Игра на двоих

Я появляюсь дома не раньше полудня. Родители делают вид, что чем-то заняты, хотя я вижу, что каждый немедленно бросает все дела и осторожно, украдкой наблюдает за мной. Наконец мама не выдерживает и подходит, но я останавливаю ее.  — Не надо. Все в порядке, правда. В ее глазах мечется все тот же ужас, что и вчера, в момент объявления правил Квартальной Бойни. В них страх, сожаление и немножко вины, может, за то, что сначала она пожалела саму себя, потому что вскоре лишится дочери, а не дочь, которая скоро лишится жизни. Поддавшись внезапному порыву, притягиваю ее к себе и обнимаю. Она опускает голову мне на плечо, и я моментально чувствую ее слезы на своей коже.  — Где ты была? Странно, родители давно не задавали мне подобных вопросов.  — Мне просто нужно было время.  — Мы думали, ты сбежала. В ее голосе нет места беспокойству, постепенно переходящему в панику. В нем — надежда.  — Вы хотели бы этого?  — Да.  — Вас убьют.  — В ином случае убьют тебя.  — Я могу победить.  — Непохоже, что в этой Игре есть место Победителю. Они удивляют меня все сильнее: понимают все слишком правильно.  — Я не уйду. По телу мамы пробегает волна дрожи.  — Из-за нас?  — У меня есть много причин, чтобы остаться. Определенно больше, чем уйти.  — Тогда… Мы можем чем-то помочь?  — Да. Отстраняюсь и ловлю взгляд карих глаз.  — Слушайте меня внимательно и сделайте все, что я скажу. Та кивает. Боковым зрением замечаю, как дедушка обнял бабушку за плечи. Я прошу их за оставшееся время успеть собрать все самое необходимое в небольшую сумку и спрятать ее так надежно, чтобы даже в случае обыска ни один миротворец не подумал, что они готовятся к побегу. Вчера вечером, пока я была у Пита, Хеймитчу звонил Плутарх Хевенсби. Не из Штаба, но с какого-то засекреченного места, чтобы избежать прослушки (свой телефон ментор давно проверил). Связь постоянно прерывалась, но напарнику удалось услышать главное — рано или поздно на Арену бросят всех оставшихся в живых Победителей. Жатва будет, и в Капитолий, как обычно, отправятся два трибута и менторы, но что случится после — известно одному Президенту. В любом случае, в родной Дистрикт мы уже не вернемся. После объявления о начале подготовки к близящейся Квартальной Бойне Плутарх созвал экстренное собрание мятежников — он, Лео, часть Организаторов, которых ему удалось перетянуть на нашу сторону, и несколько Победителей прошлых лет, из тех, кто работает на Сноу и почти не покидает столицу, как Бити. В результате долгих обсуждений Игры было решено сорвать, так как другого шанса спасти основных участников готовящегося действа может уже не представиться. Хевенсби предположил, что, узнав обо всем, Президент незамедлительно нанесет ответный удар по единственному, чем мы еще хоть немного дорожим — по нашим семьям и дому. Теперь нам нужно придумать, как незаметно помочь им сбежать из Дистрикта-12, на который в любой момент может обрушиться удар.  — И где им прятаться? Не в Капитолии же, — скептически усмехнулась я, когда Хеймитч пересказал мне последние новости.  — Бери выше, детка. Хевенсби ведет переговоры с Альмой Койн, Президентом Тринадцатого, — пояснил Эбернети. Два года назад, накануне моих Игр, ментор рассказал мне о непростой судьбе Дистрикта-13. Он не уничтожен, как считает большинство мирных жителей. Да, стерт с лица Земли, но продолжает существовать под ней. Тогда, целую вечность назад, мне хотелось верить, что это правда. Есть в этом мире кто-то, кто смог противостоять Капитолию, выйти из-под его контроля и одержать победу в борьбе с жестокими порядками. Кто-то, у кого хватило сил, ума и выдержки построить собственный мир со своими правилами. Время шло, и мысли о мятежном Дистрикте и его возможной роли в будущем восстании отходили на задний план, пока не оказались задвинутый в самый дальний ящик. И вдруг в разговорах снова звучит «Тринадцатый». И не просто звучит. Совершенно неожиданно то, что казалось чем-то, пусть и реально существующим, но нематериальным и очень далеким, обретает вполне осязаемые формы и оказывается на расстоянии вытянутой руки — протяни и коснись.  — Уже есть результаты?  — Все, что могу сказать, — она отнеслась к нашей идее с должным вниманием и даже интересом. Более чем уверен, что убежище нам предоставят. Я не говорю родителям ни слова из того, что узнала от Хеймитча. Как всегда, блаженство в неведении. Просто прошу их собрать вещи и быть готовыми уйти, когда придет время.  — Мы вернемся — я, Хеймитч, Эффи, Китнисс или Пит. Кто-то из нас. Ждите. Те кивают со слезами на глазах. Верят. Или, по крайней мере, хотят верить. Возвращаюсь к Хеймитчу. Он сидит за столом на кухне, а напротив него — Эвердин. Держится за голову и потягивает из кувшина травяной чай.  — Решила взять пример с ментора? Девушка бросает на меня хмурый взгляд и одной рукой принимается поочередно массировать виски.  — Чтобы я еще раз притронулась к вину…  — Притронешься, — посмеиваюсь я и вопросительно смотрю на напарника. — В одиночку пить больше неинтересно?  — Ну, надо же было чем-то отвлечь ее вчера, — с притворным раскаянием в голосе протягивает он. — Сама сказала, что пришла выпить. Приходит мрачный Пит со свежим хлебом в руке. Ругается на Китнисс за то, что поддалась слабости. На Хеймитча — за то, что не остановил девушку вовремя. На меня — просто так, за компанию. Я молчу. Ментор нервно смеется. Китнисс ворчит: «это же было в первый раз».  — И в последний, — рявкает Мелларк. У него заготовлена целая речь и бесконечно много планов по спасению себя и нас. Не всех, но хотя бы троих — двух менторов и одного трибута. Мы тоже станем профи. Китнисс недоверчиво фыркает, мы с Хеймитчем переглядываемся и дружно пожимаем плечами. Легкая разминка не повредит, и, заодно, времени на сомнения и страхи не останется. Мы начинаем тренироваться тем же вечером. С непривычки мышцы сводит судорогой. До церемонии Жатвы и открытия нового сезона Голодных Игр остается два месяца. Нам хватит. Припоминаем, из чего состоит неделя подготовки в Капитолии, и делаем все то же самое. Бегаем, прыгаем, поднимаем тяжести, мечем ножи, боремся, стреляем из лука, лазаем по деревьям, маскируемся — и все это под неодобрительными, но молчаливыми взглядами миротворцев. Нам все равно. Мы тоже хотим победить. Освежаем в памяти навыки охоты и рыболовства, разводим костры, ставим ловушки и сооружаем шалаши. Пит настаивает, что теоретические знания тоже важны, поэтому в перерывах — точнее, когда все уже падают от изнеможения, — он ведет нас к себе, смотреть записи Игр прошлых лет. Знакомимся с потенциальными противниками, изучаем их основные приемы. Полумертвый Хеймитч тихо комментирует все происходящее. Ему тренировки даются куда сложнее, чем нам. Сил еще много, но выносливости почти нет. Однажды, после очередного боя, когда я прижимаю мужчину к стене дома, приставив к его горлу нож, мне становится страшно. Что будет, если его и правда отправят на Арену? Соперники тоже в летах, но многие из них — особенно, из первых Дистриктов, — не потеряли былую форму. С того дня я ни на минуту не оставляю напарника в покое.  — Лучше бы ты так изводила меня в спальне, — он привлекает меня к себе, делая вид, что хочет показать какой-то новый прием. Я моментально краснею и отшатываюсь от мужчины. К счастью, Китнисс занята: учит Пита отличать съедобные растения от ядовитых. Парень и девушка забывают обо всем вокруг и растворяются в каждом новом деле. Для них наши занятия — способ продержаться чуть дольше, не сдаться заранее. Способ верить, что у них еще есть шанс. Мы расходимся с закатом солнца. Эвердин и Мелларк ужинают у матери Китнисс — та пытается хоть немного откормить их перед Играми, — Хеймитч уходит к себе, я провожу вечер с семьей. После ужина мы недолго разговариваем на отвлеченные темы, после чего желаем друг другу добрых снов и скрываемся каждый в своей комнате. Я выжидаю полчаса, а затем беру ботинки, тихо спускаюсь по винтовой лестнице и выскальзываю за дверь. Ночь в доме — вернее, в кровати, — ментора уже вошла в привычку и стала чем-то нормальным, о чем не говорят, но подразумевают. Возвращаюсь утром, раньше или позже, и говорю, что была в лесу. Мама догадывается обо всем где-то к концу мая. Той ночью я как обычно спускаюсь вниз и осторожно ступаю по коридору в сторону прихожей. Поворачиваю ключ в замочной скважине, приоткрываю дверь и слышу за спиной ее голос.  — Что вы делаете? Вопрос звучит странно-утвердительно. Она знает. Интересно, сколько? Наверное, все.  — Мы делаем то, что нельзя.  — Почему?  — Потому что для нас наступил момент, когда нужно делать только то, что хочется. И мы пытаемся.  — Будь осторожнее.  — Не буду. У меня нет на это времени. В любом случае все закончится одним и тем же. С этими словами я ухожу, чтобы вернуться только на рассвете. Он дает мне то, чего я хочу. Боль постепенно слабеет и вскоре уходит совсем. Я становлюсь смелее, и ему это нравится.  — Не бойся, — шепчет он, прикасаясь ко мне в самых чувствительных местах.  — Я ничего не боюсь, — заглушаю свой шепот, прижимаясь прохладными губами к его шее, где стучит пульс. Считаю количество ударов в минуту. Часто, очень часто. Его сердце бьется все быстрее, мое — замирает где-то на самой границе, будто еще секунда, и у него вырастут крылья, и оно вырвется из тела. С каждым разом, с каждым взрывом, что разрывает меня на кусочки, и ударом, что разбивает на осколки, сердце все дольше остается неподвижным. Иногда мне кажется, что однажды оно так и не забьется вновь. Он наполняет меня собой и каким-то странным, непонятным, неправильным смыслом. Нет его — нет и этого смысла. Тупик. Свет в конце туннеля погас. Задача не имеет решения. Я рассказываю ему, что хочу успеть сделать за оставшееся время. Желаний много, список на последней странице блокнота все растет, но я выбираю лишь некоторые из них. Одни осуществить просто, другие — почти невозможно. Хеймитч говорит, что хочет знать все. Мы сидим на берегу озера, на прохладной и чуть влажной земле, наблюдая сквозь ветви деревьев, как солнце медленно клонится к горизонту. Ментор выжидающе смотрит на меня, и я начинаю. С того момента времени на тренировки у нас остается все меньше. Один. Научиться чему-нибудь. Хеймитч звонит в Капитолий, и несколько дней спустя у порога его дома уже стоит черный мотоцикл. Не та грозно рычащая машина, на которой мы мчались по Капитолию, — чуть поменьше. Напарник сажает меня на место водителя и учит, как обращаться с этим железным зверьком. Придерживать тормоз. Выжать сцепление. Переключиться на первую скорость. Тронуться с места. Оторваться от земли и поставить ноги на подножки. Добавить газ, слегка повернув ручку. Наклонить мотоцикл влево, самой отклониться вправо и войти в поворот. Выровняться, затормозить. Сложно, бессмысленно, опасно и интересно. Сил не хватает и я, не удержав равновесие, падаю на землю. Сто тридцать пять килограммов железа валятся сверху. Хеймитчу страшно, мне смешно. Но мы оба ни о чем не жалеем. Катаемся по узким улицам города, распугивая редких прохожих. Мчимся по широкой дороге, ведущей нас прочь из Дистрикта, пытаясь догнать закат. Ментор впереди, уверенно держит управление, я — у него на коленях, обвивая руки вокруг его талии. Смотрю невидящим взглядом перед собой и улыбаюсь.  — Нравится?  — Очень. Вот бы это никогда не прекращалось. Он знает, что я имею в виду совсем не поездку. Два. Попробовать что-то новое. Три. Стать на время кем-то другим. Четыре. Стереть из памяти все, что было, и взглянуть на мир по-иному — взглядом, не замутненным кровью. Мы летим в Капитолий на планолете — железная птица намного быстрее поезда. Просто так, без особого повода. Нас не ждет Эффи и не встречают репортеры. Некуда спешить. Снимаем номер в отеле под чужими именами. Обедаем в ресторане на первом этаже. Одеваемся настолько ярко, что сливаемся с разноцветной толпой, текущей по мощеным улицам непрерывным потоком, и идем гулять по столице. Никто не узнает нас в этих клоунских нарядах: все привыкли, что Генриетта Роу всегда в черном. Никаких вспышек камер, автографов и бестактных вопросов. Я приезжала в Капитолий так много раз, и у меня не было ни дня в запасе, чтобы посмотреть на него глазами обычного путешественника. Посчитать количество этажей в стеклянном небоскребе. Загадать желание и бросить монетку в фонтан на Центральной Площади. Заглянуть в исторический музей и, краем уха слушая рассказ экскурсовода, прикоснуться к прошлому, когда наш мир был намного больше. Прокатиться на такси по самым оживленным улицам города. Выпить кофе, сидя за маленьким столиком у окна, наблюдая за прохожими и воображая, чем живет каждый из них. Почувствовать себя частью толпы и потеряться в ней только для того, чтобы понять, что ты, в сущности, — никто. Пять. Услышать, как Хеймитч играет на рояле. Но только не на том старом, скрипяще-дребезжащем инструменте, что стоит у него в гостиной. Ментор срывает выступление какого-то всемирно известного музыканта и играет для меня в главном концертном зале Капитолия. Звуки фортепиано разносятся звонким эхом по просторному помещению, отталкиваются от стен и возвращаются на сцену. Музыка заполняет каждый уголок, каждое кресло и своего единственного слушателя. Шесть. Ощутить на губах соль из глубин океана. Мы едем на побережье. Хейм ведет машину, я открываю окно, высовываюсь по пояс и смотрю по сторонам. Долго вглядываюсь во влажно блестящую синеву, находя в ней небо, и солнце, и облака, и пролетающих чаек. Прыгаю со скалы и не боюсь разбиться. Лечу вниз так долго, что мне надоедает задерживать дыхание. Заплываю так далеко, что теряю из виду берег. Но это неважно, ведь Хеймитч рядом. Протягиваю к нему руки:  — Спасай. Нас накрывает волной, но за поцелуем мы не замечаем этого. Дыхания не хватает, занимаем его друг у друга. Соль выталкивает на поверхность и мы лежим на спине, любуясь ясным небом с редкими перьями облаков. Кажется, будто мы все еще под водой, будто над нами много-много метров соленого светло-прозрачного моря. Волна выносит нас на берег. Тело скользит на влажных камнях и снова скрывается в морской пене. Мы стоим на вершине скалы, и порывы ветра дают нам пощечины, словно пытаются напомнить о чем-то важном. Я раскидываю руки в стороны, Хеймитч крепко держит меня за талию и прижимает меня к себе.  — Следующее желание? — смеется он.  — Летать, — шепчу я. Семь. Знаю, что это невозможно. Люди — не птицы; у нас нет крыльев. Напарник только усмехается и, оставив меня в номере одну, пропадает куда-то на час. Вернувшись, закрывает мне глаза черной повязкой и ведет за собой.  — Ты же не боишься боли?  — Она всегда со мной, уже привыкла. Зрения нет, остальные чувства обострены до предела. Ментор стаскивает с меня рубашку и майку и просит сесть. Чуть наклоняюсь и обнимаю себя за плечи. Кто-то подходит сзади и завязывает мои волосы в высокий хвост, обнажая спину. Касается ее холодными пальцами в резиновых перчатках. Слышу шум голосов. Одни спрашивают, вторые отвечают, третьи спорят, кто-то кричит. Крошечная иголка впивается в тело со скоростью много тысяч раз в секунду. Кажется, кто-то вспарывает кожу и распиливает кость. Зверски больно, но я получаю удовольствие от этих ощущений. В них есть что-то новое: я предъявляю протест и бросаю вызов миру, сознательно отдавая предпочтение боли, даже когда у меня есть выбор. Мазохистка. Сумасшедшая. Хеймитч сжимает мою ладонь. Я верю ему. Наконец мне разрешают снять повязку с глаз. Слишком яркий свет, словно мы в операционной. Встаю с жесткого стула и, схватив рубашку, прикрываю грудь и живот. Спина горит огнем, к ней лучше не прикасаться. Стоящий рядом Хеймитч просит меня обернуться и взглянуть назад. Вижу свое отражение в высоком зеркале и моментально замечаю на спине огромное черное крыло, от плеча до поясницы. Одно, с правой стороны. Крыло падшего ангела с перьями подстреленной птицы. Другое — слева, на спине Хеймитча. Тот передергивает плечами и чуть морщится, но я вижу по глазам, что он доволен. Смотрю на него с немым изумлением. Тот поворачивается ко мне:  — Теперь у нас есть крылья, солнышко. Полетели? Восемь. Пройти через лес за оградой Дистрикта-12 и увидеть, что скрывается по ту сторону. Не возвращаемся так долго, что Китнисс и Пит думают, будто мы сбежали. За чащей — цветущий луг и широкая река с быстрым течением. Нарываю букет полевых цветов и собираю дикие плоды и ягоды, Хеймитч ловит кролика. Девять. Увидеть, как ментор охотится. Десять. Поужинать вдвоем вдали от всех. Одиннадцать. Рассказать матери, почему погиб отец, и попросить прощения. Не плакать. И не ждать, что чувство вины уйдет. Ночью остаться дома, лечь рядом с ней и крепко обнять. Двенадцать. Сохранить жизнь родителям. Дедушка дарит мне старинный серебряный медальон. Внутри — две черно-белые фотографии. Он и бабушка, еще совсем юные. Мама и папа в день их свадьбы.  — Не надо так о нас волноваться, Этти. Мы всегда будем рядом с тобой, что бы ни случилось. Я сгораю в крошечном пламени зажигалки, что подарил мне отец. Двенадцать. Сохранить их живыми хотя бы в своем сердце. Тринадцать. Попрощаться. Не вслух, конечно. Четырнадцать. Получить отсрочку. Пусть наше время не закончится хотя бы сегодня. Хеймитч останавливает все часы в доме.  — Что еще? Пятнадцать.  — Ты. Много тебя. До Жатвы остается один день; мы уходим в лес. Китнисс и Пит ищут нас, но мы прячемся от них и от всего остального мира. Сегодня нам ни до чего нет дела. Сегодня нас ни для кого нет. Я опускаюсь на мягкий изумрудный ковер и тяну за собой Хеймитча. Тот ложится не рядом, но прямо на меня. Шестнадцать. Почувствовать, как руки ментора скользят вверх по моим бедрам, приподнимая платье. Семнадцать. Ощутить прохладные прикосновения ветра к обнаженному телу. Восемнадцать. Расстегнуть последнюю пуговицу. Девятнадцать. Забыть, что я существую. Двадцать. Заполнить пустоту и обрести смысл. Двадцать один, два, три. Дышать. В унисон. Вдох-выдох. Из-за дерева за нами наблюдают волк и волчица. Двадцать четыре. Узнать, что старый друг больше не одинок. Я, Хеймитч, Китнисс и Пит стоим на огороженной веревками площадке. Искренне рада видеть Эффи, но та боится взглянуть в нашу сторону. Даже ее пожелание удачи звучит не так бодро, как всегда. Руки дрожат, и пальцы с идеальным маникюром долго не могут выудить из стеклянного шара бумажку с именем.  — Первый трибут из Дистрикта-12… Хочется, чтобы этот момент длился вечно. Хочется, чтобы он поскорее закончился.  — …Генриетта Роу. Вот и все. А дальше начинается сумасшествие. Общее, единогласное, будто все вокруг меня сговорились и лишь я одна по незнанию не принимаю в нем участия.  — Я вызываюсь добровольцем! Китнисс встает перед Эффи, закрыв меня собой. От Бряк, от Треда и отряда миротворцев, от Сноу, от поезда, что уже ждет нас на станции. Мысли путаются. Что? Как? Почему? Капитолийка изумленно смотрит на нас и приоткрывает рот, но из горла не выходит ни единого звука. Совсем как немой крик. Но время не ждет. Первый трибут избран, пора определить, кто станет его неверным союзником и заклятым другом. Бряк вытаскивает бумажку, медленно разворачивает ее перед микрофоном. Громкий шорох разлетается по площади. Китнисс пристально смотрит на Эбернети — тот кивает и отводит взгляд. Когда капитолийка зачитывает имя Хеймитча, дрогнувший голос и печально опущенные ресницы подсказывают мне, что, будь ее воля, она отправила бы на смерть Пита, но сохранила жизнь своему напарнику. Ты же терпеть его не можешь, Эффи, разве не так? Так, но нить, что связала их за эти двадцать пять лет, крепче любой ненависти и отвращения. Эвердин судорожно вздыхает, уже заранее зная, что произойдет дальше.  — Я вызываюсь добровольцем! Пит с решительной улыбкой подходит к Эффи и становится рядом с ней. Хеймитч пересекает сцену и присоединяется ко мне. Бряк повторяет имена трибутов и обнимает их за плечи. Люди на площади дружно подносят три пальца левой руки к губам и протягивают сжатую ладонь в нашу сторону, будто указывают на нас. Жест признательности и восхищения. А еще прощания. Мы поднимаем над головой сцепленные руки — я и Хеймитч, Пит и Китнисс. Жест Победителей. Нам не дают ни секунды на прощание с родными.  — Новые порядки, — зловеще усмехается Тред, крепко держа за запястья наших трибутов и таща их за собой в Дом Правосудия. Эффи берет за руку меня и Хеймитча, и мы идем следом. Я едва успеваю оглянуться на родителей. Нас заталкивают в бронированные машины с затемненными стеклами словно преступников. На вокзале — ни журналистов, ни камер, ни одного провожающего. Только белые мундиры кругом. На этот раз из Голодных Игр даже не пытаются сделать зрелище. Всем и так понятно, что это — обычная бойня. Кровавая, бесчеловечная бойня. Поезд гудит и резко, рывком трогается с места. Я слушаю стук колес, пытаясь поймать их четкий ритм, и смотрю в окно на покинутый дом. За ужином все дружно сохраняют молчание. Пит и Эффи сначала пытаются завести разговор, но под хмурыми взглядами Китнисс и Хеймитча быстро замолкают. Как только тарелки с десертом пустеют, мы расходимся по спальням: смотреть запись Жатвы решаем по приезде в Капитолий. Не могу уснуть, даже присутствие напарника не помогает.  — Все в порядке?  — Ты же знаешь, что нет.  — Знаю. Поезд стоит на станции, ожидая своей очереди на дозаправку. Спрыгиваю с подножки и иду навстречу ночи. Асфальт под ногами сменяется высокой травой. Раскаленный воздух давит на плечи, обещая скорую грозу. Странно, но облегчения не чувствую. Не от прогулки, а благодаря неожиданному поступку Китнисс. То ли я так уверовала в скорую смерть, то ли не могу выбросить из головы слова Плутарха. Может, Жатва и правда больше не имеет смысла, и на Арену отправятся все пятьдесят девять Победителей? Гудок. Едва запрыгиваю в вагон, как поезд набирает скорость и мчит дальше, разрезая ночную тьму. Проходя мимо вагона-гостиной слышу звуки работающего телевизора. Бросаю мимолетный взгляд в стеклянное окошко на двери и замираю на месте. С голубого экрана на меня смотрят темно-серые глаза Хеймитча. Приоткрываю дверь, вхожу и, прислонившись к косяку, слежу за происходящим на сцене. Или не так — слежу за ментором. В тот момент он был всего на год старше меня. Те же светлые волосы длиной до подбородка, сжатые в кулаки ладони, самоуверенная улыбка хищника — мне нет до вас дела, я все равно убью вас всех, — и ледяной взгляд. Только лицо мальчика, а не мужчины, и меж светлых бровей еще нет хмурой морщинки. Он всего лишь картинка, записанная на старую кассету, но даже так я чувствую исходящее от него ощущение опасности и силы. Смотрю его Игры от начала до конца, не отрывая взгляда от экрана. Я ведь знаю, что он победит, иначе его бы сейчас не было рядом со мной, — почему же у меня замирает сердце каждый раз, когда его ранят? Ощущение, будто это в мою плоть удар за ударом входит острый нож. Смешно, но я ревную, когда у него появляется союзница. Он не хочет поддаваться человеческим слабостям и проявлять привязанность, сострадание и милосердие, но природа берет свое. Теперь я знаю, какой кошмар снится напарнику, когда он нестерпимо больно сжимает мою руку во сне. Я готова наброситься на девушку из Одиннадцатого и вцепиться зубами ей в горло. Но острый ум не подводит Хеймитча даже в момент, когда тело уже бьется в предсмертных судорогах. После увиденного я знаю своего напарника на бесконечность лучше. Никакие его рассказы не могут сравниться с теми мыслями, что бродят в моей голове после увиденного. Теперь я знаю, за что Капитолий даже после стольких лет ненавидит его сильнее, чем меня.  — Не хотел, чтобы ты это видела.  — Что именно? Твою победу?  — Чудовище, в которое я превращаюсь в минуту опасности. Игры и Арена здесь ни при чем. Я всегда был таким.  — Я смотрела, как ты убиваешь детей ради меня.* Слышала крики. Ощущала их кровь, когда держала тебя за руку. Ты пообещал уничтожить мир и я верю, что ты это сделаешь. И я не против, Хейм, если ты еще этого не понял. Может, именно поэтому я с тобой.  — Ты самая необычная девушка, которую я встречал, — признается Хеймитч. И, немного подумав, добавляет:  — Я совсем не изменился?  — Ничуть, — посмеиваюсь я. — Такой же самоуверенный. Веришь, что можешь все.  — Я и могу. Ты же рядом.  — Что тогда заставляло тебя верить двадцать пять лет назад? — отчего-то мне очень не хочется узнать, что причиной была та, другая девушка.  — Просто я очень хотел жить. Утром меня будит стук дождевых капель о стекло. Прибываем в Капитолий. Команда подготовки, дружно прижимая кружевные платки к накрашенным глазам, забирает Китнисс и Пита прямо со станции. Я мысленно желаю Эвердин и Мелларку не утонуть в потоках слез. Вечером, по традиции, — Парад Трибутов. Пока с наших подопечных смывают прилипшую к юным телам пыль и грязь, Цинна и Порция демонстрируют нам их наряды. Я с восхищением смотрю, как черная ткань оживает, переливаясь всеми оттенками пламени.  — Как долго ты смотрел в огонь?  — Пока не погас последний уголек, — отвечает смущенный нашими похвалами парень. Команда подготовки еще занята, и Цинна предлагает помочь мне с прической и макияжем. Всегда разговорчивый стилист молчит и скоро я не выдерживаю. Необязательно ведь обсуждать Игры. Можно поговорит … Ну, например, о погоде.  — Цинна?  — Я в порядке.  — Неправда.  — Ты слишком хорошо меня знаешь, — вздыхает он.  — Я слишком хорошо знаю, что происходит. Нам всем несладко. И ты — не исключение.  — Дело не в этом, — он сокрушенно качает головой. — Мне ужасно жаль всех вас, но злюсь я, как ни странно, даже не на Президента, а на самого себя.  — Почему?  — Я беспомощен. Хочу стать частью восстания, хочу что-то значить. Но мне даже нечего предложить, нечего дать. Эскиз свадебного платья? Или вуаль со стразами? А может, туфли на каблуке? Писк моды, между прочим! Он поправляет последний завиток в моей замысловатой прическе и яростно отшвыривает в сторону гребень. Опирается руками на спинку моего кресла и, опустив голову, глубоко вздыхает. Я смотрю на него в зеркало. В нем что-то изменилось. Что-то сломалось. Словно парня вывернули наизнанку, обнажив хрупкую, беззащитную душу.  — Прости. Не знаю, что на меня нашло. Вскочив на ноги, огибаю кресло, подхожу к нему, хватаю за лацканы пиджака и заставляю посмотреть мне в глаза.  — Послушай, ты — самый талантливый и необыкновенный человек из всех, кого я знаю. Не такой, как остальные, но гораздо сильнее многих. Твое оружие ранит ничуть не хуже, чем самый острый нож.  — Листок бумаги и карандаш? — горько усмехается стилист.  — Да. Ты пронзаешь сердца людей насквозь, трогаешь их души, заставляешь увидеть скрытый смысл. Ты даешь им ничуть не меньше надежды, чем мы. Что стало бы со мной и Китнисс, наряди ты своих трибутов в шахтерские робы? Ты уже часть восстания. Часть нас.  — Спасибо, Генриетта.  — Я сама готова участвовать в Играх, только бы примерить тот пылающий костюм, ослепить зрителей его огненным сиянием и сорвать оглушительные овации, — шутливо ворчу я. Парень грустно улыбается и еле слышно произносит:  — Ну уж нет, хватит с меня лишиться одной Музы. На самом деле стилист подумал и обо мне: мое платье украшает такой же огненный пояс. Хеймитч нерешительно обнимает за талию и тут же опускает руку:  — Теперь ты опасна даже для меня. Наших трибутов гримируют так, что даже мы не сразу узнаем их, что уж говорить про зрителей. И снова они производят фурор, и снова становятся негласными звездами Открытия. Все внимание — только на них, и другие Дистрикты завидуют, волнуются и злятся. Даже ледяной взгляд Сноу теплеет, стоит ему с интересом взглянуть на Китнисс и Пита. Наверное, предвкушает головокружительный успех еще одного умело поставленного спектакля. Актеры же гордо смотрят вперед, делая вид, что не замечают, какое сногсшибательное впечатление произвели. В общем, вечер проходит нескучно. Когда церемония заканчивается, и трибуты возвращаются в Центр Подготовки — новое здание, специально построенное и оборудованное для Третьей Квартальной Бойни, — Хеймитч представляет их своим старым друзьям из Одиннадцатого. Китнисс переводит возмущенный взгляд с Эбернети на Рубаку, нагло сорвавшего с ее губ поцелуй, но оба лишь смеются. В лифте Джоанна