ежик светлых волос, пытаясь вспомнить. — Думаю, я ее просто не заметил, пока бежал. Не до того было, знаешь ли. Может, выбежала с другой стороны леса. Касаюсь его плеча и прерываю затянувшееся молчание. Тень боли на лице Пита становится все отчетливее. Теперь нам нужно думать о том, что будет дальше. Оставь старые кошмары в прошлом, чтобы встретиться с новыми в ближайшем будущем.  — Хватит на сегодня воспоминаний.  — Прости, — виновато улыбается Мелларк. — Не знаю, почему вдруг потянуло на разговоры. Обычно я редко вспоминаю об этом вслух.  — Бывает, — отвечаю на его улыбку, но получается натянуто. — Такой уж сегодня день.  — Может, и так. Отступаю к двери, но Пит останавливает меня.  — Подожди, это еще не все. Я не ответил на твой первый вопрос. Иду за ним. В самом углу, скрытом за мольбертами, обнаруживается еще несколько полотен. Все они перевернуты, скрывая картинку от посторонних, слишком любопытных глаз.  — Не хотел показывать их журналистам из Капитолия, — объясняет парень. Он выбирает самую дальнюю и показывает мне. Серый школьный двор с ковром желтых листьев на неровном асфальте. У крыльца старого здания стоит маленькая девочка в красном клетчатом платье. Темно-русые волосы заплетены в две тонкие косички. Серые глаза смотрят настороженно и недоверчиво. Тонкие губы тронуты слабой, чуть испуганной улыбкой. По сравнению с этой картиной все остальные кажутся безлико-бездушными, мертвыми. А она живая, эта девочка. Китнисс Эвердин. Художник, нарисовавший ее, совсем не гений и даже не мастер, но ни один профессионал не мог бы изобразить ее так, как это сделал Пит. С маниакальной точностью, с вниманием к самым мелким деталям, которые показались бы незначительными любому другому, он описал ее внешность и рассказал о характере. Отразил всю сущность девушки.  — Давно? — понижаю голос до шепота, так сильно я поражена увиденным.  — С первого школьного дня, — шепчет парень в ответ.  — Когда Цезарь брал у тебя интервью, Хеймитч сказал мне, что…  — Он не знал. Я просто не сказал ему, что влюблен в Китнисс. Притворился, что незнаком с ней, и сделал вид, что мне нравится его план.  — Почему, если ты и правда любил ее?  — Не хотел, чтобы он использовал мои чувства к ней, — слышу в его голосе стальные нотки. Меж светлых бровей появляется складка. Парень оберегает свою, пусть и несчастную, любовь ничуть не менее ревностно, чем мы с напарником нашу, взаимную.  — Он и так их использовал, — я качаю головой. — В чем разница?  — Это другое, — парирует Пит. Я только озадаченно киваю. Мелларк смог перехитрить Хеймитча, а это определенно заслуживает уважения. Ставлю картину на место и тихо интересуюсь:  — И что ты испытывал, когда вам пришлось изображать двух безумно влюбленных подростков? С горькой усмешкой на губах Пит становится похож на Эбернети.  — Ничего хорошего. Она притворялась, и я тоже. Только ночью, когда Китнисс спала, а я дежурил, понимал, что теряюсь в самом себе и в своих чувствах. Было непонятно, где правда, а где ложь.  — Ложь иногда бывает такой сладкой.  — Да уж, как успокоительный сироп. А теперь у меня как-то нет выбора.  — Ты с ней, это важнее всего остального. Важнее того, что происходит во вокруг. Думай только о том, что между вами.  — Пытаюсь. Иногда мне кажется, что мои чувства взаимны. Но история со свадьбой, камеры, интервью, лично-публичная жизнь — все это убивает. Пытаюсь хоть как-то успокоить его, но у меня не получается.  — Мне бы твои проблемы, — не сдержалась.  — У тебя и своих хватает, — мне не очень нравится его понимающе-сочувствующий взгляд.  — Послушав жалобы Китнисс, я уже начала сомневаться, что они существуют не только в моем воображении. Вместо ответа Пит снова наклоняется над картинами и достает еще одну. Полотно аккуратно завернуто в широкий обрез белой ткани. Что-то более личное? Художник относит ее к ближайшей лампе — нужно больше света — ставит на пустой мольберт и срывает накидку. Я заблуждалась, думая, что после оглашения правил Квартальной Бойни меня уже ничто не сможет удивить. Нет, не так — поразить, сбить с толку, лишить дара речи. Невозможно описать охватившие меня чувства, когда я вижу, что нарисовал Пит. Немолодой мужчина с длинными светлыми волосами и глазами цвета льда стоит на поросшем луговыми цветами склоне. Одна рука крепко сжимает рукоять ножа, другая — ладонь черноволосой девочки-подростка. Та смотрит вперед, и в ее карих глазах застыло выражение отчаянной решимости. Ей не страшно, ведь она знает, что старший друг и защитник никогда не оставит ее одну, не позволит хватке ослабеть. Девочка доверчиво прижимается к нему, а мужчина смотрит на нее с выражением безумного, безрассудного самоотречения. Так, что каждый, кто взглянет на картину, поймет, что их связывает что-то большее. Возможно, даже запретное. У ног девочки лежит черный волк, и горящий взгляд и белоснежные клыки в приоткрытой пасти ясно дают понять, что будет с тем, кто посмеет угрожать этим двоим. Он готов защищать его и ее до конца, по последнего вздоха в разорванных легких, до последней капли крови в разрезанных жилах. За их спинами вырастает непроходимый лес, а небо, вопреки всем законам природы, обагрено кровью.  — Что это?  — Только то, что ты видишь. Перевожу взгляд на него. Хочу, чтобы он заметил с моих глазах лишь злость, за которой я пытаюсь спрятать страх.  — Как ты узнал?  — Я увидел.  — Как? — я повторяюсь, не понимая, где и когда мы допустили ошибку.  — Я художник. Я вижу то, чего не видят другие.  — Ты сумасшедший.  — Нет, это вы лишились рассудка, — странно, но в его голосе нет и оттенка осуждения. Он покачивает головой, словно не может поверить, что мы могли отважиться на такое.  — Давно?  — Со второго взгляда, — ответ звучит небрежно, даже грубо. Не хочу вдаваться в детали. Мелларк делает шаг ко мне. Я моментально напрягаюсь и отшатываюсь. Парень грустно улыбается и с сожалением произносит:  — Я подумал, тебе будет приятно. Мне можно доверять, Генриетта. Я никому не скажу.  — Будь уверен, если скажешь, я успею убить тебя, прежде, чем убьют нас с Хеймитчем, — мой свистящий шепот расползается во все уголки комнаты разбуженным ужом.  — Согласен.  — Вот и договорились. Внезапно меня осеняет:  — Поэтому ты не стал просить меня вызваться добровольцем за Китнисс? Пит смеется.  — Хеймитч с меня три шкуры спустил бы! А если серьезно… Я думаю, вы заслуживаете шанса на победу ничуть не меньше, чем мы с Китнисс. Вы спасли нас. Теперь мы лишь отдаем вам долг.  — Эвердин вряд ли с тобой согласилась бы.  — Ей необязательно об этом знать. У тебя и Хеймитча тоже ведь немало секретов от нее? Я отворачиваюсь к окну и притворно-равнодушно пожимаю плечами:  — Возможно. Теперь мне кажется, что он знает все. Например, о надвигающейся гражданской войне. Или о роли Сойки-Пересмешницы во вспыхнувшем восстании. Стою на первой ступеньке лестницы, ведущей вниз. Мысли сменяют одна другую, но их суть не меняется. Я обдумываю то, что мне пришлось увидеть и услышать, и делаю неожиданные выводы.  — Знаешь Мелларк, а ты не так прост, как кажется на первый взгляд.  — Это комплимент? — посмеивается за моей спиной Пит.  — Не знаю. Понимай как хочешь. Оборачиваюсь перед тем, как уйти. На лице парня — искренняя благодарная улыбка, а в голосе — ни капли яда. Я узнала его с другой стороны, но та, с которой я уже была знакома, ничуть от этого не потеряла. Белый цвет не поблек, не стал серым.  — Пойдешь к нему? Тон меняется, и теперь я слышу в нем оттенок смущения, словно Пит неосознанно перешел черту или оказался не в том месте не в то время. Вдруг слабое, едва уловимое чувство вины передается и мне. Ощущение, будто я, сама того не понимая, собираюсь преступить неписаный закон, а Мелларк понял мои намерения раньше меня. Оставляю вопрос без ответа, ведь нам обоим все и так понятно.  — Спасибо. За картину. Мне понравилось.  — Не за что. Иду по Деревне Победителей. Вокруг пустынно, только белые мундиры маршируют далеко за оградой. Их вахта не заканчивается даже ночью, сменяются только люди. Поднимаюсь по каменным ступенькам, ведущим в мрачную обитель ментора. Оглянувшись напоследок на родительский дом, что приветливо улыбается мне в спину ярко горящими окнами, толкаю дверь и неслышно вхожу в темную прихожую. Прислушиваюсь. Голоса стихли, разговор окончен. Слышны лишь потрескивание огня в камине и плеск последних капель вина в опустевшей бутылке. Китнисс ушла, добившись — или нет? — своего. Хватит тратить время на слова, они больше ничего не значат. Прислоняюсь спиной к двери и, прижав ее к косяку, осторожно поворачиваю ключ в замочной скважине. Ржавое железо слегка поскрипывает. Стрелки настенных часов громко щелкают, напоминая о каждой секунде, что у меня на счету. Их все меньше. Стоит поспешить. Куртка соскальзывает с плеч и с тихим шорохом падает на пол. Снимаю ботинки и носком ноги отодвигаю их в сторону. Медленно иду по коридору, заглядывая в каждую комнату и задергивая шторы на окнах. Это не для ваших глаз. В кабинете подхожу к столу и обрываю телефонный провод. Не звоните, мы не ответим. Приближаюсь к гостиной. Сердце стучит ровно и спокойно, но так громко, что я слышу его стук в каждой клеточке тела. Закрываю дверь с другой стороны, царапая пальцы о ее шершавую поверхность. Не страшно, не смертельно. Чуть поворачиваю голову и несколько минут украдкой наблюдаю за сидящим в кресле Хеймитчем. Губы трогает дерзкая улыбка. Не знаю, что именно толкает меня к нему сейчас. Опасность, страх, страсть, дыхание смерти в затылок. А может, все вместе. Мне известно только одно: никто не помешает нам этой ночью. Приближаюсь к нему со спины, слегка склоняюсь над креслом и опускаю руки на плечи мужчины. Хочу снять с них всю тяжесть, все бремя, что ему приходится нести вот уже много лет, и с каждым годом все больше. Ментор оставляет в сторону, вернее, небрежно бросает на пол, стеклянный сосуд, а вслед за ним — лежавшую на коленях книгу. Я прижимаюсь губами к его виску, чувствуя бешено пульсирующую вену. Его горячие ладони накрывают мои пальцы. В нашем, хоть и странном, объятии сплелись не только мы, но все то плохое, что есть в нас. Безумие, злоба, зависть, гордость, ревность, страх, ненависть, отрицание, обида, неверие, смятение. Все, что мы не смогли высказать там, на улице, в апрельской ночи, когда кукловод огласил приговор своим марионеткам.  — Вернулась? — спрашивает так недоверчиво, будто я — всего лишь видение и в любой момент могу исчезнуть Мое тихое «да» тонет в его «не делай так больше».  — Больше не уйду. В следующее мгновение пол уходит у меня из-под ног, и я обнаруживаю себя сидящей у Хеймитча на коленях. Судорожный вдох. Сдавленный крик. Он бросается на меня, словно изголодавшийся хищник на вожделенную добычу. Его губы скользят по щекам, скулам и шее, оставляя сухие, жгучие поцелуи, от которых кожа будто воспламеняется. Одна рука держит, чуть сдавливая, мои щиколотки, не давая сдвинуться ни на сантиметр, другая — гладит по спине, задирая и так короткую майку. Я обнимаю его за шею, зарываюсь пальцами в волосы, слегка оттягивая их, отчего Хейм, громко смеясь, запрокидывает голову назад, на самый край спинки кресла. Старая мебель покачивается и скрипит жалобно, чуть осуждающе. Я приподнимаюсь, перекидываю онемевшую от его хватки ногу через колени ментора и устраиваюсь на его узких бедрах. Нависаю над ним, заглядываю в глаза, провожу кончиками пальцев по колючей щеке. Двигаюсь чуть ближе к губам, изучаю их как в первый раз — не взглядом, но осязанием. Бледные, почти бескровные; края чуть приподняты вверх, в моей любимой полуулыбке. Наклоняюсь ближе и осторожно касаюсь их языком, слизывая каплю вина в левом уголке. Чувствую терпкий привкус. Хеймитч не выдерживает и, приподняв голову, находит мои губы. Грубо целует, не желая больше сдерживаться. Я слегка кусаю его, но он не останавливается, и мне это нравится. Руки мужчины задерживаются на моих бедрах. Чувствую его растущее нетерпение сквозь грубую ткань джинсов, и это на мгновение отрезвляет меня. Сердце бьется все быстрее, впрыскивая