демонстративно соблазняет Пита, жалуясь на своего горе-стилиста. Эвердин уже готова зарычать от ярости, но Мейсон успевает избежать мести: кабина останавливается на седьмом этаже, мы поднимаемся выше, на последний. Тем же вечером, несмотря на усталость, смотрим запись Жатвы. Не для того, чтобы познакомиться с другими трибутами — их мы уже видели на Церемонии Открытия, —, но чтобы лучше знать сильные и слабые стороны каждого из них. Брат и сестра из Первого, добровольцы из Второго, невозмутимые Бити и Вайресс, пара мало что соображающих наркоманов, Финник со своей сумасшедшей подругой, Джоанна — если бы Китнисс погибла, я повторила бы судьбу старой знакомой, став единственным победителем женского пола, — Цецелия, оставившая семью, Рубака. Все актеры, задействованные в спектакле, так или иначе запоминаются. Всех знают, всех любят. Со всеми жаль прощаться. Не мне — зрителям. Рейтинг программы-интервью, что ведет Цезарь, взлетит в этом году до небес. Количество дней, отведенных трибутам для подготовки, уменьшают до трех. Утром четвертого дня — демонстрация навыков и объявление результатов. Вечером пятого — интервью и торжественное прощание. Хеймитч велит Китнисс и Питу лучше присмотреться к каждому участнику и выбрать союзников. Парень согласно кивает, девушка произносит категоричное «нет». Нам не остается ничего, кроме как припугнуть ее, что если они останутся вдвоем, их уничтожат в первую очередь, хотя это и не совсем так. Каждый из Победителей знает, что происходит в его Дистрикте — видит беспорядки, слышит об ужесточении правил, ощущает запах восстания в сгустившемся тумане страха. Все они хотят либо остановить это и сделать шаг назад, к старому миру, либо найти в своих рядах настоящего лидера и идти за ним вперед и вперед, к новому миру — миру в полном смысле этого слова. Мы должны убедить всех, что Сойка-Пересмешница и есть тот самый лидер. Что за нее не жаль даже пожертвовать пожертвовать собой на Арене. И мы приступаем к делу. Пока трибуты тренируются и производят впечатление на будущих соперников не только внешним видом, но и умением постоять за себя, я и Хеймитч ищем союзников среди их менторов. Чтобы не вызывать лишних подозрений, не прячемся по углам, обсуждая таинственным шепотом наши планы, но, наоборот, плаваем на поверхности: собираем небольшую компанию и выходим в город. Держимся на виду: обедаем в открытом кафе, выпиваем в местных барах, разговариваем, делимся воспоминаниями, громко смеемся. «Выделываемся, как можем», — называет наше поведение Хеймитч. Мы быстро вырабатываем какое-то подобие тайного языка, на котором и объясняемся, пытаясь прийти к соглашению. Нам нужна поддержка не только на Арене, но и за кулисами. Тем временем Плутарх наблюдает за тренировками и ищет помощь среди Организаторов. Как Главный Распорядитель он имел право набрать новую команду помощников и воспользовался им, распределив основные обязанности между своими товарищами, заинтересованными в срыве Игр. Каждый вечер нам передают его отчет и указания, что делать дальше. Лео ненавязчиво общается с чиновниками и спонсорами, пытаясь выяснить, на кого можно будет положиться в чрезвычайной ситуации. Я со злорадством замечаю, что от извращенной жестокости Сноу устали даже его приспешники. Немногие, конечно, решаются перейти на сторону бунтарей, но нам нужны соратники везде, где можно и нельзя. В Штабе Игр и в Президентском Дворце, на передовой и в тылу. Мы стучим во все двери, и многие, пусть и неохотно, рано или поздно распахиваются под градом наших решительных ударов. Китнисс впечатляет остальных трибутов навыками стрельбы из лука и цепким умом, поэтому уже в конце первого дня во время общего ужина к нам по очереди подходит почти половина трибутов с предложением заключить союз. Эвердин выбирает гениев из Дистрикта-3. Пит в ответ только качает головой.  — Тогда никого, — огрызается девушка. Мы до последнего тянем с ответом, пока в голову не приходит вполне логичная мысль: почему бы не сделать так, как мы поступаем всегда? В глаза говорить одно, за спиной творить совершенно противоположное? И я, с согласия напарника, заключаю союзы без ведома Китнисс. Так же, как и в случае с менторами, мы собираем компании трибутов, кроме профи Первого и Второго, так как на них рассчитывать точно не приходится, по три-четыре человека и идем гулять на Главную Площадь. Делаем вид, что соскучились по друзьям и просто хотим пообщаться, а сами обрисовываем им сложившуюся ситуацию и вырабатываем план действий. Прежде всего, радостно сообщаем, что Сноу в любом случае убьет нас всех и бежать к нему с доносом не имеет смысла. Мы все в одной лодке, мы все соучастники. В лучшем случае предателя будут