в кровь дозу адреналина, а в мозг — слепой страх перед неизвестностью. Мы никогда не говорили об этом — произойдет, когда мы оба поймем, что время пришло. Или когда один из нас перестанет себя контролировать и мы пойдем до конца, забыв, что все началось с невинного поцелуя. Или когда нам придется еще раз заглянуть в глаза Смерти. Нелепо, но я не имею ни малейшего понятия о том, что сейчас происходит, лишь представляю что-то в общих чертах. В школе о таком не рассказывают — скорее, прочитают еще одну лекцию о способах переработки угля. С родителями тоже откровенничать не приходится — неудобно, возраст не тот, да и гнетущая атмосфера вечного страха и постоянные напоминания о приближающейся церемонии Жатвы несильно помогают. Мама говорила что-то, когда увидела маленькое пятно крови на простыне — мне тогда только исполнилось тринадцать, —, но не о том, что мне сейчас нужно. Я не думала, что это коснется меня так скоро. А спросить так и не решилась: не хотела вызывать ненужные подозрения. Старшие подруги? Вы, наверное, забыли, что я говорила в самом начале, — я одиночка. Все, что делаю, происходит на уровне подсознания, инстинктов. До сегодняшнего дня этого хватало. Но сейчас я теряюсь. Эбернети не готов дать мне и секунды на размышления. Он пьян, не до беспамятства, но так, чтобы позволить нам обоим зайти дальше, чем обычно и перейти последнюю границу. Стаскивает с меня майку, расстегивает ремень на джинсах. Я прижимаюсь к нему, уткнувшись носом в шею, и делаю глубокий вдох. И разум снова покидает меня, — не на минуту, как это случалось раньше, но на все то время, что мы вместе. В одном кресле, в одном доме, в одном городе, в одном мире. Пока наши объятия не разорвет шальная пуля, смазанная ядом стрела лука или начищенное лезвие ножа. Если бы кто-то спросил, что именно произошло в тот момент, что такого особенного было в запахе обнимающего меня Хеймитча, не хватило бы слов, чтобы ответить. Амбре старого вина, аромат крепкого кофе и свежесть мятного геля для душа перемешались и слились в сладкое, горькое, терпкое, пряное единое целое. Уже знакомое и волнующе-новое одновременно. Родное, но чужое. Запах неба, утопающего в ослепительно-ярком рассвете, живительная прохлада воздуха после дождя, тепло, хранимое выжженной летним солнцем травой, мягкость волчьей шерсти, горечь дыма костра в сгущающихся сумерках, холодное дружелюбие осени. Мир кружится в безумном танце, сводя меня с ума и заставляя желать то, о чем я никогда не могла и помыслить. Цепкие пальцы Хеймитча путаются в нижнем белье. Я не помогаю ему, думая, что мне, наверное, нравится, когда он делает все сам. Упираюсь рукой в его широкую, мощную грудь и веду ладонь вниз, пересчитывая пуговицы на рубашке. Добираюсь до последней, а затем снова иду вверх, теперь уже расстегивая одну за другой. Он не отрывается от моих губ. Руки не слушаются, то ли от волнения, то ли от предвкушения. Ментор наконец справляется с застежкой и теперь, чуть отстранившись, наблюдает за мной помутневшим взглядом, ожидая, когда я закончу и послушно вытяну руки, чтобы он мог стащить с меня ненужный клочок ткани. Мое терпение заканчивается на двух верхних, и я попросту разрываю шуршащую серую ткань. В ту же секунду ментор срывает с моих плеч тонкие бретельки, сминает черное кружево и отшвыривает его в сторону. Механически поднимаю руки, чтобы прикрыть обнаженное тело, но Хеймитч хватает меня за запястья и прижимает их к подлокотникам кресла. Подчинившись, чуть выгибаюсь ему навстречу, опершись о его колени, и наблюдаю за ним. Его ладони исследуют меня: каждый кусочек, каждую деталь, словно часть мозаики, которую ему только предстоит собрать. Ментору хочется всего и сразу, как можно скорее, но он не спешит. Пальцы перебегают с шеи на ключицы, от одной выступающей косточки к другой, скользят по плечам. Его грубая, шершавая кожа бережно царапает, а горящий взгляд нежно ранит. Пальцы осторожно касаются груди. Смелее, еще смелее. Играют, завлекают, соблазняют. Я не успеваю остановить мужчину, прежде чем он приблизится и, поддерживая меня сзади обеими руками, коснется затвердевшей плоти губами. Из груди вырывается хриплый вздох, а сердце бьется где-то в горле. Не сдержавшись, вцепляюсь Хеймитчу в волосы так, что он рычит от боли. Чуть подаюсь вперед и двигаю бедрами ему навстречу, срывая с его губ первый стон, который тут же заглушаю поцелуем. Ему нравится, и я продолжаю. Прижимаюсь, отстраняюсь, и так до бесконечности.  — Что же ты со мной делаешь?  — Все, что захочу.  — Не дразни меня. Жаркий шепот обжигает кожу не хуже горячего поцелуя. Внезапно Хеймитч встает и мне приходится обвить его ногами, чтобы не упасть. Он на мгновение опускает меня на пол, но тут же подхватывает на руки, как маленького ребенка или беззащитную жертву. Закрываю глаза и опускаю голову ему на плечо. Пусть тоже делает со мной все, что захочет. Он бесконечно идет по коридору. Поднимается по лестнице, спотыкаясь в темноте о каждую ступеньку. Я прижимаюсь к его груди, боясь все той же неизвестности, но чувствуя себя под защитой. Ментор приносит меня в спальню. Шторы задернуты, свет выключен. Комната скрыта во мраке, и мы вместе с ней. Я не вижу, но чувствую, как Хеймитч берет меня за руку и тянет за собой. Вдруг ощущаю его прерывистое дыхание на животе, а руки — на бедрах. Толкаю его в плечи и он покорно опускается на кровать. Ложусь рядом. Простыни приятно холодят кожу. Желание чего-то большего становится только сильнее. Мы не касаемся друг друга какую-то ничтожную долю секунды, а мне уже не хватает его. Руки живут своей жизнью: секунда, и они расстегивают молнию на его джинсах. Мужчина рывком стаскивает их и принимается за мои. Секунду спустя остатки одежды летят в темноту, а я уже под Хеймитчем. Его пальцы — там, где нельзя. Гладят, ласкают, сжимают. Прикусываю верхнюю губу так, что чувствую солоноватый привкус крови во рту.  — Хейм? Я … Я не знаю, что нужно делать.  — Все в порядке. Доверься мне. И мне ничего не остается, кроме как послушаться его, а ему — снова стать моим наставником. Неловкость. Страх. Желание спрятаться. Хеймитч опускается на меня, сближая наши лица и переплетая пальцы. Я чувствую тяжесть тела мужчины, ощущаю под ладонью крепкие мускулы и моментально успокаиваюсь. А в следующее мгновение ощущаю его в себе. Так странно. Не знать, где заканчиваюсь я, и начинается он. Я — Генриетта. Я — Хеймитч. Я — мы. Низ живота пронзает электрический разряд боли. Я выгибаюсь, вцепившись пальцами в простыни. Хеймитч целует меня в плечо и шепчет что-то успокаивающее. Закрываю глаза и откидываюсь назад, ударившись о деревянное изголовье, но даже не заметив этого. Все, что меня волнует — чувствовать его внутри себя. Слышать его дыхание. Ощущать все более резкие и стремительные движения. Боль скоро проходит, не оставив даже воспоминания, а слезы в уголках глаз высыхают, не пролившись.  — Посмотри на меня, — в голосе мужчины — робкая просьба. Он чувствует себя незваным гостем, вторгшимся в дом, не дождавшись разрешения хозяина. Он знает меня лучше и ближе, чем кто-либо другой. Видит мое тело, слышит мои стоны, чувствует меня изнутри и снаружи. И от этого мне немножко стыдно. Но я уже не могу остановиться. Прижаться теснее. Войти глубже. Ощутить больше. Нам не хватает. Нам всегда мало. Мы не двигаемся с места — не катаемся по постели, не сминаем простыни, не отбрасываем в сторону тяжелое одеяло. Только все продолжаем сближаться. Хеймитч держит меня так крепко, что я слышу, как где-то внутри хрустит кость. По обеим сторонам кровати — пропасть, и мы вот-вот упадем. Он прикрывает меня собственным телом, я прячусь за ним, как за стеной, отделяющей меня от остального, внешнего мира. Целует, целует, целует. Покрывает торопливыми поцелуями все мое тело, с готовностью отзывающееся на каждую из его ласк. Он тяжело дышит. Мне не хватает воздуха. Прикусывает кожу, будто оставляет метки. Я царапаю ему спину так, что чувствую под пальцами выступившие капли крови. Я — его. Он — мой. Ментор просит меня смотреть на него, но сам закрывает глаза: тело больше не слушается его. Оно дергается, бьется в конвульсиях, его сводит судорогой. Я снова обвиваю его ногами и смыкаю кольцо рук вокруг его плеч. Будь со мной. Вдруг все заканчивается. Хеймитч резко отстраняется и валится рядом со мной на постель. Его тело пронзает крупная дрожь. Я непонимающе смотрю на мужчину.  — Прости, волчонок, — слышу его голосе смущение пополам с сожалением, — ты застала меня врасплох и я не успел подумать о… Щеки предательски краснеют, и я отворачиваюсь, забыв о сгустившемся вокруг нас мраке. Хеймитч подвигается чуть ближе и обнимает меня.  — Это нормально, Эрика. Не хочу подвергать тебя опасности. Только тепло его тела спасает от холода, что съедает меня изнутри. Ментор зарывается лицом в разметавшиеся по подушке волосы. Обессиленная, я быстро засыпаю. Последнее, что слышу перед встречей с Морфеем — Хеймитч шепчет мое имя. Открываю глаза с первым лучом солнца, что едва пробивается сквозь плотную штору. Ментор еще спит, рука обвита вокруг моей талии; я лежу у него на груди. Вспоминаю события прошлой ночи и моментально чувствую смущение. Осторожно выскальзываю из его объятий и встаю с постели, стараясь не издать ни звука. Оглядываюсь по сторонам в поисках одежды и тут же замечаю две пары джинсов, небрежно брошенных на пол. Кое-как нахожу нижнее белье и быстро покидаю комнату, споткнувшись об опрокинутый стул. Закрываюсь в ванной и долго стою под душем. Слегка потягиваюсь, разминая затекшие мышцы. Все тело ноет, будто жалуясь на то, что ему пришлось пережить прошлой ночью. «Привыкнешь», — усмехаюсь я. Радует, что ко мне возвращается чувство юмора. Не дает покоя тянущая боль в животе и ощущение пустоты и одиночества. Завернувшись в полотенце, опираюсь на раковину и смотрю в зеркало. На теле тут и там проступают багровые кровоподтеки — следы поцелуев, которые не жалел для меня Хеймитч. Покусанные, припухшие губы растянуты в мечтательно-глупой улыбке. Я счастлива, пусть пока и не до конца понимаю это. Случайно вижу висящую на крючке чистую, слегка мятую рубашку ментора, и рука сама тянется за ней. Не торопясь застегиваю пуговицы и отправляюсь вниз. Хеймитч находит меня на кухне и неслышно подходит сзади, пока я готовлю кофе.  — Не увидел тебя рядом и подумал, что ты ушла. У меня недостает слов для ответа. Как люди общаются после первой ночи? Привет, как дела? Как все прошло? Люблю тебя? Любая фраза звучит неуместно и даже пошло. Мужчина обнимает меня и, отведя в сторону непослушную прядь влажных после душа волос, шепчет:  — Рад, что ты осталась. А сейчас слова вылетают сами собой:  — Я тоже рада. Его пальцы касаются моей ноги и скользят вверх по бедру, приподнимая края легкой одежды.  — Не отвлекай. Хочешь, чтобы я обожглась?  — Я спасу тебя.  — От чего? От кипятка? Или от сбежавшего кофе?  — От всего сразу. Мы смеемся в унисон, и неловкость исчезает. Между нами все изменилось, но осталось как прежде. И я больше не чувствую себя одинокой. Он ловко расстегивает пуговицы на белой рубашке. И мгновенно мрачнеет, заметив россыпь синяков на плече.  — Прости. Я думал, что держу себя в руках. Я крепко обнимаю его, пряча лукавую улыбку.  — Что смешного? Отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза так глубоко, как только смогу.  — У нас нет на это времени, Хейм. На контроль, на выдержку, на страх, на чувство вины, на извинения. Я не знаю, сколько нам осталось. Знаю только, что немного. И не хочу терять ни дня.  — И какие планы на ближайшее утро? Хеймитч подхватывает меня на руки и прижимает к стене.  — Ну, не знаю, — он так близко, что ловит ртом мое дыхание. — Любить тебя, например. Что скажешь?  — Мне подходит. Я провожу ладонью по его обнаженной груди, чувствуя, как под рукой напрягаются мышцы.  — Так что, Хейм, сыграем на бис?  — Конечно, детка. Это — наша Игра. Это — Игра на двоих. Мы продолжаем с того момента, на котором остановились прошлой ночью. Солнце светит все ярче. На столе стоят две чашки с остывшим кофе.