судить в одиночку, в худшем — вместе с менторами и семьей. А потому несогласных мы просим сразу отказаться и уйти. Удивительно, но остаются все. Одни уже успели попрощаться с жизнью, другие, напротив, хотят напоследок отомстить Капитолию за издевательства. Первых следует уговорить погибнуть в правильный момент, вторых, как и часть Организаторов, подготовить все изнутри и обеспечить нам доступ к Арене, когда пробьет нужный час. Китнисс не доверяет никому, кроме Пита, и убьет всех, кто приблизится к ним хоть на шаг. Единственный выход — не оставить ей выбора. Дать неуловимо-тонкий намек, что это уже не предложение, но приказ. Что мы сами подослали к ней конкретного человека с такой же конкретной целью. Только как? Неожиданно на помощь приходит Эффи, загоревшаяся идеей дать каждому из нас какой-то отличительный знак со скрытым смыслом, вроде броши Китнисс. У нее — новый золотистый парик, Хеймитчу достается браслет из золотых язычков пламени, мне — кольцо, а Питу — медальон на длинной цепочке. Мы с ментором уже знаем, как стоит распорядиться подарками. Три дня пролетают быстро, но и мы не отстаем, успев сделать очень много, пусть результаты пока и не видны. Наступает время продемонстрировать полученные навыки Организаторам. Китнисс вешает Сенеку Крейна, Пит рисует портрет Руты в венке из белых цветов. Эффи расстраивается, Хеймитч сердится. Только для вида, ведь все понимают, что это конец. Мосты сожжены, и назад пути нет. Нечего терять. Наступает день интервью. Сегодня вечером Победители разыграют каждый свою карту, чтобы попытаться остановить поезд смерти, несущийся прямо на них. Все ведут собственную игру, и я готова поаплодировать каждому, кто осознает, что на самом деле значит Третья Квартальная Бойня. К моменту, когда на сцену должна выйти Китнисс, зал бьется в истерике. Особо впечатлительные лежат в обмороке, большинство рыдает, забыв о макияже, самые стойкие требуют отмены Игр. Мы стоим за кулисами, не спуская глаз с экрана. Хеймитч довольно улыбается, я чувствую нарастающую тревогу. Уж слишком много нитей сплелось в одном клубке. Просто так его теперь не распутать. Увидев, что Цинна сделал с одним из свадебных платьев, в которое Президент приказал ему нарядить Китнисс, я в ужасе закрываю глаза. Что же ты натворил, друг? Стилист поднимается со своего места и, сохраняя железное спокойствие, с безмятежной улыбкой на лице машет зрителям.  — Зачем? — спрашиваю саму себя в попытке найти оправдание столь неразумному поступку.  — Каждый выражает протест, как может, — отвечает Хеймитч. Но «признание» Мелларка заставляет меня на время забыть о судьбе стилиста и вновь обратиться в слух. Просто поражаюсь, как этому парню удается нащупать самое больное место публики и со всей силы всадить туда нож? В зале и за кулисами творится черт знает что, и память сохраняет лишь отдельные картинки и образы. Фликермен тщетно пытается успокоить обезумевшую толпу, но получается плохо. Звуки гимна оглушают всех. Победители выстраиваются на широком пьедестале за спиной Цезаря и берутся за руки. Живая, неразрывная цепь. Хрупкая, но сильная. Экраны отключаются слишком поздно. Ворота, через которые в наш мир вновь ворвутся Темные Времена, распахнуты. Призыв увиден, услышан и понят. Нас делят по Дистриктам — трибуты, менторы, стилисты, — и под конвоем отправляют каждого на свой этаж. Китнисс и Пит отправляются наверх первыми, мы за ними. Не говорим ни слова. Нечего сказать. Нехорошее предчувствие царапает меня изнутри острыми коготками. Игры не отменят, но и резонанс, вызванный сегодняшним интервью, просто так не исчезнет. И тем не менее, нам пора прощаться. Эффи по очереди обнимает девушку и парня и, поминутно всхлипывая, просит у них прощения. Только теперь, вспомнив церемонию Жатвы прошлого года, я понимаю, что терзающее капитолийку чувство вины ничуть не меньше нашего. Хеймитч в присущей ему грубоватой манере желает им удачи.  — Помните, кто ваш настоящий враг. Эвердин обнимает его и шепчет что-то неразборчивое. Мужчина кивает и уходит, ни разу не обернувшись. Наступает моя очередь. Питу — короткое объятие и тихое «спасибо». Китнисс — вопрос, что витал в воздухе между нами со дня Жатвы.  — Почему?  — Такова цена. Ты же сама говорила, что в этом мире надо платить за все.  — Быстро учишься.  — У меня хорошие наставники. Она обнимает меня чуть крепче, а я не отпускаю ее чуть дольше, чем заслуживают того наши непростые отношения. Ни один из нас так и не произнес того самого «прощай». Они верят, что будет что-то еще. Мы это знаем наверняка. Ряды повстанцев несут первые потери: рано утром приходит сообщение об убийстве Цинны. Музы лишились своего Творца — и какой теперь в них смысл?